Ланской взял конверты, сунул их во внутренний карман пальто.

— Ладно, так уж и быть, схожу к капитану, передам. Всё равно у него чай обещанный, да и поговорить надо. А вам, Иван Павлович, советую отдыхать. Ночь на носу, а у вас лицо — как у покойника.

— Спасибо, утешили, — усмехнулся доктор.

— Вы уж не обижайтесь, что есть, — ответил Ланской. — Отдохнуть и в самом деле вам не помешает.

— Да, вы правы. Скорее бы уже доплыли.

— Это верно. Все устали, — кивнул Ланской.

Он сделал шаг, зацепился ногой за скобу трапа, неловко взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, — и конверты веером рассыпались по палубе. Серые, жёлтые, один в синей клетчатой бумаге — странный такой, не почтовый.

— Чёрт! — выругался Ланской, нагибаясь. — Вот ведь растяпа! Опять тут фонарь не повесили, темно, как в… в общем, темно.

— Да вот же фонарь, Петр Савельевич, висит.

— Да разве то фонарь? Ерунда какая-то! Светлячки и то больше света дают! Вы уж простите, Иван Павлович… Руки-крюки, а голова не варит совсем.

— Да ничего страшного, — доктор присел на корточки, помогая собрать. — Вон один под леер укатился. Сейчас…

Они быстро, молча, собрали письма. Ланской торопливо запихал их обратно в карман, пересчитал на глаз, кивнул:

— Все, кажется. Спасибо, голубчик. Выручили.

— Не за что.

— Ладно, — Ланской запахнул пальто. — Пойду. Бурову передам, а сам — баиньки. Устал, как собака. Спокойной ночи, Иван Павлович.

— Спокойной ночи, Петр Савельевич.

— Не задерживайтесь тут, холодает.

— Я не долго, посмотрю только на воду немного, да пойду.

— И правильно.

Ланской развернулся и быстро зашагал к капитанской каюте, не оглядываясь. Шаги его гулко отдавались в пустом коридоре, потом стихли за поворотом.

Иван Павлович остался один.

Он постоял у фальшборта, глядя на туман. В голове шумело, мысли путались. Что-то было не так. Что-то важное, что крутилось рядом, но никак не давалось в руки.

Он уже собрался уходить, как вдруг взгляд упал под лавочку — ту самую, у переборки, где они стояли. В колеблющемся свете керосинового фонаря что-то белело. Прямоугольное.

Конверт.

Иван Павлович нагнулся, достал. Синяя клетчатая бумага, не заклеен, клапан просто сунут внутрь. Ни адреса, ни марки, ни имени отправителя. Только посередине — тушью, аккуратным, чуть старомодным почерком: «Лису».

Доктор повертел конверт в руках. Лису. Это что такое. Фамилия что ли? Или кличка? Лис? Лиса? Может, псевдоним?

Иван Павлович некоторое время поколебался, потом все же осторожно приоткрыл клапан, заглянул внутрь. Там лежал сложенный вчетверо листок тонкой, почти папиросной бумаги, исписанный мелким, бисерным почерком.

Чужие письма читать нехорошо. Но как узнать кому оно предназначено? Да и бумага необычная.

«Такая, что легко после прочтения сжечь, не оставив пепла», — вдруг подумал Иван Павлович. И никаких имен, только кличка. «Лису». Нет, тут явно что-то не то.

Иван Павлович достал лист, прочитал.

Центр — Лису. По прочтению — уничтожить.

С докладом вашим ознакомлены. Операция в отношении американского инженера Симмонса признана успешной. Ваши опасения, как показала проверка, полностью подтвердились — Симмонс действительно подписал с большевиками долгосрочный контракт и намеревался передать им технологии пароходостроения, включая военные разработки. Переход опытного специалиста на сторону противника был недопустим. Проявленная вами инициатива по его устранению одобрена Центром.

Далее. Контакты поддерживайте через обычные каналы. Все материалы по операции уничтожьте.

В Нижнем Новгороде вас встретит «Глухарь» на площади Народного Единства, у фонтана, ровно в полдень. Время подтверждено. Пароль: «Смоленск не сдаётся». Отзыв: «Смоленск стоит». Передаст дальнейшие инструкции и поддельные документы на имя, которое вы уже знаете.

С наступающим, Лис. КОМУЧ не сдаётся. Действуйте.

Центр

Иван Павлович дочитал до конца. Перечитал ещё раз — медленно, вчитываясь в каждое слово. И невольно поежился. Вот ведь… шпионские интриги! Неожиданный поворот всего случившегося.

Кому адресовано письмо — неизвестно. Какой-то Лис. Человек, который убил американца.

И этот человек — здесь, на пароходе. Среди пассажиров.

«Или среди команды», — невольно подумал Иван Павлович.

— Вот ведь черт! — доктор тут же спрятал письмо — нельзя, чтобы его кто-то увидел.

Потом зашел за угол, не сдержался и перечитал в третий раз, уже аналитически, отбрасывая эмоции.

«Очень интересно. Лис… И убийство Симмонса. Значит, американца не просто так отравили, не из-за ревности или каких-то других бытовых пустяков. А из-за политического дела. Устранили человека, который должен был помочь нам своими разработками и инженерными мыслями».

Иван Павлович спрятал письмо обратно в конверт, засунул во внутренний карман пиджака. Нужно было срочно найти Бурова.

Иван Павлович поднялся наверх и постучал в капитанскую каюту.

— Войдите! — тут же ответил капитан.

Доктор открыл дверь.

— Иван Павлович, вы весьма вовремя! Мы тут как раз чай сели пить!

За столом, подперев щеку рукой, сидел Ланской. Перед ним стоял стакан с чаем, давно остывшим — Петр Савельевич, видимо, уже успел рассказать всё, что считал нужным, и теперь мирно беседовал с капитаном.

Иван Павлович сел, принял из рук капитана горячий стакан в подстаканнике, отхлебнул. Чай был крепкий, сладкий — Буров явно не жалел сахара.

— Степан Лукич, у меня к вам разговор. И к вам, Петр Савельевич, тоже.

Буров поднял бровь, отставил свой стакан.

— Что-то случилось?

— Да. — Доктор достал из внутреннего кармана синий клетчатый конверт, положил на стол. — Тут буквально десять минут назад бакенщик подплывал — письма передать.

— Ну, — кивнул капитан. — Петр Савельевич мне рассказал. И даже пачку писем этих самых и передал. Завтра с утра раздам всем адресатам.

— Да я чисто случайно там оказался, — улыбнулся Ланской. — Шел, а тут бакенщик этот попросил передать письма. Ну я и согласился. А что такого?

— Дело в другом. Вот этот конверт выпал из пачки, когда Петр Савельевич споткнулся. Закатился под лавочку. Я нашёл уже после того, как вы ушли.

Ланской выпрямился на стуле, лицо его стало настороженным.

— Я вроде все письма собрал, — сказал он.

— Одно не заметили, — ответил Иван Павлович. — Темно было.

— Ну хорошо, — кивнул капитан, не понимая к чему клонит гость. — Давайте и его передам.

Буров взял конверт, повертел в руках. Прочитал надпись: «Лису».

— Странное какое-то, ни адреса, ни фамилии. Лису. Фамилия такая что ли? Или кличка?

— Прочитайте, — сказал Иван Павлович. — Только тихо.

Капитан вынул листок, развернул. Пока он читал, лицо его медленно каменело. Ланской заглядывал через плечо, но Буров отодвинулся, дочитал сам. Потом молча протянул письмо Ланскому.

Тот пробежал глазами, и брови его поползли вверх.

— Ну и ну… — выдохнул он. — Вот это номер.

— Я надеюсь вы понимаете, что это должно быть предельно конфиденциально и остаться меду нами? — произнес доктор. — До тех пор, пока мы не поймаем этого шпиона и вредителя.

— Конечно! — кивнул капитан. И спросил: — Так значит это все же не Ермилин?

— Не он. Его просто подставили, пытаясь отвести подозрение и запутать наше расследование.

— М-да… — задумчиво протянул Буров. И вдруг всполошился. — Постой, а другие письма? Что, если там еще такие есть?

Капитан схватил пачку конвертов, принялся просматривать их. Одно за другим.

— Так-с… «Горьковская обл., г. Нижний Новгород, ул. Рождественская, д. 12, Скворцовой А. Н.». «Владимирская обл., г. Ковров, завод им. Лейтенанта Шмидта, ОТК, Трофимову П. Р.». Не то, все не то.

— Вряд ли там будет что-то еще, — ответил Иван Павлович. — В одном письме все сказано.

— Верно, — нахмурился Буров. — Что же делать?

— Вот это и нужно сейчас решить, — ответил Иван Павлович, вновь, уже в который раз, перечитав письмо. — Понятно, что информацию об этом нужно передать соответствующим органам. Какой-то план придумать бы…

Ланской поставил пустой стакан на стол, крякнул.

— Значит, так. У нас есть письмо, есть место встречи, есть время. Полдень. Площадь Народного Единства, фонтан. И есть человек, который туда придёт. Лис.

— Не придет, — поправил его Иван Павлович. — Письмо то у нас. Кстати, а как вообще предполагалось, что письмо придет получателю?

— Хороший вопрос, — кивнул Ланской.

— Значит письмо должны были вручит непосредственно самому Лису.

— Но не получилось, — добавил Ланской. — Их опередил я, оказавшись не в том месте и не в тот час. Возможно, я спугнул этого самого Лиса.

— Это тебе еще повезло, — кивнул Буров. — Мог ведь и на том свете оказаться. Как видим, Лис этот легко с людьми расправляется — американца отравил, Ермилина убил.

— Значит, Лис не в курсе встречи, — начал вслух рассуждать Иван Павлович. — Но ведь это и не важно.

— Почему?

— Потому что на этого самого Лиса можно выйти через Глухаря. Сейчас самое главное предупредить органы. А они уж и возьмут его.

— Только как вот предупредить? — хмуро спросил Буров. — Мы стоим. Лопасти сломаны. А Нижний — в двух днях ходу, не меньше. Даже если к утру починимся — когда придём? Послезавтра утром? В полдень мы будем только в Балахне, а то и в Сормове.

Иван Павлович похолодел.

— Значит, Глухарь придёт на площадь, а мы будем в сотне вёрст от него.

В каюте повисла тяжёлая тишина.

— Нужно предупредить, — сказал Иван Павлович. — Телеграммой. В Нижний. В портовую милицию, в ОГПУ.

— Телеграммой? — усмехнулся Буров. — С парохода? У нас рация только до ближайшей пристани бьёт. А ближайшая — Кинешма. Да и та в пяти часах ходу, не меньше.

— А если вёслами? — спросил Ланской.

— Вёслами? — капитан посмотрел на него, как на сумасшедшего. — На шлюпке? Да вы представляете, сколько до Кинешмы? Вёрст двадцать, не меньше. Против течения? Да мы к утру не доплывём! А к утру, может, и лопасти починят.

— Тогда надо чинить быстрее, — твёрдо сказал Иван Павлович. — И идти на всех парах.

— А если к утру не починят? — Ланской развёл руками.

— У нас запасные лопасти есть, но крепления — старая история. Их подгонять надо, каждый болт.

— Буров заходил по каюте, заложив руки за спину.

— Будем надеяться, что починят, а там…

— А там — телеграф, — закончил Иван Павлович. — Доберемся до туда — я пошлю телеграмму куда нужно.

— Значит, остаётся одно — чинить колёса, — произнес Буров.

— И молиться, чтобы успеть, — тихо добавил Иван Павлович.

Ланской промолчал.

* * *

Иван Павлович уже взялся за дверную ручку, собираясь идти к себе в каюту, как вдруг замер и обернулся.

— Степан Лукич, постойте. А мы ведь самого главного не обсудили.

Буров вопросительно поднял бровь.

— Чего ещё?

— «КОМУЧ не сдается», вот эта вот подпись в конце, — доктор вернулся к столу, тронул пальцем письмо. — Что за КОМУЧ такой? Вы случаем не знаете?

— Знаю, наслышан. Кое-что рассказывали, правда по секрету. КОМУЧ — это Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания. Образовался он в восемнадцатом году, в Самаре. Когда Чехословацкий корпус поднял мятеж и занял город.

— Я слышал про этот мятеж, — кивнул Иван Павлович. — Эшелоны с чехами растянулись по всей Транссибирской магистрали.

— Вот-вот, — Буров достал кисет, но курить не стал, только помял в пальцах. — Так вот. Чехи взяли Самару, и тут же объявились всякие… бывшие депутаты Учредительного собрания, эсеры в основном. Они и сформировали КОМУЧ. Сами себя назвали всероссийским правительством.

— И всерьёз претендовали на власть? — спросил Иван Павлович.

— А как же! — усмехнулся капитан. — У них даже своя армия была — Народная. И золотой запас они захватили. В августе восемнадцатого, когда Казань взяли. Весь золотой запас Российской империи перевезли сначала в Самару, потом в Уфу, а оттуда в Омск, к Колчаку.

— Так они с Колчаком были заодно? — уточнил Ланской.

— Не совсем, — покачал головой Буров. — Сначала враждовали. У них было Временное Сибирское правительство в Омске, а тут КОМУЧ со своей амбицией. Потом, правда, объединились, создали Уфимскую директорию. Но ненадолго. Колчак их разогнал и сам власть взял.

— А сейчас что с ними?

— В упадке, если можно так выразиться, — улыбнулся Буров. — Причин много. Во-первых, крестьяне их невзлюбили. Мобилизация в Народную армию была жестокая — дезертиров расстреливали. Плюс помещикам землю обещали вернуть. Мужикам это, сами понимаете, не понравилось. Во-вторых, рабочие. КОМУЧ вернул старых хозяев на заводы, дисциплину закрутил. В-третьих, сами эсеры между собой грызлись. Ну и чехи их подвели — вышли из борьбы, устали воевать. В общем, к октябрю восемнадцатого КОМУЧ пал. Самару большевики обратно взяли.

— А куда они делись? — спросил Ланской.

— Кто в эмиграцию, кто в подполье ушёл, — Буров пожал плечами. — Видимо, часть и сейчас орудует. Как этот ваш Лис.

— Не мой, — поморщился Иван Павлович. — Общий.

— Так я и говорю, — кивнул капитан. — Значит, письмо от них. Центр — это, скорее всего, кто-то из заграницы. Или из тех, кто в России прячется.

— И они охотятся за советскими специалистами, — добавил доктор. — Убивают тех, кто мог бы помочь нашей промышленности.

— Выходит, так, — Буров тяжело вздохнул. — Американец им поперёк горла встал. Хороший инженер — значит, угроза. Его убрали.

* * *

Иван Павлович и Ланской вышли от капитана вместе. Коридор был пуст, керосиновые лампы горели тускло, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Где-то внизу, в машинном отделении, уже стучали молотки — механики взялись за ремонт.

Ланской шёл медленно, заложив руки за спину. Иван Павлович — рядом, погружённый в свои мысли.

— Иван Павлович, — негромко начал Петр Савельевич, не глядя на спутника. — Постой, не спеши так.

Доктор остановился.

— Вы человек умный, проницательный, — произнес Ланской. — И рассудительный, эмоции ставящий не в приоритет.

— Я не понимаю, к чему вы, Петр Савельевич, — осторожно ответил доктор.

— Я к тому, что никому доверять сейчас нельзя. Особенно в таком деле. Особенно когда речь идёт о шпионах, подполье и КОМУЧе. Ситуация вон как повернулась. Мы думали тут какие-то мелкие разборки, а оказалось… да вы и сами поняли, что большая игра.

Иван Павлович покосился на него, но ничего не сказал.

— Письмо, — продолжал Ланской, понизив голос почти до шёпота. — Оно адресовано Лису. Мы гадаем, кто это может быть. Перебираем пассажиров, команду… А что если Лис — это кто-то из тех, кому мы доверяем больше всех?

— Вы о ком? — напрямик спросил доктор.

Ланской остановился, огляделся по сторонам, потом взял Ивана Павловича под локоть и отвёл в нишу, где не было фонарей.

— Послушайте меня внимательно. Я не утверждаю. Я просто рассуждаю вслух. И все это — всего лишь предположение, поэтому прошу отнестись к нему без лишних эмоций. Но… откуда Буров так много знает про КОМУЧ? В мельчайших подробностях. Про Самару, про золотой запас, про Уфимскую директорию. Про то, как крестьяне невзлюбили, как рабочих закрутили. Он же капитан, а не историк. Откуда такие сведения?

— Мог читать, — пожал плечами Иван Павлович. — Газеты, книги. Люди интересуются.

— Люди интересуются, да. Но не до таких подробностей.

Иван Павлович посмотрел на коллегу долгим, тяжёлым взглядом.

— Буров? Вы сами в это верите, Петр Савельевич?

— Я ни во что не верю, — ответил тот устало. — Я просто думаю, размышляю.

Иван Павлович покачал головой.

— Нет, Петр Савельевич. Не убедили вы меня.

Ланской поднял бровь.

— Зачем Бурову всё это? Зачем ему убивать американца, который должен был помогать нам? Зачем ему топить собственное судно, ломать машину, портить лопасти? Он капитан. «Амазонка» — его дом, его гордость. Какой смысл разрушать то, чему посвятил жизнь?

— Смысл есть, если он работает на кого-то, — возразил Ланской. — Например… Бурову заплатили. Или если он сам — из тех, кто ненавидит советскую власть.

— Слишком сложно, — отрезал доктор. — И слишком рискованно. Буров — человек прямой, без подоплёки. Я таких видал. Он бы не стал играть в шпионские игры. Не его это.

— А чьё? — спросил Ланской, глядя в упор.

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович. — Но и огульно подозревать всякого, кто много знает о Гражданской войне, — глупость. Вы, кстати, тоже немало о ней рассказывали. И про Царицын, и про госпиталь.

Ланской усмехнулся.

— Вот именно, Иван Павлович. Я — тоже. И старпом Мещеряков. И комдив Семенюк. И комиссар Ратников. И Праскухин. И эти коммивояжёры. И Якименко с товарищами. И Лена. И даже вдова Ермолина. Под подозрением могут оказаться многие.

— Слишком многие, — устало сказал доктор.

— Потому что Лис — один из нас, — тихо добавил Ланской. — И пока мы не узнаем, кто это, доверять нельзя никому.

Он вздохнул, запахнул пальто.

— Ладно. Идите в каюту, Иван Павлович. А я покурю, голова от этого письма совсем кругом. Иван Павлович, вы про Бурова близко к сердцу не воспринимайте, я просто предположил.

— Понимаю.

— Время сейчас такое, неспокойное.