Странная смерть Ермилина, конечно же, вызвала на «Амазонке» новую волну слухов… Однако же, уныния это не вызвало — машину починили, судно ходко шло вниз по реке, гребное колесо весело пенило воду. Уже скоро и Нижний, конец затянувшегося несчастливого рейса. Две смерти! Один — пропавший без вести. Было от чего хмуриться капитану!
Что касаемо пассажиров, то все они дружно высыпали на палубу, наплевав на карантин. Тем более, погода тому способствовала — было хоть и холодно, однако же, солнечно, ясно. Да — ветер, да — не повезло некоторым… но, ведь сейчас-то шли на всех парах! Плыли. Наконец-то! Наконец…
Буров с Иваном Павловичем пришли к соглашению — никого с палубы не гнать, а все карантинные меры… нет, не отменить, но сильно ослабить. Пусть люди гуляют, радуются хорошей погоде и скорому окончанию пути… и не думают ни о чем худом!
Вдова, да, рыдала, но как-то быстро успокоилась, и даже теперь не грозила последствиями ни доктору, ни капитану. Хотя, поначалу кричала, что «залечили», но… Нашелся утешитель, сутулый интеллигент в длинном пальто, с пенсне и с седоватой бородкой. Вообще-то, он вместе с гражданином Лобзиковым и покойным Ермилиным был посажен под замок, но Степан Лукич, как только починили машину, велел выпустить «инсургентов». Звали интеллигента… А, впрочем, Иван Павлович уже и позабыл, как! Не до того было. От всех налившихся проблем просто голова шла кругом! Ну да очень скоро все должно было закончиться — Нижний! А там пусть следствие разбирается. Правда, даже в этом случае сесть на первый же московский поезд вряд ли удастся — придется давать показания. Убийство и… самоубийство — не шутки! Еще и пропавший без вести Николаев… Жаль Бурова. Уж на нем-то все инстанции оттопчутся по полной! Увы…
На реке царила атмосфера умиротворения и спокойствия. Прогуливающиеся по палубе пассажиры любовались живописные берегами, окрашенными в золотистые, багряные и оранжевые тона. Деревья — берёзы и дубы, клены и липы — сбрасывали листву, покрывая берег ковром из опавших листьев. В спокойной глади реки отражались осенняя листва и небо. Витающая в воздухе тишина и мягкие переходы самых разных оттенков создавали особую благостность, присущую только этому времени года, сочетавшего мягкую красоту увядающей природы, холодные отблески света и некое внутреннее спокойствие.
Работала машина. Пенили воду лопасти…
— А хорошо идем! — опершись на перила, повернулся к доктору Якименко. — Узлов, наверное, десять чешем! Боюсь, как бы картуз в воду не сдуло.
— Картуз… — искоса глянув на парня, доктор покачал головой. — Так… ты ж, Ефим, без картуза нынче!
— Вот потому и на надел! — подняв воротник тужурки, хрипловато рассмеялся рабочий. — Этак завтра уже и в Нижнем будем. Как думаете, капитан в Сормове не причалит?
— Нет, — Иван Павлович дернул шеей. — В расписании только одна остановка — Нижний Новгород! Конечная. Тем более, некогда уже никуда заходить.
— Да уж, да уж, — закуривая, покивал Ефим.
— Холодновато что-то… — поежившись, доктор поплотней запахнул пальто. — Пойду… Больных гляну да раненого.
После обхода, Иван Павлович скрылся в своей каюте. Обогреться, да собраться с мыслями. Тем более, что Ланской только что отправился в салон, куда звал и коллегу, да тот отмахнулся. Слишком уж суетно все в последнее время стало! Впрочем, суетно — это даже не то слово.
Сняв ботинки и пиджак, доктор завалился на койку.
Итак, что же, получается, дело раскрыто, Ермилин убил Джеффа Симмонса? Зачем? Кто знает? А, может, и не убивал, может, пузырек ему подбросили? Те, кто заходил навещать… А кто заходил? Да не так уж и много! И, наверное, всех их стоит проверить… Хотя, времени-то уже и нету! Сколько еще до Нижнего — сутки или чуть больше? Ну да, завтра Балахна, Сормово… а потом уж и Нижний.
В дверь послышался стук, вовсе не похожий на четкий требовательный стук капитана или старпома.
Иван Павлович уселся на койку:
— Да, войдите!
— Можно, да?
В каюту вошла Леночка, все в том же темно-голубом платье с матросским воротничком. Поверх была накинута тужурка. Темно-рыжие локоны девушки растрепались, красивое юное лицо выражало некую озабоченность, но глаза смотрели спокойно, по-деловому.
— Прошу же, прошу!
Доктор галантно помог гостье снять тужурку, повесил в платяной шкаф, заполненный носильными вещами, в основном принадлежавшими Ланскому. Какие-то пиджачки, толстовки, куртки…
— Ох, Петр Савельевич… И не лень же за собой все это таскать! Ну-с… — повернувшись, Иван Павлович указал на стул. — Как говорится — силь-ву-пле! Садитесь, пожалуйста.
Усевшись, журналисточка вытащила из сумочки блокнот, положила на стол:
— Мы с вами вчера про фотографии говорили… Так вот, я примерно восстановила, что да где Джефф снимал…
— Ну-ка, ну-ка! — придвинув второй стул, заинтересованно протянул доктор. — Крайне любопытно глянуть.
— Вот, смотрите, — Леночка раскрыла блокнот. — Сначала мы пошли по верхней палубе. Джефф фотографировал Волгу, берега… ну, пейзажи… Там люди еще в кадре попадались, для оживления, что ли… У борта четверо стояли — ваш коллега, усач в тужурке, еще кто-то… и еще военный, с шашкой — Семенюк. Ну, комдив наш. Они обернулись на звук автора… Но, Джефф попросил не оборачиваться, мол, так для кадра нужно. Я перевела — английский немного знаю, на рабфаке учусь… заочно. Скоро уже и заканчиваю!
— По специальности «журналистика»? — улыбнулся Иван Павлович.
— Ну да… И еще факультативно — история искусств.
— Славно! Так, что еще наснимал бедняга Джефф?
— Да уж… бедняга! — Леночка поежилась и, пересилив себя, продолжала, заглядывая в блокнот. — Потом мы матросов фотографировали… вахтенных, потом — пароход… гребное колесо, надстройки… Джефф еще смеялся, шутил — мол, как будто мы на Миссури! Как будто никуда и не уезжал. Ну, так пароход-то американский, точь-в-точь… Да! Рыбаков мы еще сняли! Там много народу было. И Савелий Помозов, коммивояжер, и сосед его, и рабочие. Эти еще, черти приставучие — Федька Коноплев с Трегубовичем…
Тут девушка запнулась и неожиданно покраснела:
— Иван Павлович, вы не думайте, я им повода не давала!
— Да я и не думаю…
Доктор махнул рукой и тут же подумал, что о том куске ткани можно будет расспросить того же Помозова… Впрочем, нет, лучше — задержанного Ферапонтова! Надежней. Помозов может и проговориться, разболтать — снова пойдут слухи… А Буров и без того волнуется! Ферапонтов же прекрасно знает мануфактурный ассортимент, и не разболтает — некому! Разве что вахтенному, что приносит пищу… Ну, да того строго-настрого предупредить, чтоб, если что, держал язык за зубами.
— Вот, кто рыбу поймал, я не помню, — между тем, продолжала журналистка. — Кто-то из матросов. Судака, кажется. Огромный такой судачище!
Судак… Ну да фотопластинки явно не из-за судака выбросили.
— Иван Павлович… здесь вот у меня прочерки и знаки вопросов… — хлопнув пушистыми ресницами, пояснила Лена. — То есть, эти кадры до конца не восстановлены. Кто конкретно был, кто где стоял и что делал — это я еще расспрашивать буду. У тех, кто там был… Вот, хоть у коллеги вашего и прочих — вдруг да что вспомнят? Ну, чтоб подробно. Раз уж вы просили… Это ведь все для расследования, да?
Доктор помолчал, и девушка неожиданно улыбнулась:
— Ах, Иван Павлович, не хотите — не отвечайте. Но, я же не дура, я же все понимаю. И рот буду держать на замке! Вот так…
Леночка приложила ладони к щечкам и прикрыла пальцами губы.
Распахнулась дверь, и в каюту вошел Ланской. Увидев Леночку, Петр Савельевич всплеснул руками и присвистнул:
— Воркуете? Почему-то не удивлен! Хорошо, хорошо… Покидаю! Только вот папиросы возьму — кончились…
— Петр Савельевич! — приподнявшись, доктор закричал уже в спину коллеге. — Да вовсе мы не…
— Вот! — журналистка развела руками. — Теперь и про вас будут судачить! Вернее — про нас… Эти дураки возревнуют… Вот, честно! Как будто у нас царский режим! Мещанство какое-то! Как будто мужчина и женщина не могут по-деловому что-то обсуждать! Ох, Иван Павлович… вы ведь еще и женаты, кажется…
— Успокойтесь, Лена! — доктор взял девушку за руку… и посчитал пульс. — Да уж, разволновались… А напрасно! Петр Савельевич, я вас уверяю, никому ничего не скажет. Не такой это человек!
— Вы думаете?
— Уверен!
— Тогда ладно… — убрав блокнот, журналистка поднялась на ноги. — Пойду дальше работать… помогать.
— Постойте-ка! — вскочив, Иван Павлович схватил девушку за руку. — Самое главное чуть не забыл. Это ведь может быть опасно! Все ваши расспросы… А вдруг спросят — зачем вам все это знать?
— Ну-у, Иван Павлови-ич! — расхохоталась Леночка. — Я ж вам говорю — я не дура! Давно уже все продумала. Я за Джеффом хвостом таскалась. Училась фотографировать, выстраивать кадр. Все видели! Вот и сейчас скажу — мол, вот, теперь восстанавливаю. Делаю, как в кино — раскадровку. Что б построение кадра понять!
— Ну, хоть так… — доктор развел руками.
И впрямь, не дурочка! Не гениально, конечно, но… вполне даже пойдет. Третий сорт — не брак… Как, верно, мог бы выразиться мануфактурный аферист Ферапонтов.
Поговорив с Буровым и Мещеряковым, Иван Павлович составил список лиц, посещавших Ермилина. Таковых оказалось всего-то двое — вахтенный матрос и супруга погибшего. Вахтенный просто приносил еду, потом забирал тарелки… И сейчас клялся, что ни о чем с пациентом не разговаривал. Что же касаемо супруги, то всерьез подозревать ее было бы, пожалуй, слишком. Хотя…
— Как знать, как знать? — выслушав рассуждения доктора, уже в каюте хмыкнул Ланской. — Не зря ведь говорят — в тихом омуте черти водятся!
Иван Павлович округлил глаза и расхохотался:
— Это Анастасия Павловна-то — тихий омут?
— Ах, ну да, ну да, — отмахнувшись, хохотнул коллега. — Да! Я, кажется, еще там кого-то видел… Ну, выходил кто-то из каюты Ермилина.
Доктор тот час насторожился:
— Выходил? Кто?
— Да не рассмотрел! Он быстро так прошмыгнул… — Петр Савельевич задумчиво потребил бородку. — Помню только, в серой такой «паре», знает от «Москвошвеи». Как у наших коммивояжеров… А, впрочем, не только у них. Такие костюмы у многих — немаркие и недорогие. И пошиты очень даже ничего. Да! Шляпа еще была, темно-серая.
— Серая «пара» от «Москвошвеи», — машинально повторил доктор. — Ну да, у Маркелова… тьфу — у Ферапонтова такая… Но, Ферапонтов к тому времени уже был посажен под арест. А вот сосед его, Помозов…
— Иван Палы-ыч! Эй! Очнись! — Ланской помахал рукой перед глазами коллеги.
— А? Что?
— Да, говорю — пустое! Таких костюмов на пароходе… Ну, дюжина точно будет!
Дюжина. Не так уж и много. Можно быстро проверить всех. И первым — Помозова.
Коммивояжера доктор отыскал в бильярдной. Тот, ожидая своей очереди, сидел на софе и со скучающим видом читал старую газету. В белой рубашке с узеньким галстуком и серой пиджачной паре.
— Что пишут? — подойдя, улыбнулся Иван Павлович.
— А, доктор! — Помозов вскинул глаза. — Так… разное… Я особенно-то не вчитываюсь — очередь на бильярд жду. — Жаль Ермилина! Вот, честно. Хоть и, конечно, сложный человек был — а все-таки. Мы как-то общались.
— Навещали его?
— Да нет, было ж запрещено заходить… Супругу его только пускали, — тряхнув челкой, молодой человек развел руками. — Да и не дружили мы с ним… Так, пару раз беседовали. И чего, спрашивается, заходить?
— Да уж, незачем, — присев, согласился доктор. — Костюмчик где брали?
— У нас, в Рыбинске, в универмаге от «Москвошвеи». Нравится?
— Да.
— Кстати, могу вам устроить!
— Значит, не навещали Ермилина? А кто бы мог его навестить?
— Кто? Ну, вы спросите! — Помозов пожал плечами. — Откуда ж мне знать? Друзей у него на пароходе не было. Знакомые… Тех, насколько знаю, недавно только выпустили…
Коммивояжер вел себя уверенно и спокойно, даже с некоторой безмятежностью — и это было видно. И все же… Может, кто-то еще его видел?
— Единственное, таких «пар» очень уж много, — негромко протянул коммивояжер. — Вон, даже здесь, в бильярдной…
И правда, на трех игроках были похожие костюмы. Попробуй тут, разбери! Ланского позвать, что ли? Так он ничего толком не разглядел. Да уж, прав Петр Савельевич — пустая затея!
Вытянув ноги, доктор рассеянно бросил взгляд на вешалку… Пара рабочих тужурок, пальто, шляпы… Так, Ланской как раз упоминал про шляпу!
— Холодновато нынче, — поежился Иван Павлович. — Без головного убора никак нельзя! Не забываете надевать?
— Да здесь-то мне недалеко! — собеседник весело рассмеялся. — А так, да, на палубе надеваю. Правда, шляпы у меня нет — кепка. Знаете, теплая такая, из твида. Еще называют — кепка газетчика.
Кепка… А Ланской упомянул шляпу! А что за шляпу? Какого фасона? Вон, тут их сколько! И обычные, пирожком, и в виде котелка… такие сейчас называют — боулер…
Ланского доктор обнаружил на падубе. Отвел в сторонку, спросил…
— Нет, нет, — засмеялся тот. — Обычная такая шляпа, темно-серая, фетровая. Никаких котелков.
— Что-то ты на палубу зачастил, Петр Савельевич! — Иван Павлович улыбнулся. — Как бы не продуло! Ветер-то…
— Так я ж сам врач! А здесь хорошо, благостно. Вон, берега какие — сказка! Да и мозги проветрить…
— Ну, если мозги… А берега — да-а!
В задней части судна вдруг что-то громыхнуло… или, скорее — треснуло, но с большой силой! Пароход дернулся и быстро потерял ход.
По палубе забегали матросы…
— Что такое? Сломалось что? — вскинул глаза Ланской.
Доктор махнул рукой:
— А пошли-ка, Петр Савельич, посмотрим! Вон, любопытные-то уже…
— И сам капитан! Ишь спешит как…
Приятели переглянулись и со всех ног бросились на корму судна. Там уже толпился народ: все громко переговаривались, размахивали руками.
— А ну, товарищи, не напираем! — засвистел в свисток боцман. — Сказал же — не напирать! Так! Капитан приказал посторонним покинуть корму! Уходим, товарищи уходим!
— Товарищи, ясно же сказано! — положив руку на эфес шашки, поддержал боцмана красный комдив Семенюк. — Расходимся! Не мешаем ходу работ!
Иван Павлович, углядев в толпе Якименко, помахал рукой:
— Ефи-им! Что случилось-то?
— А, доктор… — обернулся парень. — Колесом на мель налетели! Или на камень. Так что нескольким лопастям — привет! Чинить надо.
— Ну, вот, опять чинить! — недовольно загалдели в толпе. — Сколько можно-то?
— Починим, не переживайте! — обернувшись, заверил боцман. — Запасные лопасти на судне есть.
Ивану Павловичу все же удалось расспросить о случившемся у старпома. Тот как раз встретился по пути, и, надо отдать должное, на все вопросы ответил прямо и без ссылок на занятость. Тут как раз и Леночка подоспела:
— Мы, Аркадий Юрьевич, все должны людям разъяснить! Чтобы не допустить распространения паники и слухов. Я, во всяком случае… Я же — пресса!
— Пресса — это хорошо, — улыбнувшись, Мещеряков развел руками.
Ну, как такой девушке откажешь? Тем более — журналистке…
— Только быстро! И-и…
— А вот, в мою каюту пойдем, — тут же предложил доктор. — Там нам никто не помешает.
Старпом поясни все кратко, но обстоятельно. Да, разные степени повреждения получили шесть лопастей гребного колеса, и причины тому могли быть разные. Коррозия или так называемый коррозионно-усталостный излом, вызывающий быстрое разрушение из-за превышения предельных напряжений. Кавитация и кавитационная эрозия, возникающая при значительном падении давления на поверхности лопасти, что приводит к образованию пузырьков пара. Их схлопывание создаёт ударные волны, которые и разрушают поверхность лопасти. Усталостные трещины, вызванные циклическими нагрузками знакопеременных напряжений, которые появляются при работе гребного колеса. Особенно опасные — трещины в районе крепления лопасти к ступице или в месте перехода лопасти в ступицу. Механические повреждения и деформации, удары о твёрдые предметы (лёд, плавающие объекты, грунт, подводные препятствия), а также изгибы, выбоины, обрывы шпилек, крепящих лопасти к ступице.
— А так же — технологические дефекты, — продолжал помощник. — К коим относятся… А, впрочем, они проявились бы и раньше. Так что, скорее всего — механические повреждения. Тем более, правила эксплуатация мы не нарушали.
— Ага, ага… — Леночка торопливо делала пометки в блокноте большим химическим карандашом. — А как вы сказали? Ковитация?
— Кавитация, — надевая фуражку, улыбнулся старпом. — Ладно. Пойду распоряжаться!
— А-а… — Иван Павлович дернулся. — Как долго…
— Да вы не беспокойтесь! Лопасти запасные есть, машина цела — электричество, свет… К утру починим!
«Амазонка» встала на якорь у правого берега, близ бакена. Уже начинало смеркаться, по берегу, в камышах, клубился туман. На палубе зажглись фонари. Яркие, электрические!
Иван Павлович спустился на нижнюю палубу — там было поспокойнее и почти безлюдно.
— Любуешься видами? — заметив стоявшего у правого фальшборта Ланского, доктор подошел и встал рядом. — Да уж, красиво. И туман такой… загадочный…
— Загадочный? — Петр Савельевич передернул плечами. — Не сказал бы. Вообще-то, я покурить вышел… так что, смотри — табаком травить тебя буду! А то — уходи.
— Да ла-адно!
Доктор всмотрелся в туман… прищурился:
— Ого! Смотри-ка — лодка?
— Где⁈ — коллега забыл про курево.
— Да вон, выгребает… Бакенщик, что ли?
— Ну, а кому тут еще быть-то?
Показавшаяся из тумана лодка подгребла к бакену… зажегся огонь. Лодка повернула к судну… встал борт о борт…
— Степану Лукичу привет! — откинув капюшон длинного брезентового плаща, выкрикнул бакенщик — осанистый бородач-волгарь с суровым лицом и кустистыми бровями. — Почто встали-то?
— Лопасти меняем, — охотно пояснил Ланской. — Лодка у вас шикарная!
— Да уж. Как у Харона!
Засмеявшись, бакенщик вытащил из-за пазухи пачку почтовых конвертов:
— Письмишки в Нижнем не бросите? А пока из наших палестин…
— Да бросим, чего ж…
Петр Савельевич свесился с фальшборта, едва не упав… забрал письма…
— Ну, вот и славненько! — оттолкнувшись от борта, хмыкнул бакенщик. — Капитану поклон!
— Передадим… А насчет писем — не сомневайтесь!
Бакенщик махну на прощанье рукой и направил лодку к берегу, быстро скрывшись в тумане…
— Действительно — Харон! — поежился Иван Павлович.