Вечер вступил в свои права незаметно. Пароход замедлил ход. Туман за окном сгустился до молочной белизны, фонари еще не успели зажечь, и только редкие ходовые огни «Амазонки» разгоняли тьму жалкими желтоватыми пятнами. Иван Павлович вышел на палубу после обхода — Ермолин, которому он вчера в экстренном порядке вырезал аппендицит, наконец заснул спокойно, температура пошла на спад, и можно было перевести дух.

Ноги сами вынесли его в кормовую часть, где не горело ни одного фонаря. Здесь можно было уединиться с мыслями, обдумать все и просто отдохнуть от людей. Вода лениво плескалась о борта, словно пробуя металл на прочность. Доктор оперся о фальшборт, глядя в чёрную, маслянистую воду, в которой отражались редкие звёзды.

Мысли текли тягуче, как тот самый туман. Вспомнилась почему-то Москва, Аннушка, ещё не родившийся ребёнок, которого хотелось увидеть скорее. Подумать только — ребенок… Вот уж не думал, что так все повернется. Ребенок… Это хорошо. Воспитаю. И образование дам. Врачом будет!

Вспомнился Спасск и та, другая жизнь, двадцать первый век, оставленный без сожаления, но иногда дающий о себе знать странной тоской по вещам, которые здесь казались бы чудом.

Иван Павлович не услышал шагов.

Только почувствовал — спиной, затылком, тем особым животным чутьём, которое вырабатывается у тех, кто не раз бывал на волосок от смерти. Резко обернуться не успел — тяжёлый удар обрушился на голову, расколов мир на слепящие белые искры.

Иван Павлович не упал. Ноги подкосились, но он уцепился за фальшборт, разворачиваясь всем телом. В темноте — только силуэт, высокая фигура в тёмном, лица не разобрать, даже роста не понять. Рука нападавшего рванулась к его горлу, но доктор перехватил запястье, сжал изо всех сил, как учили когда-то — в той, другой жизни, на курсах самообороны, которые он посещал скорее из любопытства, чем из нужды. Теперь это пригодилось.

— Кто… такой? — захрипел доктор, пытаясь зацепиться за одежду нападавшего, удержать, не отпустить.

В ответ — глухое рычание. Металлический холодок у виска — пистолет. Дуло ткнулось в висок.

Иван Павлович рванулся, уходя от ствола, увлекая нападавшего за собой, к фальшборту. Они сцепились, тяжело дыша, скользя по мокрым доскам палубы. Пальцы доктора нащупали край чьей-то одежды — плотная ткань, пуговица, что-то ещё — и он вцепился мёртвой хваткой, но тень оказалась сильнее, рванулась, вырываясь, и ткань осталась у него в руке.

Голоса. Где-то впереди — матросы. Перекликаются, смеются, идут сюда, к корме. Нападавший замер на секунду, понял, что все пошло не по плану. Потом резко развернулся и исчез в темноте — бесшумно, как и появился. Только хлопнула где-то дверь, да стихли шаги.

Иван Павлович опустился на колени, держась за фальшборт. Голова гудела, во рту был привкус крови — из разбитой губы, кажется. Он потрогал затылок — пальцы стали липкими, но крови было немного, царапина.

— Вы тут? — окликнул матрос с фонариком, выходя из темноты. — Товарищ доктор? Это вы?

— Я, — ответил Иван Павлович, поднимаясь. Ноги дрожали. — Всё в порядке. Поскользнулся.

— Темно же, — посочувствовал матрос. — Фонари бы зажгли здесь. Капитан велел, да всё руки не доходят.

— Зажгите, — хрипло сказал доктор, оглядываясь. Нападавшего и след простыл.

Он разжал ладонь. В ней остался клок плотной тёмной ткани — оторванный от пиджака или куртки. Слишком темно, чтобы разглядеть цвет. Но на ощупь — что-то дорогое, тонкое. Не роба, не телогрейка.

Матрос ушёл за фонарём. Иван Павлович шагнул к борту, перегнулся через фальшборт, глядя в воду. Там, в чёрной глубине, отражалась только его собственная бледная тень.

Вот тебе и уединился…

Прижимая к груди клок ткани, Иван Павлович побрёл к капитанской каюте, пошатываясь и придерживаясь рукой за стену, чтобы не упасть.

* * *

— Войдите, — раздался из-за двери голос Бурова.

Капитан сидел за столом, перед ним — остывший чай в стакане с подстаканником. Увидев доктора, Буров поднялся было, но Иван Павлович взмахнул рукой:

— Сидите, Степан Лукич. Всё равно сейчас сядем.

Он опустился на стул, положил на стол оторванный клок ткани. Буров перевёл недоуменный взгляд с окровавленной губы доктора на этот лоскут, потом снова на лицо Ивана Павловича.

— Что случилось?

— На меня напали. На корме, там, где фонарей нет. Ударили по голове, пытались сбросить за борт. Или застрелить, не понял — пистолет приставляли к виску.

Буров побледнел, насколько может побледнеть обветренный волгарь.

— Кто? Видели негодяя?

— Темно было. Только силуэт. Средний рост. Вот, пожалуй, и все, что могу сказать. Признаться, не ожидал.

— А это? — капитан кивнул на лоскут.

— Схватил, когда вырывался. Ткань дорогая, тонкая. Не роба, не телогрейка. Пиджак или пальто.

Буров взял лоскут, повертел в руках, понюхал — словно это могло что-то дать.

— Дорогая, говорите? — переспросил он задумчиво. — Стало быть, не матрос и не кочегар. И не те рабочие, что в третьем классе едут.

— Не похоже, — согласился Иван Павлович. — Ткань добротная, почти как… — он запнулся, вспомнив, — да почти как мой твид, но темнее, плотнее. Такое пальто или пиджак не каждый купит.

Буров отложил лоскут, встал, прошёлся по каюте. Потом остановился у иллюминатора, за которым клубилась непроглядная ночь.

— Ну, вот и дождались, Иван Павлович, — сказал он глухо. — Убийца нервничает.

— Я тоже так думаю, — кивнул доктор. — Мы слишком близко подошли. Он понял, что мы идём по следу, и решил убрать того, кто ведёт расследование.

— Вас, — уточнил капитан. — Вас решил убрать. Потому что вы врач, потому что вы нашли яд во рту у американца, потому что вы задаёте вопросы, осматриваете людей, собираете информацию. А значит…

— А значит? — спросил Иван Павлович, не дождавшись ответа от Бурова.

— А значит мы уже встречались с убийцей.

— С чего вы так решили?

— А с того, что он понял, что мы идем по следу, когда задавали вопросы.

— Не обязательно. Мы могли напрямую его и не спрашивать. А о допросе он узнал из рассказа кого-нибудь. Те же военные могли за игрой сболтнуть — мол, доктор при осмотре много лишних вопросов задает. Или вовсе подслушать, незаметно где-нибудь стоял в коридоре, подслушивал. «Амазонка» — не такое уж большое судно, слухи распространяются быстро.

Он вернулся к столу.

— И что же теперь? — спросил доктор, потирая ушибленную голову.

— Теперь я не пущу вас одного на палубу, Иван Павлович. И в коридоры тоже не пущу. И вообще никуда без сопровождения.

— Степан Лукич, я же не ребёнок…

— И не спорьте, — отрезал Буров. — Вы мне нужны живым. Поняли? Если с вами что случится, я сам себе этого не прощу. И расследование встанет. А убийца, может быть, так и уйдёт. Нижний не за горами, а мы до сих пор не знаем, кто отравил американца.

Иван Павлович хотел возразить, но прикусил язык. Капитан был прав.

— Хорошо, — сказал доктор. — Сопровождение так сопровождение. Но тогда и вы, Степан Лукич, будьте осторожны. Убийца может ударить и по вам.

— Меня ему не достать, — усмехнулся Буров, но усмешка вышла невесёлой. — Я на мостике или в каюте. А вы по всей «Амазонке» мотаетесь — то к больным, то осмотр проводите, то свидетелей допрашиваете. Вы — на виду. Поэтому вы — мишень.

Он помолчал, потом спросил:

— Этот клок… что с ним делать?

— Спрячем, — ответил Иван Павлович. — В Нижнем передадим следователям. Ткань дорогая — может быть, кто-то из пассажиров узнает. Или по ниткам определят, где куплена.

— А пока — молчок?

— Пока — молчок, — кивнул доктор. — Никому ни слова. Завтра продолжим искать, но осторожнее. И я — только с вами или с кем-то из ваших проверенных людей.

Буров протянул руку через стол.

— Давайте слово, Иван Павлович. Что не будете геройствовать.

Доктор пожал жёсткую, горячую ладонь.

— Даю слово, Степан Лукич. Здоровье мне ещё нужно — жена ждёт.

— Вот, — капитан кивнул, отпуская руку. — О ней и думайте. А убийцу мы найдём. Обязательно найдём.

— Спасибо, Степан Лукич.

— Не за что, — ответил капитан. — Постойте, вижу, что голова болит у вас.

— Болит, — кивнул доктор.

— Сейчас. Есть у меня лекарство.

Капитан полез в тумбочку, достал початую бутылку из мутноватого стекла, налил в чистый стакан примерно на два пальца.

— Пейте, Иван Павлович, — сказал он, протягивая. — Водка. Обезболивающее. Самое лучшее средство.

— Да я…

— Пейте и не припирайтесь. Лучше спать будете.

Доктор хотел было отказаться — профессиональная привычка, — но голова гудела так, что звон в ушах мешал слышать собственные мысли. Он взял стакан, выпил залпом. Обожгло горло, растеклось теплом по груди, и боль в затылке действительно стала чуть глуше, отодвинулась куда-то на задний план.

— Ещё? — спросил Буров.

— Хватит, — Иван Павлович поставил стакан на стол. — Спасибо.

Капитан уже собрался сказать что-то ещё, но в дверь постучали — резко и требовательно.

— Кого там еще недобрая несет?

— Товарищ капитан! — раздался голос матроса. — Товарищ капитан, срочно!

— Войди, — Буров нахмурился.

Матрос распахнул дверь — лицо красное, запыхавшийся, будто бежал.

— Товарищ капитан, вас и товарища доктора… Ланской прислал. Сказал — срочно, Ермолину плохо.

— Какому Ермолину? — не понял капитан. — Профсоюзному что ли? Который с аппендицитом?

— Ага, он самый! — кивнул матрос.

* * *

В импровизированном лазарете было душно и крепко пахло потом. Горела керосиновая лампа, под потолком клубился сизый табачный дым — Ланской курил, не выходя из помещения, хотя это было строжайше запрещено.

Ермолин лежал на койке, бледный, как простыня. Глаза блестели нездоровым лихорадочным блеском, губы потрескались, он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

— Что случилось? — Иван Павлович подскочил к койке, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Он приложил ладонь ко лбу Ермолина — жёг, как печка. — Температура?

— Тридцать девять и восемь, — ответил Ланской, стоя у изголовья с градусником в руке. — Мерял дважды.

— Как это может быть? — Иван Павлович обернулся к коллеге, в голосе его прозвучало искреннее недоумение. — Я же осматривал его двадцать минут назад! Температура была тридцать семь и два, состояние стабильное, швы чистые…

— Не знаю, Иван Павлович, — Ланской развёл руками. — Я зашёл проведать — ну, думаю, раз вы уже осмотрели, я просто гляну, мало ли что. А он лежит, трясётся весь. Я — градусник. И вот.

— Температура подскочила за двадцать минут? — Буров стоял в дверях, сдвинув брови. — Так бывает?

— Не бывает, — ответил доктор, лихорадочно ощупывая живот пациента. — Но вот оно. Пульс частый, кожные покровы сухие, горячие. А что с давлением?

— Упало, — ответил Ланской. — Сто на шестьдесят.

— Сегодня утром было сто тридцать.

Иван Павлович откинул одеяло, осмотрел шов — края чистые, без покраснения, без гноя. Не перитонит, не нагноение. Тогда что?

— Может, он что-то съел? — спросил Буров.

— На голодной диете, — отрезал Ланской. — Бульон, кисель. Ничего твёрдого.

— Или выпил? — не унимался капитан.

— Что вы, Степан Лукич, — Иван Павлович покачал головой. — Аппендицит, операция. Ему сейчас алкоголь категорически…

Он замолчал. Повисла тишина, только Ермолин тяжело дышал и стонал.

— Иван Павлович? — окликнул капитан.

— Двадцать минут, — прошептал доктор, явно растерянный таким резким поворотом событий. — Двадцать минут назад я был здесь. Он спал спокойно, температура была нормальной. И вот…

— Вы уверены в градуснике? — спросил Буров у Ланского.

— Я дважды перемерил. И третий раз — при вас. — Ланской протянул градусник. — Смотрите сами.

— Верю, — капитан отмахнулся.

Иван Павлович подошёл к тумбочке, где стояла кружка с киселём, понюхал. Ничего подозрительного. Обвёл взглядом каюту — всё на своих местах.

Что же тогда?

— Иван Павлович… — мягко позвал Ланской, выводя того из задумчивости.

— Дадим камфору.

Ланской влил в рот жаропонижающее — Ермолин с трудом проглотил, закашлялся, но жидкое лекарство попало куда надо. Иван Павлович поставил градусник повторно, нащупал пульс — тот же частый, нитевидный, но чуть ровнее, чем четверть часа назад. Камфора начала действовать.

— Держится, — сказал он, не оборачиваясь. — Давление поднимется — легче будет.

— Температура? — спросил Ланской, вытиряя вспотевший лоб.

— Сорок и одна, — ответил доктор, сверившись со шкалой. — Растет. Это уже критично.

Он подошёл к тумбочке, налил в кружку кипячёной воды, вернулся к койке, пытаясь влить в пересохший рот пациента хотя бы несколько глотков. Ермолин пил жадно, давился, но пил. Хороший знак.

— Может, ещё камфоры? — спросил Ланской.

— Погодите, — Иван Павлович снова пощупал пульс. — Давление сто двадцать. Растёт. Передоз камфоры даст судороги. Не надо.

Он отступил на шаг, глядя на больного. Тот дышал тяжело, но ровнее, чем полчаса назад. Что-то не сходилось. Температура подскочила почти на три градуса за двадцать минут — такого не бывает даже при сепсисе. Даже при молниеносной инфекции. Значит, что-то внешнее. Что-то, что он пропустил.

Ермолин вдруг застонал громче, тело его выгнулось, руки вцепились в простыню.

— Что с ним? — Буров шагнул вперёд.

— Судороги начинаются, — Ланской бросился к столу за шприцем. — Иван Павлович, может, всё же камфору?

— Нельзя, — тихо сказал доктор, глядя, как изо рта больного пошла пена.

Он попытался повернуть Ермолина на бок, чтобы тот не захлебнулся, но тело уже не слушалось — судороги скрутили его, выгибая дугой. Агония длилась меньше минуты. Потом Ермолин обмяк, глаза закатились, и дыхание остановилось.

Иван Павлович ещё несколько секунд держал руку на сонной артерии, надеясь на чудо. Пульса не было.

— Мёртв, — сказал он, выпрямляясь.

Ланской опустился на стул, закрыл лицо руками. Буров перекрестился — по старой привычке, на которую не обращали внимания.

— Как же так, Иван Павлович? — спросил капитан глухо. — Вы же говорили — операция прошла хорошо. Швы чистые, температура падала…

— Говорил, — ответил доктор, глядя на свои руки. — И сейчас ничего не понимаю. Я осматривал его двадцать минут назад. Всё было в порядке. Я в этом уверен.

— Да что вы все заладили со своими двадцатью минутами? — вдруг резко ответил Ланской. Потом, помассировав виски и немного успокоившись, добавил: — Извини, Иван Павлович. Сорвался. Нервы уже не выдерживаю. Может быть, ошибка? — Ланской поднял голову. — Может, инфекция попала? Или шов разошёлся?

— Не разошёлся, — Иван Павлович откинул одеяло, показал на чистую повязку. — Никакого воспаления. И перитонита нет — живот мягкий. Ты же сам видишь.

Он замолчал, чувствуя, как внутри поднимается холодная, липкая растерянность. Что-то сделал не так? Пропустил что-то важное? Или операция была нужна раньше? Позже?

— Такое впечатление, — сказал он тихо, будто размышляя вслух, — что он принял что-то, что вызвало резкое ухудшение. Судороги, гипертермия, тахикардия… Похоже на отравление.

— Отравление? — переспросил Буров. — Чем?

— Не знаю, — Иван Павлович покачал головой. — Может быть, лекарство не то выпил. Может, кто-то дал ему что-то, не зная, что нельзя. Ермолин мужчина взрослый, мог сам из тумбочки что-то достать, пока мы не видели.

Капитан нахмурился, подошёл к тумбочке, выдвинул ящик. Там лежала книга в мягком переплёте, носовой платок, огрызок карандаша, пустой бумажный свёрток из-под сахара и несколько монет.

— Ничего похожего на лекарства, — сказал Буров.

— А карманы? — спросил Ланской. — Он же одет был, когда его везли на операцию. Может, что-то в одежде осталось.

— Одежда в шкафу, — Иван Павлович кивнул в угол, где на вешалке висели пиджак и брюки, в которых Ермолин прибыл на пароход.

Буров подошёл к шкафу, снял пиджак, обшарил карманы. Пусто. Потом принялся за брюки.

— Есть что-нибудь? — в нетерпении спросил Ланской.

— А вы сами посмотрите, — ответил Буров, извлекая что-то из заднего кармана брюк. — Это не ваше?

Он протянул ладонь. На ней лежал маленький стеклянный пузырёк, заткнутый корковой пробкой. Иван Павлович взял его, поднёс к лампе.

— Трава какая-то, что ли? — не понял Ланской, рассматривая содержимое.

— Белладонна, — ответил Иван Павлович, узнав содержимое. — Красавка. Та самая, которой отравили американца.

Ланской встал со стула, заглянул через плечо.

— Беладонна? Так что же это получается, — медленно проговорил он, размышляя. — Раз пузырек у Ермолина, то… Мы получается сейчас нашли убийцу американца?

Все присутствующие перевели взгляды с пузырька на бездыханное тело Ермолина.