— Человек за бортом! — громко закричал капитан. — Спустить шлюпку! Спасательные круги на воду!

Матросы тут же бросились исполнять приказание. Маркелов отчаянно барахтался в студеной воде, как видно, уже сильно сожалея о своем безрассудном поступке. Налетевший ветер гнал по реке серые суровые волны с белыми барашками пены, набежавшая волна накрыла бедолагу с головой…

Все же, тот вынырнул, схватился за спасательный круг, проплывавший мимо… Тут подоспела и шлюпка. Матросы зацепили багром круг, подтянули, вытащили несостоявшегося утопленника из воды и подгребли к пароходному борту.

— Переодеть! Водки! — тут же распорядился Буров. — В медпункт! Под замок! Горячего чаю… Доктор, осмотрите, как он. А уж потом будем разбираться.

Кивнув, Иван Павлович зашагал следом за матросами и пострадавшим. Того сильно трясло.

Войдя в медпункт, доктор тут же оправил одного из матросов за сменной одеждой. Как раз принесли водку.

— Выпейте! — Иван Палыч плеснул в колбочку. — Залпом! Вот так… Хорошо! Что ж вы учудили, голубчик вы мой? Сейчас быстренько растирание, чай и постель!

Постучав, вошел вахтенный с одеждой:

— Там сосед его, Помозов, интересуется — что стряслось? Так я сказал — упал случайно в воду!

— Хорошо!

— Помозов навестить рвался.

— Завтра… Завтра все решим.

Маркелов… или, уже лучше сказать — Ферапонтов… похоже, отделался шоком. Хотя, дальше видно будет, рано пока говорить.

Принесли чай. Горячий и крепкий…

— Спасибо, — потерпевший, наконец, соизволил хоть что-то произнести.

— Чаевничаете? — войдя, усмехнулся Буров. — Хорошее дело. Ну, что же вы так-то, гражданин Ферапонтов? Этак можно бы и на дно. К русалкам захотели? Так им ваша мануфактура без надобности!

— Знаете все? — аферист сгорбился и вздохнул. — Так чего раньше-то не задержали? Тянули зачем?

— Кое-что узнали, да, — покивал Иван Павлович. — Давайте-ка руку — давление померяем… Ага… Ну, что же! Побеседовать с вами можно вполне. Прошу, Степан Лукич.

Сняв фуражку, капитан уселся напротив и окатил подозреваемого тяжелым пристальным взглядом. От этого сурового взгляда Ферапонтов-Маркелов поежился и опустил голову. Хлипковат оказался. Да уж, шалили нервишки, что и говорить! Ну, так и понятно…

— Итак, Анатолий Фролович… — начав допрос, Буров тут же прищурился и склонил голову набок. — Или вы не Фролович? И никакой не Анатолий?

— Анатолий, — тяжко вздохнул аферист. — Только — Иванович. Ну да вы, верно, знаете… Коль уж раскопали!

— Знаем, да, — Степан Лукич довольно кивнул, не спуская с подозреваемого взгляда… Словно бы за горло взял! О всех ваших махинациях с мануфактурой расскажете позже в милиции. Я же хочу лишь кое-что уточнить… Как давно вы знакомы с Праскухиным?

— Праскухин? А кто это? — явно удивился аферист.

— Вы ж в бильярд с ним резались! — не выдержал Иван Павлович. — Каждый вечер! А говорите — не знаете. Зачем врете?

— Так я по фамилиям мало кого…

— Такой молодой чернявый военный, — подсказав, капитан пригладил бороду. — Усики колечками.

— А! — обрадовано протянул Ферапонтов. — Пал Сергеич, что ли? Паша… Так мы уже здесь, на пароходе, с ним познакомились. Хороший человек. Малость только нервный.

Буров побарабанил по столу пальцами:

— Та вы и в гости к нему заходили? В каюту.

— В каюту — нет. Он не звал. Да там и соседи… — пригладив ладонью мокрые волосы, подозреваемый пожал плечами. — Не, не захаживал. Только в бильярдной встречались. Ну, в салоне еще…

Иван Палыч напрягся:

— А вы знали, что у него астма?

— Астма? А-а-а! То-то я и смотрю — закашливался частенько.

— И видели, как лекарство принимал? Ну, пузырек у него такой был…

— Лекарство? Нет, не видел. Иначе б запомнил, точно!

— Значит, в каюту к Праскухину вы не заходили? — подытожил Степан Лукич.

— Да говорю же — нет!

— Хорошо. В каких отношениях вы были с американским инженером Симмонсом? — Буров вновь пригвоздил подозреваемого взглядом.

Тот вдруг улыбнулся… и тут же вдохнул:

— С Джеффом, что ли? Хороший парень. Жаль, что так… Так тоже с ним — на бильярде! Он в «американку» ловко шары клал…

— А случайно не знаете, отчего этот хороший парень отказался плыть с вами в одной каюте? — задал жесткий вопрос капитан.

— Отказался? Со мной? — брови мануфактурного афериста удивленно поползли на лоб. — Вот ей-Богу, первый раз слышу! А что, он со мной должен был быть?

— Ну, по билетам сперва так выходило… А потом он попросил поменять, — Буров развел руками. — Что ж, возможности имелись.

— Ну-у… тут я не могу вам ничем помочь, — задумчиво протянул коммивояжер. — Просто не знаю… Нет, ну, надо же!

Больше ничего толкового от Ферапонтова добиться не удалось. Аферы свои он признал, поддельный паспорт — тоже. А вот все остальное…

— Ну? Что скажете, Иван Павлович? — покинув медпункт, осведомился Степан Лукич.

— Думаю, не лукавит, — качнув головой, доктор потер переносицу. — Вел себя вполне естественно. Не напрягался, особо не нервничал… Либо — это великий артист! Щепкин! Иван Мозжухин!

— А что, и так может быть? — удивился Буров.

— Может, — ежась от ветра, Иван Павлович задумчиво посмотрел в небо и передернул плечами. — Был у меня когда-то один знакомый… артист. Некто Рябинин… Век бы его не вспоминать! Но, этому до Рябинина далеко-о.

— И что теперь делать? — капитан вытащил из кармана кисет. — Прямо тупик какой-то! Одно хорошо — машину завтра починят!

— Машину? — радостно ахнул доктор. — Вот это — новость! Вот за это спасибо, Степан Лукич! Значит, поплывем?

— Да уж, двинемся, — скручивая самокрутку, довольно покивал капитан. — И пусть уж следствие да милиция во всем этом разбирается! Надоело уже все хуже горькой редьки, правду сказать! Ну да, что сможем — сделаем.

— Хорошо б еще раз соседние каюты опросить, — предложил Иван Павлович, глянув на часы. — У Праскухина, у американца… Может, кто-то Ферапонтова там и заметил? А вдруг?

— Да, попытка — не пытка, — Буров усмехнулся и поднял воротник кителя. — Только не напрямую, а то снова слухи пойдут. Лучше под видом проверки санитарного режима. Поможете, Иван Павлович?

— Да уж выручу, коли взялся! О чем говорить?

Да уж, пожалуй, именно так сейчас бы и действовал мой старый друг Алексей Николаевич Гробовский. Как они там с Аглаей? Как Зарное, больница?

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что все чаще с ностальгией вспоминает вовсе не прежнюю свою жизнь в далеком будущем, а вот именно это, недавнее. Земскую больницу, село, санитарный поезд… И встречу с Анной Львовной, Аннушкой…

— Иван Павлович!

Доктор не успел еще дойти до своей каюты, как кто-то позвал его сзади.

— Да? — резко обернулся врач. — А! Добрый вечер, Аркадий Юрьевич! Что-то хотели?

Аркадий Юрьевич Мещеряков, старший помощник капитана, выглядел, как всегда, безупречно. Худощавый, высокий, с узким, со стрелочками-усиками, лицом истинного аристократа… Сие впечатление подчеркивала ослепительно белая сорочка с черным узеньким галстуком, ярко сверкающие пуговицы, начищенные до блеска башмаки, и тщательно выглаженные брюки.

— Да, — старпом отрывисто кивнул. — Капитан просил пояснить вам насчет размещения пассажиров.

— Ах… да, да. Слушаю вас!

— Пойдемте на мостик. У меня как раз вахта… Да и все судовые журналы там.

Поднялись на капитанский мостик. На конторском столике, слева от штурвала, горела керосиновая лампа.

— Садитесь.

Указав на стул, Мещеряков уселся и сам, вытащив журнал пассажиров:

— Ну-с… вот! Вот посадка в Рыбинске… Все — согласно купленным билетам. А вот тут — просьбы… вот… Смотрите.

Иван Павлович подвинул лампу поближе:

— 07.35. Просьба от гр-на С-А СШ о предоставлении отдельной каюты. По-возможности. Просьба удовлетворена в 07.50.

— То есть, практически сразу? — поднял глаза доктор.

— Так да, — старпом улыбнулся. — Пассажиров немного, свободные каюты имеются. Чего тянуть?

— Аркадий Юрьевич… А это вы лично записывали?

— Ну да! — пожал плечами Мещеряков. — И все хорошо, помню. Американец сразу про каюту и спросил. Я обещал посмотреть.

— То есть, сперва — про каюту… А про соседа когда?

Старпом пододвинул журнал к себе:

— А про соседа — это уж следующий вопрос был. Я ему и тут ответил — согласно билету… Ну и каюту нашел. Кажется, неплохой человек был американец. Ведущий инженер! Помогать нам ехал и… Вот ведь — судьба!

— Да уж. Врагу не пожелаешь, — прощаясь, задумчиво покивал Иван Павлович.

Вот это было интересно! Оказывается, про свободную каюту Симмонс спросил сразу же! А уже потом — пока искали — поинтересовался возможнымсоседом. Так, значит, ему было все равно — кто сосед? Лишь бы никого не было! Лишь бы одному.

Да, одному спокойнее… Правда — скучновато. Впрочем, всегда можно кого-то привести, позвать… Ту же Леночку! Может, и вправду, прав Ланской со своими пошлыми догадками-мыслями?

Что ж…

Не откладывая дальнейшие поиски в долгий ящик, доктор занялся «проверкой санитарного режима».

У каюты Праскухина никто посторонних не замечал. Может, просто не увидели. Что же касается американца, то…

— Та ни, нихто до него не приходив, не ломився… — пояснил в соседней каюте некий плотненький круглолицый тип с вислыми усами — счетовод сельхозартели Корниенко. Именно так он и представился.

Сказал… подумал… и вдруг хлопнул себя по лбу!

— Та как же не прилив? Вот же дурень! Приходила ж! Девица. Рыжая такая. Нахальная. Та она ж в салоне с нами обедает!

Та-ак… Ну, Лена заходила, да… Она и не скрывала…

— Я еще подумал, чего-й-то они там заперлися? — заговорщически подмигнул счетовод. — Дело-то молодое… Но, ничего такого! Не-ет… Коли что было б, я услыхал бы! Стенки-то тонкие. Американец тот иногда ка-ак захрапит — аж спать невозможно! Мы ему тогда стучим в стенку-то… Вот и сосед мой подтвердит, Рувим Генрихович… Он, верно, в бильярдную пошел…

— Таки да! Храпел! — подтвердил Рувим Генрихович, худой, несколько сутулый мужчина лет сорока с пышною рыжеватою шевелюрой и мушкетерской бородкой. Чертежник на Сормовской верфи. — Прямо хоть уши берушами затыкай! И да, мы с соседом ему в стенку барабанили. Но особо-то не ругались. Мистер Джефф Симмонс не какой-нибудь обычный поц был, а инженер от Бога! Смерть его, откровенно-то говоря — большая для нас потеря. Очень-очень большая!

Покойный Джефф Симмонс храпел! Вот и вам и разгадка, почему он хотел жить один. Да чтоб никому не мешать своим храпом! Что же… из-за храпа его и убили? Кто-то из соседей… Просто надоел! Господи… чушь какая! Ну, бред…

Что же, получается, Ферапонтов тут не при делах? Скорее всего — да. Так и выходит… И тогда что же, теперь совсем не осталось подозреваемых?

Рассуждая так, Иван Павлович оперся на фальшборт и задумчиво потер переносицу. Нет, конечно, не стоило окончательно сбрасывать со счетов того же Ферапонтова, да даже и Праскухина… и парней — Коноплева с Трегубовичем… Однако, доктору все же казалось, что все они к смерти американского инженера отношения не имеют.

А к порче машины? Сложно сказать… В самом деле, один ли это человек? Тот, кто испортил машину, и тот, кто убил? Пропавшего Николаева бы спросить, авось, что-то и прояснил бы… Однако, увы!

А, может быть, еще раз осмотреть вещи убитого? Вдруг да завалялась какая-нибудь записка или что-то еще?

* * *

— Храпел? — Буров был удивлен не меньше моего. — Одна-ако… Но, ведь не из-за храпа же его убили? Хотя… бывали и такие случаи. Но, тут — вряд ли… нет…

— Думаю, наши мысли по поводу Ферапонтова, увы, теперь не катят, — признался Иван Павлович. — Хорошо бы еще раз осмотреть вещи американца. Они там, в каюте, в трюме?

— Ценные — у меня, — Степан Лукич обвел каюту рукою. — Вон, в шкафу… Бумажник, паспорт, фотографический аппарат… И больше ничего! Ни блокнота, ни записок каких… ни денег. Ну, могли взять…

Доктор вскинул голову:

— Тогда по номерам купюр можно будет попытаться найти, установить… Ну, это уже следствие. Говорите, фотоаппарат? Взглянуть можно? Я помню, Симмонс на палубе фотографировал.

— Взглянуть? Да пожалуйста, извольте…

Капитан подошел к шкафу…

Эта была переносная пресс-камера или, понятней сказать — фотоаппарат для прессы, знаменитая и выпускавшаяся уже лет двадцать подряд «Goerz-Anschütz Ango». Деревянная, обитая черной кожей, камера коробчатого типа. Матовый экран, и вся линзовая панель выдвигались и убирались, что делало аппарат достаточно компактным и легко умещавшимся в сумке.

Иван Павлович уже как-то сталкивался с подобным экземпляром, и кое-что о нем знал. Разработанный с использованием чрезвычайно инновационной конструкции затвор Goerz-Anschütz был способен на выдержку 1/1000 секунды! В верхней части корпуса находилась видоискатель, так же никуда не делся и используемый для фокусировки стеклянный экран.

— Отличная вещь! — осматривая камеру, повалил доктор. — Видите, здесь индикатор, рисунок… Т. е. фотопластинки там нет, вытащена. Верно, сам Джефф и вытащил, чтоб потом проявить. Я так полагаю, пластинок у него должно быть много.

— В каюте, кажется, видел, — Буров поднялся на ноги и надел на голову фуражку. — Идемте, поглядим. Хотя… в любом случае их мы здесь не проявим и не отпечатаем.

— Да, желатиновые пластинки тем и хороши, что их не надо сразу проявлять, — выходя в коридор, покивал доктор. — Можно экспонировать, а проявить потом — в городе. В Нижнем, уж всяко, множество фотоателье! Там и проявят, и отпечатают. Очень удобно!

— Ну да…

Фотопластинок в каюте убитого американца капитан и доктор не нашли, как ни искали! И это было странно. Ведь, раз человек занимался фотографией, то ведь должны быть и фотопластинки!

Иван Павлович еще раз выдвинул ящики стола… Потом, подложив кусок газеты, опрокинул мусорное ведро. Увы, пластинок там тоже не нашлось. Однако…

Среди рваных бумаг и прочего мусора внимание доктора вдруг привлек яркий красно-желтый обрывок. На тонком картоне виднелась большая черная буква «О» и, по ней же, сверху — голубым цветом на белом фоне — «…нки». «ФОТОпластинки»!

— Ну, вот, были же! — Иван Павлович потер переносицу. — Как думаете, делись они куда?

— Уборку после убийства не делали, — нахмурился Буров. — Я запретил! Потом ведь следствие будет.

Доктор покачал головой:

— Значит, можно предположить, что кто-то их засветил и на всякий случай выбросил. В Волгу! Не думаю, правда, что из-за этих фотографий Симмонса и убили. Но, все же, что-то там было…

— Ну, теперь уж не узнаем… — поправив фуражку, развел руками Степан Лукич.

Иван Палыч вдруг улыбнулся:

— Почему ж? Кое-что узнаем. Журналистка Леночка по всей палубе за Джеффомтаскалась! Училась фотографировать… Может, и вспомнит что?

Леночку доктор отыскал в салоне. Та сидела на диванчике, вытянув ноги, и читала сатирический журнал «Оса». Выглядела девушка не очень — осунулась, побледнела. События последних дней дались ей весьма нелегко.

— Это правильно, что вы веселые журналы читаете, — поздоровавшись, Иван Павлович присел рядом. — Извиняюсь, что отвлеку.

Леночка повела плечом:

— Да пожалуйста, отвлекайте. Даже лучше еще. Что-то хотите спросить?

— Да, — отрывисто кивнув, доктор заглянул журналистке в глаза. — Помните, Джефф фотографировал на палубе? Вы еще с ним тогда ходили…

— Да, напросилась… Камера у него хорошая… «Анго». Я еще подумала — вот бы нам в редакцию такую! Эх… Джефф, Джефф…

— А что он снимал, помните?

— Да разное… — девушка задумчиво отложила журнал. — Пейзажи снимал, виды… людей.

— А кого, не припомните?

— Да он портреты не делал… Такая быстрая репортажная съемка. Затвор позволяет. Успевай только пластинки менять!

— И все же, может быть, вспомните?

— Иван Павлович… — Леночка хитровато прищурилась и склонила голову набок. — Вы… Вы ведь не просто хороший врач, да? Вопросы такие задаете…

— Да, — спокойно признался доктор. — Помогаю капитану вести предварительное дознание.

— А что тут дознавать? — девушка округлила глаза. — Ну, умер, да. Несчастный случай! Просто не повезло. Бедный Джефф! Или…

— Понимаете, нужно очень тщательно установить и зафиксировать все обстоятельства смерти… Иначе капитан будет виноват! — быстро… пожалуй, даже слишком быстро… ответил Иван Павлович.

Леночка усмехнулась:

— Кажется, понимаю… Да! Я помогу! Вспомню. У меня же память… Вот, сейчас немного приду в себя и…

Вдруг послышался гул и в салоне вспыхнул яркий электрический свет! По всему судно пробежала вибрация, прозвучал могучий басовитый гудок.

— Машина! — вскочив, журналисточка радостно всплеснула руками. — Они починили машину! Наконец-то… Иван Павлович, что же мы сидим? Бежим же скорее на палубу! Бежим!