Капитанский мостик был пуст — Буров ушёл распоряжаться. Иван Павлович стоял у фальшборта, смотрел на чёрную воду, которая чуть колыхалась за бортом. Ночь была холодная, беззвёздная. Пароход покачивало на сонной волне. Волнение. Да, оно самое. Словно в первый раз. Впрочем, в таких условиях и в самом деле в первый раз. Опасно. Слишком опасно. Но как иначе? Да, риск. Поэтому нужно все сделать максимально хорошо. Право на ошибку нет.

— Доктор, — раздался голос за спиной.

Иван Павлович обернулся. Лена стояла на нижней ступеньке трапа, кутаясь в телогрейку. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но держалась она прямо.

— Лена… — произнес Иван Павлович и затих, не зная с чего начать.

— Мне уже сказали. Аппендицит, — ответила девушка. — Вам нужна помощь.

— Да, — кивнул Петров. — Лена, вы когда-нибудь ассистировали на операциях?

— На фронте, — ответила она. — Я санитаркой была. В полевом госпитале. Там… там всякое бывало.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону, в темноту. Иван Павлович не торопил.

— Хирург у нас был, старый, — продолжила она чуть тише. — Он проводил операции. Я только инструменты подавала. А он резал.

Она перевела дыхание, посмотрела на Петрова.

— Только я думала, что уже никогда… Не вернусь к этому. А вот…

— Вы справитесь? — спросил он тихо.

Лена помолчала, потом твёрдо сказала:

— Должна.

Иван Павлович сжал её плечо.

— Идёмте. Нужно собрать инструменты.

В медкабинете их уже ждал Ланской — хмурый, сосредоточенный, в белом халате поверх пижамы. Он успел зажечь все лампы, какие нашёл, и теперь каюта была залита неровным, жёлтым светом.

— Вот наше хозяйство, — сказал Ланской, кивнув на открытый шкаф. — Скальпели — три штуки, один старый, но точить пробовал — режет. Зажимов — штук пять, иглодержатель один, ножницы — есть. Иглы — хирургические, три штуки. Шовного материала — кетгут, одна катушка. Мало.

— Кетгута хватит на один разрез, — сказал Иван Павлович, перебирая инструменты. — Нитки у портных есть? У стюардов?

— Спросил уже, — Ланской кивнул. — Есть шёлк и хлопок. Но они не стерильные.

— Прокипятим. В котле на камбузе, — Петров отложил зажимы, проверил замки. — Иглы портновские? Прямые или изогнутые?

— Прямые. Но тонкие, острые. Ткань держат хорошо.

— Для мышц не годятся. Но для кожи — сойдут. — Иван Павлович повернулся к Лене. — Лена, сходите на камбуз, попросите у кока две кастрюли кипятка. Одну — для инструментов, вторую — для салфеток. Салфетки — из простыней, нарежьте квадратами. Белые, чистые. И полотенца. Чистые. Поняли?

— Поняла, — кивнула она и выбежала.

Ланской проводил её взглядом, покачал головой.

— Девчонка… Боится, а держится. С характером. Думаете справится?

— Справится, — кивнул Иван Павлович, не поднимая глаз. Он раскладывал инструменты на стерильной простыне — так, чтобы всё было под рукой.

— Иван Павлович, — тихо сказал Ланской, — вы уверены, что мы справимся? Я, честно говоря, не резал много лет. А вы? Вы же…

— Я оперировал, Пётр Савельевич, — перебил Петров. Чуть жестче с нажимом произнес: — Мы справимся. Должны справиться.

Ланской потёр переносицу, ничего не ответил.

Лена вернулась через десять минут, запыхавшись.

— Кок кипятит воду. Сказал, через четверть часа будет. Простыни дал, три штуки. И полотенца.

— Молодец, — Петров взял простыни, протянул ей и Ланскому. — Рвём на салфетки. Квадратами. Руками, без ножниц — чтобы края не осыпались.

Работали молча.

— Инструменты, — Ланской достал из шкафа бикс, куда они сложили скальпели, зажимы, ножницы. — Понесу кипятить.

— И иглы, — добавил Петров. — И портновские тоже. Пусть полежат в кипятке минут двадцать.

Ланской ушёл. Лена начала резать простыни на квадраты, складывая аккуратной стопкой. Иван Павлович принялся мыть руки — тщательно, по локоть, с мылом, ополаскивая чистой водой. Потом вытер стерильной салфеткой и попросил Лену полить ему на руки спиртом.

— Жжёт, — сказал он сквозь зубы, растирая жидкость по предплечьям.

— Это вместо перчаток? — спросила Лена.

— Это вместо невозможности вымыть руки по-настоящему. Перчаток у нас нет.

Он подошёл к столу, за которым будет лежать Ермолин. Поверхность уже застелили клеёнкой и простынёй. Петров разложил инструменты — сначала большие: скальпели, зажимы, ножницы. Потом — иглодержатель, иглы, будущий шовный материал.

Ланской вернулся с чайником кипятка, в котором плавали инструменты. Осторожно, пинцетом переложил их на стерильную салфетку.

— Всё готово, — сказал он, вытирая пот со лба. — Можно начинать.

Иван Павлович посмотрел на часы. Половина третьего ночи.

В комнату попыталась прорваться Анастасия Ивановна, но вовремя вернувшийся Буров заступил ей дорогу.

— Нельзя, — сказал он твёрдо. — Будете мешать.

— Но я… я же жена…

— Постоите за дверью.

— Но…

— Не положено!

Она всхлипнула, прижала болонку к груди и отошла к стене, вытирая слёзы кружевным платочком.

Иван Павлович посмотрел на Лену — та стояла у столика с инструментами, бледная, но спокойная.

— Начинаем, — сказал он, беря скальпель.

Керосиновые лампы колыхнулись от сквозняка. Кто-то закрыл дверь в салон. И наступила тишина.

Где-то там, за иллюминаторами, занимался холодный рассвет.

* * *

Операционный салон превратился в крепость. Лампы горели ровно, их жёлтый свет ложился на клеёнку, инструменты, и на бледное лицо Ермолина, который лежал на столе, тяжело дыша и часто моргая. Простыня под ним уже взмокла от пота. Анастасия Ивановна осталась за дверью — слышно было, как она всхлипывает и причитает, прижимая болонку. Буров велел матросу не пускать её, даже если будет ломиться силой.

— Доктор, — прошептал Ермолин, глядя на Петрова снизу вверх. — Доктор, я… я боюсь.

— Это нормальная реакция, Николай Николаевич, — ответил Иван Павлович. — Но страх учащает сердцебиение, поэтому постарайтесь отвлечься.

Он повернулся к Ланскому и Лене.

— Вопрос номер один — наркоз.

— Наркоза у нас нет, — сказал Ланской. — Хлороформа на судне никто не держит, эфира — тем более. Есть только спирт.

— Спирт — не наркоз, — отрезал Иван Павлович. — От него пациент разве что захмелеет, а боль не уйдёт.

— Есть ещё опий, — Ланской достал из аптечки маленький пузырёк с мутной жидкостью и настойкой. — Капитан дал. Из судовой аптечки. Несколько капель.

— Опий? — Петров взял пузырёк, понюхал, покачал головой. — Притупит боль, да. Но сознание не выключит. Пациент будет в себе. А когда я начну резать…

Он не договорил. Ермолин на столе побелел ещё больше.

— А коньяк? — спросила вдруг Лена. — Говорят, раненых на фронте поили… для храбрости.

Буров, который стоял у двери, вдруг полез в карман кителя и достал плоскую фляжку, обтянутую кожей.

— Есть, — сказал он, протягивая. — Настоящий, из Нижнего. Для себя берёг. Но если нужен…

— Коньяк потом, после, — сухо сказал Петров. — Пауиенту тем более нельзя, от него кровь разжижается, давление скачет. И потом… алкалоиды с алкоголем — смесь опасная.

— Так что же делать? — спросил Ланской, оглядываясь. — Без наркоза резать — он умрёт от шока.

Иван Павлович молчал, перебирая в голове варианты. В полевых госпиталях он оперировал и без наркоза, когда приходилось — ампутации под крик, удаление осколков под стон. Но там — молодые солдаты, там — адреналин, там — выбор между смертью и жизнью. Здесь — толстый, испуганный чиновник, который никогда не знал настоящей боли.

— Местная анестезия, — сказал он наконец. — Новокаин. Есть на судне новокаин?

— Новокаин? — Ланской пожал плечами. — Имеется.

Доктор протянул Ивану Павловичу пузырек.

— Вот.

Иван Павлович проверил этикетку, понюхал жидкость — пахло спиртом, но в пределах нормы. Набрал в шприц.

— Николай Николаевич, — сказал он, наклоняясь над Ермолиным. — Я буду делать уколы. Больно, но терпимо. Вы не дёргайтесь, дышите. Онемеет. Но боли не будете чувствовать. Поняли?

— П-понял, — прошептал толстяк.

Петров начал вкалывать новокаин вокруг операционного поля — в кожу, подкожную клетчатку, мышцы. Ермолин закусил губу, побелел ещё больше, но терпел. Лена взяла его за руку.

— Смотрите на меня, Николай Николаевич, — сказала она. — Не на доктора, не на инструменты. На меня.

— А т-ты кто? — выдавил Ермолин.

— Я Лена. Вы… — она расстерялась, не зная как подбодрить больного. — Вы… вы сказки любите?

— Сказки? Ну… люблю. В детстве слушал, матушка часто рассказывала.

— Ну вот и отлично. Я вам тоже буду сказки рассказывать. Жили-были…

Она начала говорить — тихо, монотонно. Про Ивана-царевича, про серого волка, про жар-птицу. Ермолин слушал, сжимая её руку, и, кажется, чуть успокоился.

— Всё, — сказал иван Павлович, откладывая шприц. — Ввел. Сейчас проверим, как работает.

Он взял тонкий зажим и слегка ущипнул кожу на операционном поле.

— Чувствуете?

— Нет, — удивлённо сказал Ермолин. — Совсем ничего.

— А здесь? — Петров ущипнул чуть сильнее.

— Всё равно нет. Доктор, вы… вы меня заколдовали?

— Не заколдовал, а обезболил, — Петров выпрямился, обернулся к Ланскому. — Начинаем. Скальпель.

Ланской молча подал инструмент.

Лена продолжала говорить — про то, как волк помогал царевичу, про ковёр-самолёт, про невидимую шапку. Её голос был ровным, гипнотическим. Ермолин смотрел на неё не мигая.

Иван Павлович взял скальпель. Инструмент лежал в ладони привычно, будто и не было этих дней, заполненных расследованиями, допросами и страхом за людей. Рука была твёрдой. Никакой дрожи. Он знал: сейчас нельзя ошибаться.

— Лена, — сказал он негромко. — Держите его руку. Говорите с ним. Не замолкайте.

Лезвие коснулось кожи в правой подвздошной области. Иван Павлович нажал ровно настолько, чтобы рассечь дерму и подкожную клетчатку. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная.

Ермолин дёрнулся.

— Ой! — застонал он, зажмурился, попытался отодвинуться. — Ой, больно же!

— Тише, тише, — Лена склонилась над ним, сжала его руку. — Николай Николаевич, смотрите на меня. Только на меня. Я же вам сказку рассказываю. Помните, волк царевича по лесу нёс? А впереди — избушка на курьих ножках…

— Бо-ольно… — простонал Ермолин, но дёргаться перестал. Глаза его, мутные от страха и боли, уставились на Лену, цепляясь за её голос, как за спасительную нить.

— Дышите ровнее, — сказал Петров, не поднимая глаз. — Ланской, салфетку.

Ланской подал стерильную марлю. Иван Павлович быстро промокнул кровь и продолжил разрез — чуть глубже, рассекая подкожную жировую клетчатку. Слой был толстый — чиновник питался хорошо, это создавало дополнительные трудности. Мышцы напряглись, и Петрову пришлось шире развести края раны крючками.

— Апоневроз, — пробормотал он. — Рассекаю. Ланской, приготовьте зажимы. Сейчас пойдёт кровь.

Он разрезал апоневроз — плотную белую пластину, покрывавшую мышцы. Кровь усилилась. Прямые мышцы живота раздвинулись с трудом — они были тугими, спазмированными от боли.

— Зажим! — коротко бросил Петров.

Ланской вовремя подал инструмент, и доктор быстро пережал мелкие сосуды, кровоточащие в ране. Его пальцы двигались автоматически, натренированно, словно сами знали, куда идти, что искать, где браться.

Лена не замолкала:

— … а в избе той Баба-Яга сидит, костяная нога. И говорит она царевичу: «Фу-фу, русским духом пахнет. Зачем пожаловал, добрый молодец?» А царевич ей кланяется…

Ермолин слушал, затаив дыхание. Он уже не стонал — только тяжело дышал, и рука его, сжимавшая Ленину ладонь, была мокрой от пота.

— Крючки! — скомандовал Петров.

Ланской вставил ранорасширители, разводя края раны. Теперь операционное поле открылось полностью. Слепая кишка — серая, напряжённая, отёчная — виднелась в глубине. Но аппендикса не было видно. Совсем.

— Чёрт, — сквозь зубы произнёс Иван Павлович. — Ушёл в подвздошную ямку. Спайки.

Он осторожно ввёл указательный палец в рану, пытаясь нащупать червеобразный отросток. Пальцы слепой кишки двигались, но аппендикс не давался — он лежал глубоко, ретроцекально, припаянный к задней брюшной стенке.

— Не нахожу, — сказал Петров. — Проблема.

— Может, фиксирован? — спросил Ланской, подавая очередную салфетку.

— Спаян. Плотно. Придётся мобилизовать.

Ермолин вдруг дёрнулся и громко застонал, когда пальцы Петрова надавили на слепую кишку. Местная анестезия начала слабеть.

— Доктор, — прошептал он, — доктор, сил нет…

— Лена, сильнее держите его. — Иван Павлович отвлёкся на секунду, посмотрел на Ермолина. — Николай Николаевич, потерпите. Я введу ещё новокаина — и сразу станет легче. Ланской, шприц.

Ланской подал шприц. Петров быстро вколол новокаин в область брыжейки слепой кишки и в спайки. Подождал минуту, пока подействует.

Ермолин облегчённо выдохнул. Тело его расслабилось, мышцы перестали судорожно сокращаться.

— Теперь легче? — спросила Лена, глядя ему в глаза.

— Да, — выдохнул тот. — Спасибо, дочка.

— Всё, Николай Николаевич, не бойтесь. Доктор Петров — профессионал. Он не раз такое делал.

— Мобилизуем, — сказал Иван Павлович, снова вводя палец в рану. — Ланской, попробуйте надавить снизу, на подвздошную область.

Ланской надавил снаружи, помогая вытолкнуть аппендикс в рану. Вместе, осторожно, не торопясь, они постепенно вывели червеобразный отросток на поверхность.

— Вижу, — выдохнул Петров.

Аппендикс был длинным, отёчным, багрово-синюшным. На одном участке, ближе к верхушке, ткань почернела почти полностью — начиналась гангрена.

— Ещё полдня — и прорвало бы, — сказал Иван Павлович вслух. — И был бы перитонит. Николай Николаевич, вы родились в рубашке.

— Прорвало? — переспросил Ермолин боязливо.

— Не прорвало, — ответил Петров, беря зажим. — Мы вовремя.

Леночка, глядя на гангренозный аппендикс, побледнела ещё сильнее, но не отвернулась. Только губы её задрожали. Она крепче сжала руку Ермолину.

Иван Павлович взял зажим, на секунду задержал дыхание и принялся за самое ответственное — отделение аппендикса. Он знал, что сейчас каждое движение должно быть точным и быстрым: любая ошибка могла стоить пациенту жизни.

— Лигатуру, — сказал он, протягивая руку.

Ланской подал тонкую кетгутовую нить — одну из тех, что прокипятили в котелке на камбузе. Петров осторожно прошил брыжейку червеобразного отростка, завязал узел — туго, надёжно. Ещё один узел — и отросток побелел, кровь перестала поступать.

— Перерезаю, — предупредил он и одним быстрым, точным движением ножниц отсёк брыжейку. Крови почти не было. Затем взял скальпель, обнажил основание аппендикса и отсек его у самой слепой кишки.

Ермолин вздрогнул, но не застонал. Он уже почти не чувствовал боли — только слабость и какую-то странную, липкую дремоту, смешанную с голосом Лены, которая всё ещё рассказывала ему сказку, сжимая его холодную, мокрую ладонь.

— Культю погружаю, — пробормотал Петров, беря иглодержатель с изогнутой иглой.

Он наложил кисетный шов — нить прошла вокруг основания аппендикса, стягивая края раны внутрь. Потянул — и культя скрылась в глубине, аккуратно утопленная в стенке слепой кишки. Поверхность стала гладкой, ровной. Ни крови, ни подтекания содержимого.

— Идеально, — сказал Ланской, наблюдая за его руками.

Петров ничего не ответил. Он тщательно осмотрел операционное поле, проверил, не кровоточат ли сосуды, не ослабла ли лигатура, не выскользнул ли шов. Затем несколько раз промокнул рану стерильными салфетками. Кровь почти остановилась.

— Теперь ваша очередь, Пётр Савельевич, — сказал он, отступая на шаг.

Ланской кивнул, взял иглодержатель и начал зашивать рану послойно. Сначала кетгутом — мышцы. Толстые, сильные, они сомкнулись почти сами, но он всё равно прошёлся несколькими узлами, чтобы наверняка. Потом — шёлком. Подкожную клетчатку. И наконец — кожу.

Ермолин уже почти не дышал. Лена вытерла лоб ему мокрой салфеткой — на её рукаве остались следы пота и засохшей крови.

— Готово, — сказал Петров, разгибая спину. — Скальпель.

Он отложил инструмент, снял перчатки — руки дрожали мелкой, едва заметной дрожью, которую он не мог унять.

— Спаси Боже, — прошептал Ланской.

* * *

Ермолина осторожно переложили на диван, застеленный чистой простынёй. Лена принесла бутылку с холодной водой — в камбузе нашёлся кусок льда, его засунули в горлышко и крепко завязали тряпицей. Потом завернули в полотенце и положили на живот пациенту.

— Голод и жажда в первые сутки, — продиктовал Петров одному из матросов, растирая затёкшие пальцы. — Ни кормить, ни поить. Камфору по часам. Следить за температурой и пульсом. Если поднимется — собьём обтиранием. Если начнёт бредить — не оставлять одного.

— Запишу, — кивнул тот, черкая карандашом в блокноте.

Лена, шатаясь, вышла на палубу. Там, за фальшбортом, гнусаво кричали чайки. Иван Павлович вышел следом и увидел, как её выворачивает наизнанку — тихо, беззвучно, судорожно. Она стояла, сжимая поручни побелевшими пальцами, плечи мелко тряслись.

Он подошёл, подал ей фляжку с водой.

— Прополощите рот, — сказал мягко. — И пейте по глотку. Не торопитесь.

Лена послушалась, вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, доктор. Я… я это… не думала, что снова…

— Ничего, — он погладил её по плечу. — Вы справились. Молодцом.

Она подняла на него глаза — заплаканные, красные, но уже спокойные.

— А вы тоже справились.

— Мы все справились, — ответил Петров.

В салоне уже наводили порядок: Ланской собирал инструменты, матросы складывали испачканные простыни в мешок. Буров стоял у двери, курил, выпуская дым в щель. Увидев Петрова, он достал из кармана плоскую фляжку, обтянутую кожей.

— На, — сказал он, протягивая. — Выпей.

— Спасибо, Степан Лукич.

Иван Павлович отхлебнул — коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди. Он вернул фляжку, но Буров мотнул головой.

— Оставьте себе. Вы сегодня больше заслужили, чем я.

Помолчали. Где-то в машине снова застучали молотки — механики возвращались на вахту.

— Выкарабкается? — спросил капитан, кивнув на Ермолина.

— Если перитонит не начнётся — да, — ответил Петров. — Но мы вовремя. Ещё бы полдня — и прорвало бы. И тогда… сами знаете.

— Знаю, — Буров вздохнул. — Ладно. Арест с него снимаю. Пусть лежит под присмотром жены.