Буров переглянулся с Иваном Павловичем. Доктор увидел, как капитан напрягся. Ночь, пустая палуба, таинственный свет в заброшенном помещении… Кто там мог быть? Сообщник? Свидетель? Или сам убийца?

— Пойдёмте, Иван Павлович, — сказал Буров, не повышая голоса. — Проверим. Только тихо.

Гальюн на баке был старый. Пассажиры предпочитали более удобные помещения в средней части парохода, команда пользовалась своими, на корме. Сюда заходили редко, разве что в час пик, когда остальные были заняты. И уж точно здесь не ждали никого ночью, в такую непогоду.

Дверь была прикрыта неплотно, и из щели пробивался тусклый, жёлтый свет. Буров поднял руку, останавливая спутников. Подошёл сам, прислушался. Изнутри доносились тихие, осторожные движения — кто-то там явно был.

— Эй, там! — рявкнул капитан. — Открывай, и выходи. Да без глупостей — у нас оружие. В случае чего — стрелять будем без предупреждения.

Никакого ответа. Только движение замерло, и свет погас — кто-то потушил керосиновую лампу.

— За дураков нас держишь? Я сказал выходи. Не то выломаем дверь.

За дверью послышался шорох, тихий стук, будто кто-то попятился в угол. Потом — голос, молодой, испуганный, почти детский:

— Не надо ломать. Я сам.

Дверь медленно приоткрылась, и на пороге показалась фигура. Маленькая, худенькая, в рваной куртке, накинутой на тощее тело. Грязное лицо, взъерошенные русые волосы, глаза — большие, испуганные, как у загнанного зверька. Пареньек явно на матерого преступника, а тем более на убийцу не походил.

В руках парень держал котелок — трофейный немецкий, какие солдаты привозили с войны.

— Один? — спросил Буров, не опуская оружия.

— Один, — кивнул парень.

— Кто таков?

Пацан молчал, только трясся мелко, вжимая голову в плечи. Потом, увидев вдруг за спинами пришедших Трегубовича,

— Я… я беспризорник.

— Беспризорник говоришь? Еще и безбилетник наверняка? — нахмурился капитан. И крякнул: — Ишь, пригрелся!

Трегубович, которого матросы держали за плечи, вдруг дёрнулся, выпрямился.

— Товарищ капитан, — подал он голос его был хриплым, но твёрдым. — Это мой. Я за него отвечаю.

— Твой? — Буров обернулся. — В каком смысле — твой?

— Знакомый мой, — Трегубович понизил голос. — Земляк. Из Рыбинска. Он… он безбилетником на «Амазонку» попал. Я его случайно увидел, уже в рейсе. Он в шлюпке прятался, под тентом. Я его и выходил. От холода согрел. И подкармливал.

— Подкармливал? — переспросил капитан. — Тем, что воровал из третьего класса?

— Не воровал! — выкрикнул парень, но тут же испуганно замолчал. — Я… я не хотел. Просто… Я все оплачу.

— Конечно оплатишь, — закончил за него Буров. И повернулся к пареньку. — Это понятно. А почему в шлюпке прятался? Почему не заявил о себе? Были бы в каюте, кормили бы по-человечески.

Парень потупился, зашмыгал носом.

— Боялся, — прошептал он. — Думал, сдадут. В милицию. А у меня документов нет. И денег. Я… я из дома убежал. Осенью. В Рыбинске.

— Из дома? — спросил Иван Павлович, подходя ближе. — Почему убежал?

— А чего там делать? — парень поднял голову. — Отец пьёт, мачеха злая. Детдомовский я, а оттуда… оттуда сбежал. Всё равно бы послали куда-нибудь на работу горбатиться. Я лучше сам.

— Ишь умный какой! — вновь усмехнулся капитан, но не по злому.

Иван Павлович внимательней рассмотрел этого худого, грязного, напуганного парня, и в груди его закипела глухая, беспомощная злость. Сколько их, таких, бродит по стране после войны и революции? Беспризорники, потерянные дети — ни дома, ни кола, ни семьи. И каждый на своём горьком опыте познаёт правду жизни.

— Как звать-то тебя? — спросил он мягко.

— Мишка, — парень вытер нос рукавом. — Михаил Морозов.

— Слушай, Мишка, — Буров опустился на корточки, заглянул парню в глаза. — Ты не бойся, дрожишь вон весь. Мы тебя не тронем. Так уж и быть, довезем тебя до Нижнего, а там… там уж будь что будет. Может, в детприёмник, а может, и на завод устроишься.

— Спасибо!

Буров обернулся к Трегубовичу. Тот стоял, опустив голову, и молчал.

— А ты, Савелий, — сказал капитан, и голос его стал жёстче, — дурак. Если б сразу сказал, не пришлось бы этого мальца в гальюне прятать. И котелок свой дурацкий… Тоже мне, подпольщик.

— Виноват, товарищ капитан, — тихо сказал Трегубович. — Не подумал. Пожалел парня. Он же земляк мой. И мать его, Царство ей Небесное, с моей мамкой дружила. Рядом жили. Как увидел его в шлюпке, так сердце и сжалось. Решил помочь. А там… там уже и не знал, как сказать.

— Понятно, — Буров махнул рукой. — Разберемся. А сейчас все за мной. И ты, Мишка, давай тоже.

Вся процессия двинулась на камбуз. Кок, заслышав шум, уже зажигал лампу, ворчал что-то про ночных визитёров. Увидев исхудавшего парня, только вздохнул, покачал головой и полез доставать из печи тёплые щи.

Мишка ел жадно, с хлюпаньем, проливая на стол и давясь. Трегубович сидел рядом, молчал.

— Степан Лукич, — тихо сказал Иван Павлович, отведя капитана чуть в сторонку. — Что с ним будете делать?

— В Нижнем — в детприёмник, — ответил капитан. — Там разберутся. Может, и впрямь на завод устроят. Парень он крепкий, жилистый, при деле будет.

— А с Трегубовичем?

— А что с ним? — Буров пожал плечами. — Доброе дело сделал. Пусть работает. Я его и не наказывал бы, если б не дурацкий котелок. Вот пусть за это теперь за этим беспризорником и следит. Под его ответственность. Ладно, пронесло.

Доктор кивнул, отошёл. Посмотрел на Мишку — тот уже доедал вторую тарелку, облизывая ложку. Глаза уже не бегали испуганно, а смотрели с сытым, усталым спокойствием.

— Доктор, — позвал Трегубович. — Вы посмотрите его? Вдруг заболел? Он же в шлюпке-то ночевал. Сыро, холодно…

— Хорошо, — согласился Петров. — Сейчас закончит есть — зайдём в медкабинет.

Он отошёл к двери, встал рядом с Буровым. Капитан докурил, бросил окурок за борт.

— Ну, Иван Павлович, — сказал он, и в голосе его прозвучала усталая усмешка. — Вместо убийцы — беспризорника нашли. Вот тебе и свет в гальюне.

— Всё равно, — ответил доктор. — Хорошо, что нашли. Живой. Не замёрз, не заболел.

— Это да, — согласился капитан. — Ладно, я спать. Утро завтра тяжёлое. Комдива с адъютантом допрашивать. Вам, доктор, после ужина заходите.

Они разошлись. Иван Павлович проводил парня в медкабинет, осмотрел, прослушал — ничего, только лёгкий кашель, горячей смеси выпить и в койку.

Мишка спал уже сидя на стуле, когда Петров вернулся к нему с пузырьком лекарства. Пришлось разбудить. Парень выпил лекарство и Иван Павлович проводил его до комнатки Трегубовича, где тот уже стелил ему постель.

* * *

Иван Павлович уже взялся за скобу двери своей каюты, когда сзади послышались торопливые шаги и знакомое визгливое собачье дыхание.

— Доктор! Доктор, ради Бога, подождите!

Он обернулся. Ермолина, Анастасия Ивановна, почти бежала по коридору, прижимая к груди болонку. Шляпка съехала набок, вуаль болталась, щёки пылали. Не иначе, обыскалась его по всему пароходу.

— Анастасия Ивановна, — устало сказал Петров, — если вы опять насчёт ареста вашего мужа, то я не уполномочен…

— Да не об аресте! — перебила она, вставая напротив и тяжело дыша. — О муже, доктор, о муже! С ним беда!

— Что случилось?

— Живот у него, — она приложила свободную руку к своему пышному бюсту, изображая боль. — Схватило, доктор! Лежит, стонет, места себе не находит. Я к капитану — он и слушать не хочет. Говорит — притворяется, чтобы ареста избежать. А я вам говорю — не притворяется! Он белый как простыня, и весь в поту. Вы ж врач, вы должны посмотреть!

Иван Павлович поморщился. Ермолин — тот самый толстяк, который вместе с Лобзиковым и другими «бунтовщиками» подписал петицию, а потом вёл себя громче всех. Притворяется ли он, чтобы его выпустили из курительного салона, или ему и вправду плохо? Больше похоже на симуляцию. Иван Павлович знал таких кадров. Как только запахнет жаренным, они и не такое сыграть смогут.

— Анастасия Ивановна, — сказал он осторожно, — вы же понимаете, я не могу просто так зайти к арестованному без разрешения капитана.

— А вы попросите! — она схватила его за рукав. — Вы человек из Москвы, он к вам прислушивается. Попросите, доктор! Ведь помрет, муж мой! На вашей совести будет!

Петров вздохнул. Не столько потому, что поверил в искренность боли Ермолина — сколько чтобы прекратить этот разговор и, если уж на то пошло, проверить. Врач не имеет права отказывать, даже если пациент симулирует. Да и еще одного трупа тут, на «Амазонке», точно не хватало!

— Хорошо, — сказал он, высвобождая рукав. — Идёмте к капитану. Поговорим.

Буров был на мостике, зайти к себе не успев. Стоял, заложив руки за спину, смотрел на тёмную воду. Увидев Петрова и Ермолину, нахмурился.

— Опять вы, Анастасия Ивановна? Я же сказал — ваш муж здоров. Он притворяется. Еще и Ивана Павловича привлекли!

— Ничего он не притворяется! — Анастасия Ивановна даже подпрыгнула от возмущения. — Он там умирает, а вы…

— Не умирает, — отрезал Буров. — Я знаю этих профсоюзных деятелей. Чуть что — сразу в постель. Страдальцы, чтоб им пусто было!

Иван Павлович поднял руку, останавливая обоих.

— Степан Лукич, я понимаю ваше недоверие, — сказал он ровно. — Но я, как врач, не могу отказать в осмотре, если человек жалуется на боль. Даже если я считаю, что это симуляция.

— Считаете? — Буров усмехнулся.

— Считаю, — честно ответил Петров. — Но я могу и ошибаться. А если я ошибусь, а он потом умрёт от какого-нибудь заворота кишок — кто будет отвечать? Вы? Я?

Капитан помолчал, пожевал ус.

— Хитро, — сказал он наконец. — С одной стороны — идёте против меня. С другой — прикрываетесь врачебной этикой.

— Я не против вас, Степан Лукич. Я за правду. Если Ермолин симулирует — я вам скажу. Если нет — помогу.

Буров вздохнул, потёр переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Идёмте. Но если он притворяется — я его в тот же холодный склад посажу, вместе с американцем. Пусть там ночует.

Ермолина испуганно ахнула, прижала болонку крепче, но промолчала.

Они спустились с мостика, прошли по палубе, потом вниз, по узкому коридору к месту, где держали арестованных. Курительный салон был заперт на ключ. У двери стоял матрос.

— Открывай, — велел Буров.

Дверь со скрипом отворилась. Внутри горела одна тусклая лампа, было накурено, пахло табаком, потом и какой-то кислятиной.

Ермолин лежал на диване — толстый, бледный, в расстёгнутом френче. Глаза закрыты, губы сжаты. На лбу — крупные капли пота. Он охал, дышал тяжело, с каким-то свистом.

— Вот, — сказал Буров, кивая на него. — Полюбуйтесь. Каков актер! Такой талант пропадает!

Иван Павлович подошёл ближе, присел на корточки у дивана, на котором лежал Ермолин.

— Николай Николаевич, — тихо сказал доктор, — вы меня слышите?

Ермолин приоткрыл глаза — мутные, болезненные.

— А? Что? — прошептал он. — Болит… доктор. Очень болит. Невмоготу! Хоть бы таблеточку какую, или порошок.

— Где именно болит?

Толстяк слабо повёл рукой и положил её на правую нижнюю часть живота. Даже сквозь одежду было видно, как напряжены мышцы в этом месте.

Иван Павлович осторожно, кончиками пальцев, начал осмотр. Кожа была горячей — явно повышенная температура. Он надавил на правую подвздошную область — Ермолин охнул, дёрнулся, попытался отодвинуться.

— Больно? — переспросил Петров.

— Ой, больно, — простонал пассажир. — Не трогайте, доктор, ради Бога. Не мучайте. Таблеточку бы…

— А если резко убрать руку?

Иван Павлович надавил снова, подождал секунду и резко отдёрнул пальцы. Ермолин вскрикнул.

— Твою мать… — совсем тихо выдохнул Иван Павлович. — Только не сейчас…

Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Классический признак раздражения брюшины.

— А теперь лягте на левый бок, — попросил доктор.

С помощью Бурова они перевернули стонущего Ермолина. Петров постучал по правому боку — тимпанит. Потом положил ладонь и резко надавил — боль усилилась. Симптом Ровзинга тоже подтвердился.

Иван Павлович попросил больного поднять правую ногу — Ермолин застонал, но поднял, согнув в колене. Петров резко разогнул её — боль отозвалась в правой подвздошной области. Симптом Ситковского тоже положительный.

Иван Павлович с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Выпрямился, вытер пот со лба.

— Степан Лукич, — обратился он к капитану, — у вашего арестанта острый аппендицит.

— Что? — Буров нахмурился. — Точно?

— Абсолютно точно. Симптомы все налицо. Температура, напряжение мышц, боль, положительные симптомы раздражения брюшины. Если его не оперировать в ближайшие часы — начнётся перитонит. Тогда, извините, даже в Нижнем не спасут.

Ермолина, сидевшая у двери, вдруг завыла, прижимая болонку к груди.

— Ой, горе-то какое! Ой, я же говорила! Ой, муженька мой, страдалец!

— Тише вы! — прикрикнул на неё Буров. — Не истерите.

Он подошёл к дивану, посмотрел на бледного, стонущего Ермолина, потом на Петрова.

— Что же теперь делать? — спросил он тихо.

— Оперировать, — ответил Иван Павлович. — Другого выхода нет.

— Оперировать? — капитан крякнул. — Здесь? На пароходе? Где? В столовой? В курилке?

— В любом чистом месте, где есть свет и можно постелить клеёнку. Но времени у нас нет, Степан Лукич. Часа два-три, не больше. Дальше только хуже будет.

Он повернулся к Бурову, заглянул ему в глаза.

— Я понимаю, это безумие. Но выхода нет. Отправить его на берег на лодке — ночью, в темноте, в холоде — это значит погубить его окончательно. Качка, переохлаждение, повреждение аппендикса при транспортировке… Он не доедет до ближайшего фельдшерского пункта.

— А вы ручаетесь, что он выживет после операции здесь? — спросил Буров помолчав.

— Нет, — честно ответил Петров. — Но шанс есть. А так — нет никакого.

Капитан помялся, потом махнул рукой.

— И какой у меня выбор? — грустно улыбнулся капитан. — Никакого! Я конечно извиняюсь, Иван Павлович, но может все-таки ошиблись? Может, его так с простокваши пучит? Вон какое брюхо отрастил!

Иван Павлович вышел в коридор, окликнул вахтенного матроса.

— Бегом к доктору Ланскому в каюту. Скажите — срочно, нужна помощь. Операция.

Матрос кинулся исполнять.

Через десять минут Ланской, зевающий, в помятой пижаме под халатом, уже стоял над Ермолиным, проводя собственный осмотр.

— Пётр Савельевич, ваше мнение? — спросил Петров, хотя уже знал ответ.

Ланской надавил, отпустил, выслушал живот фонендоскопом, постучал.

— Аппендицит, — сказал он коротко. — Острый. Сомнений нет.

— Нужна операция.

— Где? — Ланской огляделся. — В этом курятнике? Здесь же грязно, свет плохой, инструментов нет…

— А они есть в медкабинете, — сказал Петров. — Клеёнку принесём из столовой. Стол — в той же столовой. Лампы — натаскаем из всех кают. Иголки, шовный материал… нитки, в конце концов.

Ланской усмехнулся.

— Ну, вы оптимист, Иван Павлович.

— Реалист, — поправил Петров. — В санитарном поезде и не в таких условиях делали операции. Времени в обрез.

Он обернулся к капитану.

— Степан Лукич, нужна ваша помощь. Первое — освободить столовую или салон. Лучше салон — он больше, там окна, будет свет. Второе — найти чистые простыни, клеёнку, полотенца. Третье — всех посторонних оттуда убрать и никого не пускать, кроме нас и одной санитарки.

— Санитарки? — переспросил Буров. — Где ж я вам санитарку на ночь глядя?

— Лена Уточкина поможет, — сказал Петров. — Она девушка смелая, в операционной работала? Работала.

— А если не согласится?

— Думаю, согласится.

Буров вздохнул, почесал затылок.

— Ладно, — сказал он. — Иду распоряжаться.

Он вышел. Ланской покачал головой, зашептал:

— Иван Павлович, вы в своём уме? Оперировать аппендицит на пароходе, при керосиновых лампах, без нормального наркоза, без антибиотиков, без ассистента… Это же…

— Я знаю, — перебил Петров. — Но если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?

Ланской не ответил.

Иван Павлович подошёл к дивану, где лежал Ермолин, взял его за руку.

— Николай Николаевич, — сказал он спокойно, почти ласково. — Мы будем вас оперировать. Вы не бойтесь. Я опытный хирург, в войну работал в полевых госпиталях. Ваша Анастасия Ивановна будет рядом. Всё будет хорошо. Слышите?

Ермолин открыл глаза, посмотрел на него с надеждой и ужасом.

— Слышу, — прошептал он. — Только не дайте мне умереть, доктор. Ради Бога.

— Не дадим, — твёрдо сказал Иван Павлович.

И вышел готовить салон к операции.