Папа Шиммельхорн имел лишь самое смутное представление о том, кто таков Минотавр, и, по правде говоря, в данный момент любое подобное существо, живое или нет, находилось совершенно вне сферы его интересов, которая не простиралась дальше кровати и её соблазнительной обитательницы. Однако он решил, что было бы недостойным принца не ответить.

— Сладенькая, — спросил Папа, — если он постоянно сидит фнутри этого, как его, Лабиринта, почему фсе так его боятся?

Принцесса притянула его ближе. Словно опасаясь, что её подслушают, она понизила голос:

— Потому что он ужасен в своём могуществе. Он полубог. Его матерью была королева, а её отцом был бог. Она сошлась с великолепным белым быком, чудесным образом вышедшим из моря...

— Ах фот как! — сказал Папа Шиммельхорн. — Софсем как пастухи ф Нефаде, только наоборот.

— Это было тёмное и ужасное деяние. И он родился с огромным телом мужчины и головой громадного быка — да, и в других отношениях тоже, что ты сам можешь себе представить, он подобен быку. Но у него огромные когтистые пальцы вместо копыт, и, как любой человек, он ходит прямо; и в нём больше десяти футов роста. Цари в Кноссе делали вид, что держат его там, в своём фальшивом лабиринте. Они делали это, чтобы афиняне присылали ежегодную дань из юношей и девушек для принесения ему в жертву, но на самом деле он никогда не брал их; цари оставляли их для собственного удовольствия. Но он всегда был здесь, на Малом Палеоне, в истинном Лабиринте, и проявлял свою ужасную силу гораздо изощрённее: тех, кто осмеливался войти туда, он неизменно лишал рассудка, а тех, кто замышлял покорить Малый Палеон, прогонял, наводя на них страх и трепет. Даже нацисты, когда они были на Крите во время войны, никогда не заходили сюда. И поэтому мы почитаем его, и стремимся умилостивить его гнев нашими жертвами, и устраиваем наши великие танцы с быками и торжественные празднества в его честь, как делали это на протяжении четырёх тысяч лет и более. Как наш принц, ты тоже будешь нашим жрецом, так что это те вещи, которые ты должен знать. Завтра у нас начинаются четыре дня наших самых грозных и самых радостных обрядов. Они начнутся днём с танцев с быками здесь, в нашем дворе, а за этим, любовь моя, последует великолепный пир, танцы, выпивка и веселье. На второй день наши женщины совершат паломничество к месту, где находится Лабиринт — к тому огромному кургану на краю острова, где, по мнению чужеземцев, не осталось ничего, кроме руин и щебня, — чтобы молить его о плодородии. На третий день туда пойдут наши мужчины, чтобы он даровал им мужскую силу и богатый урожай. Каждый вечер будут продолжаться пиры. И ты, мой герой-принц, будешь возглавлять нас во всех этих упражнениях и молениях, блистая в своих доспехах, а я покажу тебе, как это делать.

— Ты хочешь сказать, — произнёс Папа Шиммельхорн в ужасе, — што йа долшен танцефать с быками?

Принцесса тихо рассмеялась. Она страстно целовала его везде.

— Разумеется, нет, любовь моя, — сказала она. — И тебе не придётся нянчиться со змеями, когда наступит время поклонения богине змей. Всё это для простого народа. Они получают от этого огромное удовольствие и у них действительно хорошо это получается — им приходится быть такими, иначе они долго не живут, потому что это в самом деле довольно опасно. Затем, на четвёртый день... Но нет, я не скажу тебе сейчас, потому что это самое важное. Это день, когда мы пытаемся успокоить его песнями и музыкой и умилостивить нашими жертвами. Это день, когда ты будешь в зените своей славы. Но хватит! Сегодня вечером у нас есть дела поинтереснее, чем разговоры. Давай погасим свет...

Их разбудила тихая музыка, затем служанки принесли завтрак в постель. Они занимались любовью. Затем потратили час или два на то, чтобы сделать немного золота, трансмутировав свинцовую статуэтку самого Минотавра, которую изготовил для них местный умелец. А после обеда Папа Шиммельхорн вернулся в свою башню, чтобы облачиться в боевой наряд и снова оказаться проигнорированным Густавом-Адольфом. Когда Папа воссоединился со своей принцессой, он был в восторге, увидев на ней минойское декольте, и они с большой церемонностью спустились в переполненный внутренний двор. Троны теперь стояли на платформе высоко над землёй, а за ночь была воздвигнута трибуна, очень похожая на те легкоразборные конструкции, что используют бродячие цирки. Круглая, хорошо посыпанная песком площадка в самом центре двора была огорожена, и её ворота смотрели на главные ворота двора.

Зазвенели цимбалы, заревели конхи^{16} и бараньи рога, загудели гонги. Нетерпеливая толпа издала ликующий крик. Сарпедон Мавронидес поднял свой жезл. И из прохода под трибуной выбежали десять девушек и десять юношей — все гибкие, как пантеры, прекрасные и абсолютно нагие.

Глаза принцессы горели от возбуждения.

— Вот они! — воскликнула она, сжимая колено своего принца. — Плясуны с быками! О, как бы я хотела быть с ними — чтобы мы с тобой вдвоём могли противостоять быкам! — Она сокрушённо вздохнула. — Но подобные удовольствия не для нас — такова цена, которую мы платим за нашу власть и привилегии.

Папа Шиммельхорн подумал, что это весьма скромная и даже приятная цена, но был достаточно мудр, чтобы не произносить этого вслух.

Танцоры выбежали вперёд, прыгая, улыбаясь и держась за руки. Перед тронным возвышением они остановились, подняли руки в приветствии и отвесили поклон. Затем выстроились по обе стороны от открытых ворот арены.

— Смотри! Смотри! — Принцесса вскочила на ноги и указала на огромные ворота внутреннего двора, которые быстро открывались. — А вот и быки!

Их было шестеро, и это были самые огромные и свирепые на вид быки, которых Папа Шиммельхорн когда-либо видел: чёрные, с мощными загривками, красноглазые и с угрожающими рогами. Они ворвались внутрь, подгоняемые людьми с пиками. Танцоры прыгали и кружились в пируэтах, заманивая их и увлекая на арену. Ворота арены закрылись.

Затем, в течение следующих двух часов, если не считать коротких перерывов на музыку и прохладительные напитки, он созерцал абсолютно беспрецедентное зрелище сакрального атлетизма. Танцоры ждали, пока быки ринутся на них; они вскакивали им на спины, делали сальто, уворачиваясь от яростно бьющих рогов, украшали быков цветами и выстраивали человеческие пирамиды в качестве мишеней, чтобы мгновенно их рассыпать. Лишь двое из них были задеты рогами, причём один совсем несерьёзно.

Когда всё закончилось, ворота снова открылись, и быков, выглядевших теперь столь же раздражёнными, но куда менее агрессивными, выдворили обратно.

Танцоры снова подошли к тронному возвышению.

— Они идут к нам за наградой, — прошептала принцесса. — Юноши подойдут ко мне, девушки — к тебе. Смотри на меня и делай в точности то же, что и я. Но, — улыбаясь, она выразительно посмотрела на переднюю часть его короткой юбочки из козьей шкуры, — постарайся не хвалить ни одну из них слишком уж явно.

Она встала. Принц Оугуст встал вместе с ней. К ней подошёл первый юноша. Она положила ладони на обе его щеки и поцеловала в губы.

— Ты хорошо потрудился, — сказала она. — Танцевал красиво и храбро.

Юноша покраснел, низко поклонился и отошёл.

Тем временем Папа Шиммельхорн проделал ту же процедуру с первой из танцующих девушек, в точности повторяя слова принцессы.

К тому времени, когда все танцоры получили свои награды, он пришёл к выводу, что в древних минойских обычаях есть много достоинств. Он так и сказал принцессе, когда после церемонии толпа помогла разобрать трибуну и заменить её скамьями и длинными столами, а сами они удалились в её покои для употребления прохладного вина и любовных утех.

На последовавшем затем пиру за столами во внутреннем дворе, он председательствовал с немалым азартом. Откупоривались огромные бочки вина, мясо, рыбу и птицу всех видов, жареную или изысканно приготовленную, приносили из дымящих кухонь замка. На пиру царила музыка и веселье, и принц снискал огромный успех у народа, когда в конце банкета встал и своим мощным басом исполнил для них йодль, а затем под бурные аплодисменты продемонстрировал свои часы с кукушкой.

В ту ночь он постарался провести как можно меньше времени с Хамфри, который, как он начинал подозревать, смотрел на вещи излишне пессимистично.

На следующий день он и его принцесса возглавили женское паломничество к кургану Лабиринта. Они ехали в колеснице из золота и слоновой кости, запряжённой шестью молочно-белыми волами (несомненно, в честь папаши Минотавра), на каждом из которых восседал один из наиболее миловидных танцоров. Поскольку все молодые женщины в процессии были одеты, подобно своей принцессе, в минойские платья, принц нашёл происходящее вовсе не таким скучным, как ожидал, а на вечернем банкете и вовсе превзошёл самого себя.

На третий день колесница королевской четы снова возглавила процессию к кургану. Однако на этот раз паломничество было мужским, и Папа Шиммельхорн нашёл его куда менее интересным. Тем не менее он с удовольствием наблюдал за атлетическими состязаниями, вызвал нескольких крепких юношей на поединок по армрестлингу, щедро хвалил их всякий раз, когда побеждал, и с поистине царственным достоинством принимал похвалы принцессы. После последовавшего за этим пира он пел песни на немецком, французском, английском и ломаном итальянском. Его подданные были в восторге, и Сарпедон Мавронидес был особенно впечатлён всем увиденным.

— Её высочество говорила правду, — сказал он мадам Мавронидес. — Он истинный полубог. Наверняка сами боги послали его сюда, на Малый Палеон, чтобы он правил нами и направлял нас. — Он покачал головой так же зловеще, как это делал Хамфри. — Будем молиться о его спасении.

Папа Шиммельхорн на несколько коротких мгновений навестил Густава-Адольфа и Хамфри, раздосадовав первого тем, что взъерошил ему шерсть на спине, и обеспокоив второго рассказами о том, как «гут» он проводит время и что все страхи Хамфри беспочвенны. После чего поспешил обратно к своей принцессе, даже не потрудившись снять доспехи.

Она сама сняла их с него. Принцесса говорила ему о своей любви, о том, как гордится его величием и талантами. Когда они лежали в постели, Ниоба принесла им вино.

— Это, сердце моё, был самый великолепный из наших фестивалей, и именно ты сделал его таким. А завтра увидишь его кульминацию, ибо завтра — день жертвоприношения.

— Ты имеешь ф фиду жифотных? Офец, козочек унд ма-а-аленьких цыплят?

Она нежно погладила его.

— Ах, любовь моя, я читаю твои мысли. Ты боишься, что тебе придётся их убивать? Я знаю, что ты слишком добр и нежен, и слишком храбр для этого. К тому же мы перестали публично приносить их в жертву давным-давно, когда отказались от человеческих жертвоприношений, так что обо всём уже позаботились; повара всё подготовили. Завтра, поздно днём, мы отнесём их к одной двери, ведущей в Лабиринт, и оставим их там в зале с надлежащей церемонией. К утру они исчезнут. Минотавр примет их. А затем… затем наступит финал. — Её искусные руки отвлекли его внимание. — Я расскажу тебе об этом завтра за ужином.

— Ах, йа могу подошдать! — хохотнул принц Оугуст, притягивая её к себе.

Для Готфрида Румплера эти дни прошли не так приятно, как для Папы Шиммельхорна. Вдобавок к его заботам, ему начали поступать тревожные звонки от младших офицеров «Швейцарише Фрауэнбанка», осведомлявшихся о местонахождении их президента. Действительно ли она на своём острове в Средиземном море? И если да, то почему она игнорирует все их звонки по делам исключительной важности? Мысль о том, что любой швейцарский банкир, будь то мужчина или женщина, может сознательно игнорировать подобные сделки, была немыслимой, и в обычных условиях любовь тут была ни при чём. «Нет, — говорил он себе, — не может быть никаких сомнений в том, что фройляйн фон Гогенхайм лишилась рассудка, и в своём безумии может не только довести их предприятие до полного краха, но и нанести непоправимый ущерб самому банку Румплера и моей собственной репутации». Вопрос заключался в том, сможет ли он со своими союзниками собраться, составить эффективный план и добраться до Малого Палеона вовремя, чтобы спасти ситуацию — и бедную помешанную фройляйн от самой себя.

Он бесконечно мерил шагами свой кабинет и дом; грубо огрызался на мисс Экстром и обошёлся со своей petite amie так бесцеремонно, что та разрыдалась и уехала на такси к себе домой. Он делал ненужные звонки Маме Шиммельхорн, умоляя её ещё раз подтвердить, что Малыш Антон действительно уже едет из Гонконга. Его личный самолёт находился в состоянии полной готовности, и он раз за разом обсуждал план полёта с пилотами и герром Грундтли. В сопровождении самого дорогого психиатра Цюриха, поклявшегося соблюдать строжайшую тайну, они должны были лететь прямиком в Нью-Хейвен, чтобы забрать там двух пассажиров. Затем в Лиссабон, где переночуют. Из Лиссабона прямо на Крит, где их будет ждать специально зафрахтованный вертолёт. Он и герр Грундтли будут вооружены автоматическими пистолетами «Зиг-Зауэр» скрытого ношения; он не имел чёткого представления о том, как будет применять это оружие, но был полон решимости не рисковать.

Бывают времена, которые испытывают души людей, и души швейцарских банкиров не застрахованы от этого. Доктора Румплера преследовали задержки. Малыш Антон, прибыв в Нью-Хейвен на день позже, позвонил ему и объяснил, что всё-таки не сможет сопровождать свою двоюродную бабку из-за срочных дел фирмы «Пенг-Плантагенет», но весьма подробно обсудит с ней ситуацию, чтобы она (как он выразился) не слетела с катушек в ту же секунду, как увидит Папу и принцессу. «Тише едешь — дальше будешь, как говорят у нас на Дальнем Востоке», — сказал ему Малыш Антон. Доктор Румплер, разочарованный потерей подкрепления, уныло согласился, что любая психологическая обработка Мамы Шиммельхорн, вероятно, пойдёт на пользу. Затем один из пилотов сообщил, что самолёт нуждается в ремонте, который займёт ещё несколько часов. Потом психиатра вызвали к постели известной мировой фигуры, у которой случился эффектный нервный срыв во время путешествия по Швейцарии. Ни одна из задержек не была слишком долгой, но к тому моменту, когда он наконец смог взлететь, Готфрид Румплер уже не был таким находчивым и грозным, как обычно. В последний момент он даже позволил герру Грундтли убедить себя, что разумнее будет отправиться безоружным.

Они подобрали Маму Шиммельхорн вскоре после того как принц Оугуст и его принцесса в своей колеснице повели мужчин Малого Палеона в паломничество к кургану Лабиринта. Мама Шиммельхорн немедленно принялась наводить порядок. Она пристрастно допросила герра Румплера о происхождении фройляйн, её предках и деловых качествах; о его собственной причастности ко всему этому; о том, почему Папе Шиммельхорну понадобилось работать на маленьком острове в Средиземном море, и о странном порыве, который мог заставить столь незаурядную женщину влюбиться в грязного старикашку, который не может убрать руки от хорошеньких кисок.

Доктор Румплер изо всех сил старался отвечать ей, обильно потея и налегая на бренди с содовой, несмотря на её предупреждения, что это не слишком полезно для него. Иногда он замечал, что уже обсуждал всё это с Малышом Антоном, который должен был ей всё рассказать, а она отвечала: «Нефашно, просто рассказыфай фсё сначала». Иногда ситуацию запутывал психиатр, доктор Нимфенбург, пускаясь в учёные рассуждения. Она продолжала играть роль инквизитора почти без перерыва на протяжении большей части полёта через Атлантику, и к тому времени, когда они достигли Лиссабона, знала о Малом Палеоне и его принцессе почти столько же, сколько сам доктор Румплер. Она узнала, что там практикуется какая-то странная языческая религия, что гостям там не рады, и что до появления Папы Шиммельхорна фройляйн имела репутацию убеждённой мужененавистницы. Всё это было крайне странно. Это совершенно не вписывалось в её представления о швейцарской банковской практике, о чём она и заявила.

Готфрид Румплер согласился с ней. Он сказал, что восхищается её проницательностью, но вежливо заметил, что трансмутация свинца в золото тоже не совсем вписывается в эти практики, а чрезвычайные предприятия требуют чрезвычайных мер.

Мама Шиммельхорн фыркнула. Она чует неладное, заявила она ему, и очень удачно, что он упросил её поехать с ним, потому что всякий раз, когда она чуяла подобное, ей всегда удавалось быстро взять ситуацию под контроль. Она указала на острый наконечник своего зонтика.

— Не фолнуйтесь! — провозгласила она. — Йа его шифо ф чувстфа прифеду — под рёбра этой парасолей!

На следующий день в Лиссабоне их снова задержали: шасси начало заедать, и пилоты не хотели рисковать, пока всё не будет исправлено.

Новая задержка произошла на Крите, где зафрахтованный вертолёт непростительно опаздывал. Готфрид Румплер, который надеялся приземлиться во дворе фройляйн ещё к обеду в день жертвоприношений (хотя он, конечно, не знал об этом), добрался до замка лишь далеко после девяти вечера. В ярком свете полной луны здание было отчётливо видно издалека, хотя всё казалось погружённым в тишину и светилось лишь два окна.

Пилот вертолёта спросил, садиться ли ему, и доктор Румплер рявкнул:

— Конечно! Конечно!

Они плавно опустились. Пилот выключил двигатели. Они высадились, причём Мама Шиммельхорн презрительно отвергла предложенную помощь.

Никто их не встречал. Гости ждали. Через несколько минут они увидели высокую одинокую фигуру, шагающую к ним через двор. Фигура остановилась, укоризненно посмотрела на них и сообщила по-гречески, что они вторглись в частные владения.

Пилот вертолёта перевёл эти слова.

— Вторглись?! — прокричал Готфрид Румплер своим полковничьим голосом. — Я деловой партнёр фройляйн фон Гогенхайм. Я работодатель этого человека, Шиммельхорна, а дама, сопровождающая меня — фрау Шиммельхорн. Вы понимаете, герр Мавронидес — я ведь полагаю, что вы герр Мавронидес? Мы здесь, чтобы выяснить, что случилось. Требуем немедленной встречи с фройляйн!

— Принцессы здесь нет. Она занята делами огромной важности в другом месте. Вы не можете с ней увидеться.

— Тогда мы требуем встречи с герром Шиммельхорном!

— Его вы тоже не можете видеть. — Голос Сарпедона Мавронидеса печально и зловеще упал на целую октаву. — Его светлость, принц Август, исчез. Он пропал сразу после ужина, через три часа после того как мы закончили с жертвоприношениями. Её высочество в отчаянии. Она ищет его, как и все остальные на Малом Палеоне, и до сих пор мы ничего не нашли. Все трепещут при мысли о том, что могло произойти!

— Мошет, он снофа сбешал унд гоняется за голыми женшшинами! — презрительно пробормотала Мама Шиммельхорн. Сарпедон Мавронидес посмотрел на неё так, словно она только что оскорбила величество, но, весьма точно оценив её потенциал, воздержался от ответа.

Никто из них не заметил другую фигуру, поменьше и пощуплее Мавронидеса, которая было метнулась из замковых ворот к вертолёту, но тут же поспешно осеклась и скользнула обратно, скрывшись из виду.

Мейстер Каспар Гансфляйш вовсе не искал своего пропавшего принца. И не ожидал прибытия вертолёта с доктором Румплером, Мамой Шиммельхорн и их спутниками. Как только принцесса приказала всем прочесать остров в поисках Папы Шиммельхорна, он активировал свой коммуникатор, замаскированный под будильник.

Он с нетерпением ждал совсем другого человека.

День жертвоприношений прошёл для Папы Шиммельхорна превосходно. Он и его принцесса предавались любви и играли в создание золота. Всё утро и начало дня их не отвлекали никакие церемонии, и когда ему наконец пришлось снова облачиться в доспехи, чтобы возглавить жертвенную процессию на колеснице, он чувствовал себя так, будто у него нет ни единой заботы в мире. Впереди, медленно и с великим достоинством, шагали шесть белых волов, на которых теперь символически восседали работники кухни; волы позвякивали серебряными колокольчиками, помахивая терпеливыми головами. За ними ехал Исмаил на универсале, таща огромный прицеп-платформу, доверху заваленный жертвенными дарами. Следом двигался пикап с ещё одним прицепом и несколько повозок, запряжённых разной тягловой живностью, — и все были так же нагружены. Папа Шиммельхорн, ожидавший увидеть как минимум зарезанный скот и окровавленные туши, с огромным облегчением обнаружил, что всё было аккуратно упаковано — совсем как Мама Шиммельхорн упаковывала покупки из мясной лавки для морозилки.

— Ты удивлён, любовь моя? — засмеялась принцесса. — Не стоит. Легенда гласит, что в стародавние времена мы убивали животных прямо у его порога, а затем втаскивали их в чертог. Он принимал их, но это всегда приводило его в ярость. Спустя время он выбрасывал шкуры и прочие ненужные ему части, и тогда долгими часами нас терзали те жуткие звуки, что он издаёт, и весь Малый Палеон содрогался от его гнева. А вот от человеческих жертв он не оставлял вообще ничего, так что в конце концов мы решили, что они ему не по вкусу, и перестали их предлагать. Также мы стали упаковывать всё, что ему причиталось. Это казалось разумным решением.

Процессия двигалась очень медленно, оживляя путь песнями и весельем, и наконец достигла выступающего из холма известнякового портала с позеленевшей от времени бронзовой дверью. Там их ждал Каспар Гансфляйш с несколькими слугами. Он подобострастно преклонил колени, когда колесница остановилась перед ним, предложил принцессе свою спину в качестве подножки и вскрикнул от восхищения, когда Папа Шиммельхорн подхватил её на руки и спрыгнул на землю.

Милостиво кивнув ему, она подошла к двери, отперла её огромным бронзовым ключом и распахнула настежь. Собрание островитян встретило это действие благоговейным вздохом. Она заговорила, обращаясь к Минотавру высоким, чистым голосом. На архаичном греческом она превозносила его мощь и величие; молила даровать плодородие скоту, урожай полям и приплод семьям; просила защитить их от бурь и раздоров, вредителей и болезней; умоляла принять их скудные и смиренные дары. Сарпедон Мавронидес шептал на ухо своему принцу синхронный перевод.

Принц заглянул внутрь. Огромный зал был вымощен и облицован холодным известняком; из него во тьму уходили тёмные коридоры. Под руководством Мавронидеса островитяне начали разгружать подношения, занося их внутрь и аккуратно складывая вдоль стен.

Когда они закончили, принцесса заговорила вновь, повторяя всё сказанное ранее. Затем она закрыла и заперла дверь и, многократно кланяясь и пятясь, вернулась к колеснице. Радостный крик пронёсся в толпе, когда Папа Шиммельхорн вскинул её на сиденье, и процессия двинулась обратно тем же путём.

Близился вечер, дул мягкий, тёплый ветерок. Принцесса придвинулась ближе к своему принцу. Её рука заиграла краем его узкой юбки из козьей шкуры.

— Теперь, мой герой, — прошептала она, — теперь мы вернёмся. Мы ещё раз предадимся любви. Затем отужинаем, и я поведаю тебе о последней роли, которую ты должен сыграть — величайшей, благороднейшей и могущественнейшей из всех. Сегодня в полночь, когда взойдёт полная луна.

— Ах! — воскликнул Папа Шиммельхорн, и внутри него всё забурлило при мысли о тех ролях, что он уже успел исполнить. — Как трудно шдать!

Они вернулись в замок. Они занимались любовью, и ему показалось, что на этот раз фройляйн любила его с какой-то беспрецедентной даже для неё страстью: глаза её горели пылом, губы были в огне.

После она настояла, чтобы перед ужином он снова надел доспехи (кроме шлема, разумеется), и пока они ели и пили, была странно молчалива. Наконец, спустя долгое время, она пристально посмотрела на него и сказала:

— О, любимый, время почти пришло! В полночь начнётся четвёртый день, и все знамения были благоприятны. Теперь я могу открыть тебе, что ты должен совершить, как ты исполнишь величайшее деяние в долгой истории Малого Палеона!

Озадаченный, он вопросительно посмотрел на неё.

Она схватила его за руки. Вскочив, она потянула его за собой.

— Этой самой ночью, — воскликнула она, — мы вернёмся к порталу жертвоприношений в полночь, только ты, я и Сарпедон Мавронидес, и я снова отопру дверь и распахну её. И тогда, мой принц, мой герой-принц! Тогда ты шагнёшь вперёд во всей своей силе, как полубог, коим мы тебя считаем, и вызовешь мерзкого Минотавра на смертный бой!

У Папы Шиммельхорна отвисла челюсть. Он сглотнул, издав звук, похожий на кваканье лягушки-быка.

Она обняла его.

— За четыре тысячи лет, — торжествующе провозгласила она, — ни один человек не осмеливался встретить его так! Но ты встретишь его — да, и будешь биться с ним до смерти, и убьёшь его! Я в этом уверена! А если по какой-то маловероятной случайности боги решат иначе, мы принесём богатые жертвы твоей тени, и тебя никогда не забудут на Малом Палеоне.

— Душенька, — прохрипел Папа Шиммельхорн, — ты... ты федь пошутила? Нихт вар?

Она выглядела немного озадаченной и даже обиженной.

— О, ты ведь наверняка шутишь, не так ли? — сказала она. — Если бы ты не должен был противостоять Минотавру и уничтожить его, как могла бы я позволить тебе стать отцом моих сыновей?

Он неловко переступил с ноги на ногу.

— Йа, йа, — пробормотал он, — йа... йа об этом как-то позабыл. Так, значит, это долшно быть сегодня ночью? — Он попытался выдавить подобие улыбки. — П-прешде чем мы ишшо полюбим друг друга?

— Сегодня! — отрезала она. — В эту ночь полнолуния! Мы выходим меньше чем через час! — Она протянула ему шлем. — Вот, надень это на свою благородную голову и возьми копьё.

До Папы Шиммельхорна начало доходить, что дама говорит совершенно серьёзно; она хочет, чтобы через час он предстал перед ужасным существом ростом более десяти футов, наделённым хитростью четырёх тысячелетий, с огромными острыми рогами, когтистыми пальцами и...

Он не был трусом. На машине времени, которую он построил для своего старого друга генерала Полларда, Папа наблюдал ужасное вторжение монголов на Запад и посещал кровавое поле Ватерлоо. Вместе с Мамой он пережил похищение властными женщинами-звездоплавательницами с планеты, которую она окрестила «Бетельгусь Девять», где он познакомился со странными обитателями других миров... но ни одно из этих приключений не было добровольным. Папа Шиммельхорн определённо был любовником, а не воином. У него не было ни малейшего желания связываться с Минотавром.

Он снова сглотнул и выпалил первое, что подсказало подсознание:

— Но, душенька, моя маленькая Филли, сначала йа долшен подняться ф башню унд присмотреть за моим Густавом-Адольфом. Он хороший кот, йа. Помнишь, как он убил того Тфичхиббета? Унд... унд... — он потянулся рукой, чтобы смахнуть слезу. — Если боги, как ты сказала, позфолят Минотафру победить, йа хочу, штоб он знал — йа о нём не забыл!

Она посмотрела на него с восхищением.

— Даже сейчас! — воскликнула она. — Даже когда ты идёшь рисковать жизнью ради меня и наших сыновей, твои мысли — о бедном коте. Как благородно! Как возвышенно! Это достойно тебя, любовь моя. Ну что ж, иди, пока я облачаюсь подобающим образом. Но поспеши назад, ибо, как я сказала, мы выходим меньше чем через час!

Папа Шиммельхорн поцеловал её со всей страстью, на которую был способен (хотя сейчас она была сильно ниже его обычного уровня), выскользнул в коридор и прибавил шагу, чтобы оказаться как можно дальше отсюда и как можно быстрее. Он понятия не имел, куда бежать. Гонимый инстинктом самосохранения, его разум начал подкидывать варианты. Броситься к морю, нырнуть и доплыть до Крита, где он, как иностранный принц, возможно, получит политическое убежище? Или просто попытаться найти в замке какую-нибудь каморку, где даже принцесса не догадается его искать? Скрыться в лесу? Или забиться в хлев к какому-нибудь бедному крестьянину? Ничего из этого не казалось практичным, и когда он метался по коридорам, ему вдруг вспомнилась просьба Хамфри. «А почему бы и нет? — подумал он. — Дер хом-ункл-юс очень старый и умный. Может, он даст хороший совет!»

Он поспешил на самый верхний этаж, промчался по коридору, заложил вираж на углу — и налетел прямо на мейстера Гансфляйша, который как раз закрывал за собой дверь на лестницу своей башни.

Когда Папа ударил по тормозам, алхимик отпрянул, отвешивая глубокий поклон.

— Великий принц! — пролепетал он голосом, сочащимся искренней тревогой. — Что привело вас сюда? Боже мой, вы выглядите встревоженным! О, весьма встревоженным! Могу ли я, ваш преданный слуга, ничтожный ученик, чем-то помочь вам?

Папа Шиммельхорн посмотрел на него. С момента своего публичного раскаяния мейстер Гансфляйш был чрезвычайно подобострастен и услужлив, из кожи вон лез, выполняя все поручения и предугадывая каждое желание монаршей особы. И вдруг Папа увидел в нём не бывшего смертельного врага, а хотя бы возможного временного союзника. Он напрочь забыл о совете Хамфри. Пытаясь отдышаться, он выложил всё как на духу.

Мейстер Гансфляйш слушал с недоверием, едва сдерживаясь, чтобы жестами и мимикой не выдать свой восторг и возбуждение.

— Унд фот, — закончил Папа Шиммельхорн, — йа пытаюсь уйти! Йа не хочу убифать бедного дер Минотафра, унд не хочу, штоб дер Минотафр убифал меня! Но как... куда мне идти? На острофе негде спрятаться. Моя крошка Филли найдёт меня фезде!

— Прошу вас, прошу, ваше высочество, ваша светлость! — Мейстер Гансфляйш потянулся, чтобы коснуться его руки, и Папа даже не отпрянул. — Я прекрасно понимаю ваши чувства. Минотавр разорвёт вас в клочья. — Он хитро прищурился. — Но, ваше высочество, вы были добры ко мне. Вы простили мою зависть и враждебность. Я могу показать вам, где спрятаться. В конце концов, это всего на несколько часов.

— А потом? — уныло спросил Папа Шиммельхорн. — Што будет, когда принцессин узнает?

— О, тогда это уже не будет иметь значения. Она может рассердиться, конечно — уверен, так и окажется. Но не забывайте, что она влюблена в вас, безумно влюблена! Она вас простит. И только в следующее полнолуние она сможет снова предложить вас Минотавру, а за это время вы, возможно, убедите её, что боги не хотят вашего поединка. Да, это блестящая идея, истинно так! Вы исчезнете, а когда всё утихнет, выйдете и скажете ей, что сами боги вознесли вас — скажем, на Олимп, — и кто усомнится?

— Но где? — взмолился Папа Шиммельхорн.

— Тсс! — Мейстер Гансфляйш приложил серый палец к губам. Он с преувеличенной осторожностью огляделся по сторонам. — Я знаю одно место — такое, где никто и никогда не додумается вас искать. — Он понизил голос. — Это на самом холме Лабиринта, с другой стороны, совсем недалеко. Вы легко доберётесь туда незамеченным, если быстро пройдёте по берегу под скалами, а затем подниметесь по тропе, что начинается под рощицей. Ключ есть только у меня, и я позволю вам его взять. — Он замялся, добавив в голос ещё больше подобострастия. — Но если я сделаю это, ваше высочество, пообещаете ли вы никогда не говорить, что это сделал я? И замолвите ли за меня словечко перед ней, когда вернётесь и её гнев утихнет? Чтобы я снова мог пользоваться своей лабораторией без ограничений? Сделаете ли вы эти малости для своего слуги, ваше высочество?

Его высочество, который в тот момент пообещал бы что угодно за ключ от надёжного убежища, пылко заверил, что непременно всё исполнит.

— Тогда подождите секунду, всего одну крошечную секунду! — Мейстер Гансфляйш, едва сдерживая ликование от того, как оборачиваются дела, метнулся по лестнице наверх, поспешно извлёк бронзовый ключ из сейфа и — позволив себе лишь миг злорадного торжества — принёс Папе Шиммельхорну, который принял его со вздохом благодарности.

— Да, да! Мы доставим вас туда незамеченным! Хоть луна и взошла, будет много теней, в которых можно укрыться. Ваше высочество, идите прямо на пляж — вы ведь знаете дорогу?

Папа Шиммельхорн и впрямь её знал, поскольку не раз бывал там с Ники и Эмми.

— Йа, йа! — ответил он. — Эс ист гут! Ночью там никогда никого нет.

— И вы знаете тропу, о которой я говорил, что ведёт к роще?

— Йа, йа!

— Так вот, на самом верху резко поверните налево, сквозь заросли, и прямо перед собой увидите дверь. Отоприте её. Дайте ей закрыться за вами. Там будет темно — когда-то она была часовней отшельника — но вам это не помешает на несколько часов. Утром просочится достаточно света, чтобы вы могли увидеть дверь и снова её открыть.

Он вручил ключ Папе Шиммельхорну, который взял его со слезами на глазах, думая, что Хамфри был неправ, что у этой жабы в голове всё-таки есть драгоценный камень, и что он обязательно скажет ему об этом.

Две минуты спустя, тихо выскользнув через заднюю дверь замка, он уже был в пути.

Дорога заняла у него три четверти часа. Дважды или трижды ему приходилось прятаться в тени: один раз — от парочки влюблённых, слишком занятых друг другом, чтобы заметить его в любом случае, и ещё раза два от пьяных деревенских жителей, шумно пробиравшихся домой. Настолько быстро, насколько это было возможно, он взобрался по тропинке к роще и продрался сквозь тёмные заросли. Там, как и обещал ему мейстер Гансфляйш, находилась дверь, хорошо освещённая луной. Она тоже была металлической, из латуни или бронзы, но, к счастью, меньше той, что предназначалась для жертвоприношений. Папа вставил ключ в скважину. Повернул. Замок запротестовал, но поддался. Он вытащил ключ, вошёл, захлопнул дверь и услышал за спиной тяжёлый щелчок замка. Затем сделал два медленных шага вперёд, в темноту…

Без какого-либо предупреждения ноги его потеряли опору, и он полетел вниз по каменному жёлобу — гладкому, скользкому и почти отвесному. Инстинктивно Папа попытался за что-нибудь ухватиться, чтобы прервать падение. Его руки не касались ничего, кроме отполированного известняка. Затем, так же внезапно, он достиг дна, проскользил ещё футов двенадцать и был грубо остановлен невидимой стеной. Копьё, летевшее следом за ним, ударило его в зад пониже козьей юбки, к счастью, тупым концом.

Минуту или две он просто сидел там, позволяя глазам привыкнуть к темноте, и постепенно увидел, что темнота была вовсе не абсолютной. Впереди мерцало слабое, туманное свечение, исходящее от известнякового потолка туннеля, где он сидел; впереди виднелись разверстые зевы других туннелей, тёмных и неприветливых. Он медленно поднялся. Издалека, жутко отдаваясь от каменных стен, донеслась мешанина жутких звуков, стонов и визгов — как если бы Твитчгиббет со всеми своими большими и маленькими приятелями объединились с самыми отвратительными современными панк-рок группами, чтобы раздвинуть пределы дисгармонии.

Он прислушался. Всё ещё пребывая в шоковом состоянии, огляделся по сторонам. Опасливо подошёл к первому зияющему туннелю, заглянул в него и увидел, что в него открываются другие туннели.

Внезапно он понял, что его предали, и осознал всю ужасающую степень этого предательства.

— Либер готт! — вскричал он голосом героя греческой трагедии. — Йа ф дер Лабиринте!

Его взгляд метался туда-сюда в поисках возможного пути к спасению. Его не было.

И тут, издалека, сквозь какофонию, он услышал звук куда более зловещий, бесконечно более пугающий: тяжёлые шаги, становящиеся всё ближе и ближе, отдающиеся гулким эхом, когда когтистые пальцы ног ударялись о каменные плиты. И вместе с этим звуком раздался другой — ужасный рёв, нечто среднее между рыком разъярённого льва и воем бензопилы.

Он обернулся, пробежал с десяток шагов и осознал тщетность бегства. Шаги и рёв становились всё громче, пока не заполнили собой весь проход.

Папа Шиммельхорн замер. Вытаращив глаза, он уставился в глубь известнякового туннеля.

Появился Минотавр. Сначала он просто вырисовывался, очертания его были нечёткими. Затем Папа Шиммельхорн увидел, что тот действительно выше десяти футов ростом, рогат и ужасающе клыкаст, а его огромные руки подняты, чтобы схватить жертву и сжать её, словно тисками. На нём была массивная перевязь, ярко украшенная драгоценными камнями, и больше ничего, а его мужское достоинство ужасало своими размерами.

Папа Шиммельхорн со всхлипом вспомнил о тех швейцарских копейщиках, что в былые времена сдерживали прославленных рыцарей Австрии и Испании. Готовясь подороже продать свою жизнь, он попытался вспомнить, как они держали свои копья.

Минотавр с рёвом наступал.

Папа Шиммельхорн снова взглянул на него — и копьё выпало из его рук.