Почти ничего не зная о лабиринтах и минотаврах, но зато очень хорошо зная собственного мужа, Мама Шиммельхорн ничуть не удивилась и не испугалась известию о его исчезновении, а Сарпедон Мавронидес, сохранив присутствие духа, немедленно предпринял шаги, чтобы — по крайней мере, на время — упрятать её туда, где она не смогла бы ни схлестнуться с принцессой, ни узнать о том, что угрожает Папе.

Он повернулся к ней с глубоким поклоном.

— Милостивая госпожа, — сказал он, — этот остров полон опасностей. Утёсы его высоки и круты, а окружающие воды коварны. Принц — то есть, э-э, ваш многоуважаемый супруг любил гулять в одиночестве при лунном свете...

Мама Шиммельхорн хмыкнула.

...а также заплывать далеко в море, и хотя он человек могучего сложения, мы, естественно, опасались за его безопасность. Но в данный момент вы ничем не можете помочь ни ему, ни тем, кто занят поисками. Могу ли я проводить вас в его башню, в комнаты, которые он занимал, где вы сможете освежиться после путешествия? Если пожелаете, я пришлю к вам служанку, возможно, с чаем и пирожными. Вы сможете отдохнуть там, пока у нас не появятся новости.

— Мне не нушно отдыхать, — заявила Мама Шиммельхорн.

— Но, дорогая фрау Шиммельхорн, — вмешался доктор Нимфенбург, вовремя сориентировавшись, — разве это не отличная идея? Когда они приведут вашего мужа обратно, то будут точно знать, куда его доставить.

Мама с неприязнью посмотрела на психиатра, не желая признавать, что в его словах, возможно, есть смысл. Опёршись на зонтик, она помедлила.

— Да, — сказал Мавронидес, — вы будете там, чтобы утешить его, особенно если он ранен. Одна из причин нашего беспокойства заключается в том, что сегодня он не покормил своего кота, чего никогда не забывал делать.

— Фы хотите сказать, што Густав-Адольф там, ф башне? — потребовала она ответа.

— Да, мадам.

Мама решительно стукнула наконечником зонта о камни.

— Грязный старикашка! — резко произнесла она. — Подумать только! Даше не покормил бедного Густава-Адольфа. Это фозмутительно! Ладно, йа пойду наверх унд подошду его. Унд йа бы хотела фпить немного чаю, мошет быть, с капелькой шнапса, а для Густава-Адольфа, фозмошно, немного сырой печёнки.

— Я провожу вас, — сказал Мавронидес. Он повернулся к доктору Румплеру, который кипел от негодования. — Герр доктор, примите мои извинения. Я немедленно вернусь. Возможно, вы и ваши ассистенты окажете принцессе любезность и поможете ей в поисках с помощью вашего прекрасного вертолёта?

Доктор Румплер нахмурился. Он сказал, что, разумеется, они будут рады помочь. Затем велел Мавронидесу поторапливаться.

— Возможно также, — добавил Мавронидес, — мы сначала попробуем найти саму принцессу, чтобы вы могли с ней поговорить.

Мама Шиммельхорн издала грубый звук, но когда он поклонился ей и попросил следовать за ним, то пошла без возражений.

Оказавшись в башне, Мавронидес позвонил на кухню, нашёл одну ещё работающую служанку и заказал чай, пирожные, шнапс и сырую печень. Мама Шиммельхорн, занятая тем, что ласкала Густава-Адольфа и выслушивала его жалобы на то, как он со своей хорошенькой подружкой-трёхцветкой оказался брошен на произвол судьбы, не удостоившись даже прощального слова, следующие несколько минут частично посвятила кошкам, а частично — тщательному осмотру башни в поисках признаков пребывания в ней женщин. Во дворе снова взревели роторы взлетающего вертолёта.

Принесли чай, и она велела девушке поставить его на столик, за которым Папа Шиммельхорн обычно вёл беседы с гомункулом. Мама прихлёбывала чай, ела пирожные, кормила Густава-Адольфа с его мурлыкающей подружкой и пространно рассуждала о бесчисленных прегрешениях своего мужа.

Она была так увлечена, что прошло некоторое время, прежде чем заметила, что её зовёт тоненький, слабый голос.

— Што это? — спросила она, нахмурив брови. — Мошет быть, Папа остафил где-то фключённое радио или телефизор?

Она внимательно прислушалась. Это действительно был голос, очень слабый голосок, и он совершенно отчётливо взывал: «Помогите! Помогите! Помогите!»

— Где фы есть? — спросила она, нахмурив брови.

Голос звучал так, будто исходил из-за камина, поэтому она достала из своей чёрной сумочки слуховой аппарат — прибор, который требовался ей лишь изредка, чтобы подслушивать за мужем через дверь или пол. Она прижала его к мрамору.

— Молю, помогите мне, добрая госпожа! — взывал слабый голос. — Милостью божьей, заклинаю вас! Я испытываю жажду, голод, и теряю силы. Принц, который доселе всегда относился ко мне с добротой, ныне бежал и оставил меня здесь!

— Ах фот как! — проворчала Мама Шиммельхорн. — Мало того, што он забыфает кормить ди катцен. А теперь мы находим кого-то ишшо!

— Моё имя Хамфри, добрая госпожа, — произнёс крошечный голос, — и я заперт за этим камином, где он оставил меня.

— Окей, — сказала Мама Шиммельхорн, — мы попробуем фас фытащить. Мошет, йа найду где-то молоток или лом унд сломаю фсё это.

— Ломать не нужно, хвала господу! — сообщил ей голос. — Я нахожусь здесь, в потайном отделении. Если вы нажмёте двумя пальцами на две точки на мраморе справа, он отодвинется и откроет моё убежище.

На мраморной плите действительно виднелись две точки. Она нажала на каждую указательным пальцем, и плита резко откинулась.

Заглянув внутрь, она увидела большой стеклянный сосуд явно древнего происхождения. А в нём обнаружила Хамфри. Бедный гомункул, стоя на своём стульчике, изо всех сил старался уцепиться за край бутыли.

— Ну надо ше, — заметила она, — маленький челофечек! Ишшо меньше, чем на Бетельгусе. Што дальше?

— Прошу, выньте меня! — проговорил человечек. — Жидкость, в которой я живу, не повредит вам и не испачкает рук. О, выньте меня и усадите на стул, ибо мне нужно многое вам поведать!

— Ладно, — сказала Мама Шиммельхорн. — Не кипятись.

Она с трудом вытащила бутыль и поставила её на стол. Опустив руку в жидкость, вытащила Хамфри, выловила его стул и усадила его.

Хамфри подался вперёд. Очень нежно он коснулся одного из её пальцев своими маленькими ручками.

— Прежде чем мы начнём разговор — о, не теряйте ни секунды, умоляю вас! — прошу, заприте дверь на замок и засов. Никто здесь, в этой языческой твердыне, где практикуются чёрные искусства и правит Она, не должен знать о моём существовании. Иначе я окажусь в смертельной опасности!

— Йа уше фсё заперла на замки и засофы, — ответила она. — Фсегда так делаю перфым делом в чуших странах.

Хамфри издал тихий вздох.

— Это ваш храбрый и великодушный супруг оберегал меня, — сказал он ей, — так же как ваш благородный кот первым спас меня от этого проклятого крысиного демона, Твитчгиббета...

— Подошдите минутку! Придершите коней! — перебила Мама. — Начинайте с самого дер начала. Никогда ф сфоей шизни йа не фидела такого маленького челофечка. Где фы были рошдены?

Хамфри снова вздохнул.

— Увы! — сказал он. — Добрая госпожа, я появился на свет, не будучи рождённым. Это злосчастное тело было создано магическим путём четыреста лет назад как ловушка для меня, и я не стану оскорблять ваши нежные чувства рассказом о том, как это было сделано. Я — то, что некроманты и им подобные называют гомункулом...

И он принялся рассказывать ей всю свою историю, почти так же, как уже рассказывал её Папе Шиммельхорну.

Она была очарована им: его выцветшим дублетом, поношенными, заштопанными штанами, помятыми брыжжами и миниатюрной бородкой. Сначала она слушала его с недоверием, но искренность Хамфри и сам факт его существования убедили её. Когда он сообщил ей, что медовый бренди — его единственное пропитание, она поспешила найти бутылку бренди и банку мёда и дважды наполнила его напёрсток.

— Готт ин химмель! — сказала она. — Такая долгая шизнь унд такая интересная! Когда мы фернёмся домой, мошет, фы пойдёте с нами и фыступите перед дамами из моей церкфи? Они бы ошень хотели фсё это услышать.

Хамфри ответил, что благодарен за её доброе мнение, но его единственное желание на земле — либо вернуться в Англию, где он был вызван к жизни, либо, что ещё лучше, как-нибудь найти путь в открытый космос, где его нежеланное тело больше не будет его удерживать.

— Но сейчас, — сказал он, — я должен рассказать вам гораздо больше, ибо это касается вашего мужа, мейстера Шиммельхорна, и моей больной совести. Это моя вина, а не его, что принцесса Филиппа, как её называют, влюбилась в него...

Со двора донёсся рокот вертолётных винтов — звук приближался, а затем перешёл в ровное медленное гудение. Хамфри оборвал речь, вздрогнув.

— Не беспокойтесь! — сказала Мама Шиммельхорн. — Если они придут сюда, йа фас сразу спрячу. За Папу йа не беспокоюсь. Он фсё фремя убегает из дома, но йа фсегда его лофлю, или он сам приходит назад. Просто продолшайте рассказыфать мне фашу дер историю.

Хамфри, который теперь казался заметно посвежевшим, но всё ещё выглядел немного обеспокоенным, продолжил свой рассказ. Он описал славную победу Густава-Адольфа, рассказал об унынии бедного Папы Шиммельхорна из-за утраченной мужской силы и о том, как он сам из благодарности дал ему любовное зелье; затем описал его катастрофическое воздействие на фройляйн-принцессу-жрицу.

— И теперь, — сказал он, — совесть будет мучить меня день и ночь, по крайней мере, пока он не будет найден. Я слышал шепотки, госпожа Шиммельхорн, что на этом острове живёт существо, получеловек-полузверь, древнее, как сам грех. Если с вашим мужем что-то случилось, я никогда, никогда не прощу себя. Воистину, я навеки останусь опозоренным и печальным.

Мама Шиммельхорн отмахнулась от разговоров об опасности и пожала плечами.

— Если они не найдут его сегодня ночью, — сказала она, — зафтра йа сама пойду его искать фместе с Густавом-Адольфом. Он ошень вумный кот унд часто ходит за Папой. Он его найдёт. А теперь расскашите мне побольше про это любоффное зелье, как оно дейстфует так быстро.

Хамфри не заставил себя долго упрашивать. Он рассказал, как граф Калиостро сварил это зелье для Августа Могучего, как оно мгновенно действовало, стоило лишь его понюхать, и если бы Папа Шиммельхорн добавил всего одну каплю этого критически важного ингредиента вместо трёх, проблем, вероятно, было бы куда меньше…

— Ха! — воскликнула Мама Шиммельхорн. — Старый дер козёл! Унд конешно, это чудо, што он не добафил шесть капель! Унд что теперь с этим зельем? Оно фсе кончилось?

— О нет, — сказал Хамфри. — Он израсходовал меньше половины. Остальное он запечатал в маленькую ампулу — из тех, что можно мгновенно раздавить пальцами.

— Ах да! Чтобы он мог использофать его немношко позше. Мошет быть, когда мы фернёмся домой. Какое бесстыдстфо! Унд где оно сейчас?

— Оно хранилось в полной безопасности там же, где и я сам.

— Тогда, мошет быть, будет лутше, если йа полошу его к себе в сумочку, — улыбнулась она, — где оно окашется ф исключительной безопасности. — Она проворно забрала ампулу. В её глазах блеснул расчётливый огонёк. — А оно дейстфует только на женшшин? — осведомилась она.

— Оно оказывает своё грозное действие на любое человеческое существо, — заверил её Хамфри, — и я не сомневаюсь, что даже на херувимов с серафимами, стоит им лишь вдохнуть его аромат. Всё, что нужно — это чтобы они в этот момент смотрели на человека, которого им следует полюбить. Никогда ещё не было создано другого эликсира столь мощного, столь пугающего и столь утончённо-молниеносного.

«Как раз то, что доктор прописал», — подумала Мама Шиммельхорн. Она аккуратно завернула ампулу в носовой платок и бережно спрятала её в кармашек своей сумочки.

— Дорогая, благородная леди, — в тревоге воскликнул Хамфри, — надеюсь, вы не планируете дать это ужасное вещество вашему супругу? Мужчине столь пылкого темперамента…

Она фыркнула.

— Папе? Никогда! Мне это без надобности. Он любит меня уше больше шестидесяти лет. Единстфенная дер проблема, как я уше гофорила, ф том, што он старый козёл. Ф любом случае, очень скоро мы полошим конец фсему этому дер безобразию с той фройляйн-принцессин, как-её-там, унд йа фозьму его за дер ухо, унд он фернётся со мной ф Нью-Хафен, где йа смогу запереть его ф дер подфале, унд кашдое фоскресенье он будет петь псалмы в церкфи.

Она налила себе ещё чашечку чая со шнапсом, а Хамфри — третий напёрсток медового ликёра. Затем откинулась на спинку стула.

— А теперь, — сказала она, — мошет, фы расскашете мне больше о фашей шизни, унд обо фсех местах, где фы быфали по фсему миру, унд обо фсех знаменитых людях, которых фы фстречали.

Она сидела, держа на коленях Густава-Адольфа с его маленькой трёхцветной подругой, которые дружно мурлыкали, и прекрасно поладили с Хамфри. Она рассказала ему о госпоже Лаубеншнайдер и о том, как защищала Густава-Адольфа от шпионофф унд дьяфолофф, а также обо всех бесчисленных проделках Папы Шиммельхорна. В ответ она слушала рассказы Хамфри о королях и кардиналах, эрцгерцогах и алхимиках, которых он встречал на своём веку, каждый из которых пытался использовать его знания ради удовлетворения собственной жадности и амбиций. Они сходились во мнениях практически во всём, и ни один из них не обратил ни малейшего внимания на то, как во дворе снова шумно взлетел вертолёт.

Вскоре и она, и Хамфри были уже слегка навеселе, и он сообщил ей, что не получал такого удовольствия с тех пор, как доктор Ди в отдельном кабинете таверны «Лебедь» представил его кое-кому по имени Бен Джонсон. Он ностальгически вздохнул и тонким, дребезжащим голоском грустно спел для неё «Зелёные рукава», а затем исполнил ещё две-три сентиментальные песни Томаса Кэмпиона^{17}.

Из чувства верности Хамфри похвалил Папу Шиммельхорна как истинного друга, человека бесконечной доброты, и неоднократно выразил искреннюю надежду, что с ним не случилось ничего дурного; и каждый раз Мама его успокаивала. Спустя ещё час или два она навязала ему четвёртый напёрсток, а когда он запротестовал, говоря, что это уже слишком и он вполне может опьянеть, понимающе хмыкнула и заметила:

— Фсё ф порядке, герр Хамфри, фам ше не надо садиться за руль.

Вскоре они снова услышали стрекотание лопастей вертолёта, заходящего на посадку. На этот раз винты не просто замедлили ход, они полностью остановились. Наступила тишина.

— Ну, — сказала она, — интересно, нашли они его?

Хамфри зевнул. Прошло две-три минуты. И вдруг в дверь постучали.

— Кто там? — потребовала она ответа, быстро прошептав «Спокойной ночи» своему маленькому другу и возвращая его вместе со стульчиком обратно в бутыль.

— Фрау Шиммельхорн, — раздался голос Мавронидеса. — Мы не нашли его высоче… то есть, герра Шиммельхорна. Мы прочесали каждый дюйм Малого Палеона. Он испарился! Но её высочество принцесса Филиппа вернулась с нами и приказала мне привести вас к ней.

Мама Шиммельхорн быстро засунула бутыль с Хамфри обратно в тайник и задвинула панель.

— Окей, — крикнула она, — йа иду.

Она отодвинула засов и вышла к нему.

— Она ждёт вас во дворе, — сказал Мавронидес.

Принцесса во дворе сразу бросалась в глаза и была крайне взвинчена. Она со свирепым видом стояла в стороне от небольшой группки мужчин, каждый из которых изо всех сил пытался спрятаться за мужественной фигурой доктора Румплера. Глаза её сверкали, губы были пугающе открыты, демонстрируя прекрасные зубы. Она окинула Маму Шиммельхорн яростным взглядом, когда та подошла.

— Так вот кого вы мне привели — эту старую каргу! — почти завизжала она.

— Не смей так со мной разгофаривать! — отрезала Мама Шиммельхорн, наступая на неё. — А то как дам тебе дер парасолей прямо ф пупок!

Сарпедон Мавронидес в ужасе ахнул. Маленький доктор Нимфенбург пискнул.

Фройляйн стремительно повернулась к своему деловому партнёру.

— Как ты посмел, Готфрид Румплер? И это в ту самую ночь, когда мой принц, мой герой-принц исчез! Как ты осмелился привести это… это существо в наш замок, на наш остров?

Она стояла менее чем в футе от него, глядя ему прямо в глаза, и Мама Шиммельхорн без лишних слов сделала два быстрых шага вперёд и, затаив дыхание, правой рукой раздавила ампулу прямо у них под носами.

Фройляйн отшатнулась. На какую-то бесконечную долю секунды она замерла, покачиваясь. Затем, прижав руки ко лбу, на мгновение неистово закачалась взад-вперёд.

— О, что произошло? — раздался её мучительный крик. — Или мне это приснилось? Неужели пауки сплели свою волшебную паутину у меня перед глазами? Я была скована по рукам и ногам! Заколдована! О, Готфрид! О, дорогой Готфрид! Это был кошмар! Я была безумна! Безумна! Что же я наделала?

У доктора Румплера поразительно широко раскрылись глаза. Казалось, он никогда прежде не видел свою возлюбленную такой.

— Моя Филиппа! — вскричал он, протягивая к ней руки.

Рыдая, она бросилась в его объятия.

— Филиппа! Моя дорогая, ненаглядная Филиппа! Что бы ты ни сделала, это не имеет значения! Ничто не имеет значения, кроме того, что теперь мы вместе!

— Это… это, должно быть, проделки этого мерзкого Каспера Гансфляйша! — всхлипывала она. — Тварь! И теперь этот бедный старик — этот герр Шиммельхорн — пропал! Погиб! И все скажут, что это моя вина.

— Он не бедный, — строго прервала её Мама Шиммельхорн. — У него есть хорошая работа на фабрике часофф с кукушкой Хайнриха Людезинга, унд мы откладыфаем деньги.

Фройляйн повернулась к ней, её глаза были полны слёз.

— Моя дорогая фрау Шиммельхорн, я должна извиниться перед вами за то, что, должно быть, наговорила сейчас. Пожалуйста, поймите — я была сама не своя, во мне не осталось ничего от истинной швейцарки. Я… я уверена, что была околдована.

— Фсе ф порядке, дорогая, — успокоила её Мама Шиммельхорн. — Йа прошшаю тебя. Это была не тфоя фина.

«Ага, зелье-то работает! Малыш Хамфри будет доволен, — подумала она и тихонько хмыкнула про себя. — Надо было оставить немножко для Папы. Может, оно ему понадобится, когда он узнает, что больше не принц».

Сарпедон Мавронидес с разинутым ртом наблюдал за своей принцессой, думая про себя, что пути принцесс и жриц неисповедимы и совершенно непостижимы для ума простых смертных. Внезапно она подозвала его.

— Сарпедон, — приказала она, — к этому времени кто-то из твоих слуг уже должен был вернуться. Возьми троих или четверых из них и приведи Каспара Гансфляйша ко мне. О, он заплатит за то, что натворил! Закуй его в цепи, если придётся, но доставь сюда. А потом я решу, что с ним делать — скормим ли мы его акулам или втолкнём во Врата жертв на съедение Минотавру!

— Филиппа! — в ужасе воскликнул Готфрид Румплер. — Мы не можем этого сделать! Мы, швейцарцы, цивилизованные люди!

— Фот это по-нашему! — вставила Мама Шиммельхорн.

Фройляйн обняла своего возлюбленного.

— Отныне, Готфрид, ты будешь моей совестью. Моя единственная, моя истинная любовь, я знаю, что могу смело доверить такие вопросы твоему суждению! — Она повернулась обратно к Мавронидесу. — Но всё равно приведи его, — сказала она. — Я придумаю для него какое-нибудь цивилизованное наказание!

Мавронидес сделал знак только что вошедшим слугам и удалился вместе с ними.

Фройляйн подошла к Маме Шиммельхорн.

— О, я так рада, что вы понимаете! — сказала она. — Вы простили меня — а теперь скажите, что мы будем друзьями!

Она протянула обе руки, и Мама Шиммельхорн крепко пожала одну из них.

— Натюрлих, — ответила она, — мы, дефочки, долшны дершаться вместе. Мошет быть, зафтра мы попьём чайку, унд йа расскашу тебе, какой Папа старый козёл.

У фройляйн хватило такта покраснеть.

— Давайте все помолимся, чтобы завтра мы нашли его в целости и сохранности, — сказала она. — Сегодня уже слишком поздно продолжать поиски, но мы продолжим на рассвете. Мы… если придётся, даже заглянем в Лабиринт, хотя… Что ж, больше я ничего не смею говорить!

— Пфф! — ответила Мама Шиммельхорн. — Не фолнуйся. Если бы ты знала Папу так ше хорошо, как йа — ха! Фсякий раз, когда он сбегает, с ним случается одно и то ше…

Она принялась развлекать фройляйн рассказами об исчезновениях, блужданиях, проступках и жалких возвращениях своего мужа, а также о его неизменно нарушаемых обещаниях исправиться; и фройляйн слушала её с большим сочувствием.

Пока это происходило, доктор Нимфенбург, который нервно переминался с ноги на ногу и теребил волоски своей аккуратно расчёсанной бороды, взял Готфрида Румплера за локоть и тактично отвёл в сторону.

— Герр доктор! — настойчиво зашептал он. — Позвольте мне предупредить вас! Не имейте ничего — абсолютно ничего общего с этой женщиной, этой принцессой или как там она называет себя в своих заблуждениях. Это классический случай — крайняя форма шизоидно-параноидального расстройства! Она опасна для вас и для самой себя! Говорю вам, её нужно поместить в лечебницу! Изолировать!

Готфрид Румплер посмотрел на него с ужасом.

— Что вы такое несёте? — взревел он, схватив его за плечи и хорошенько встряхнув. Затем, вспомнив, что фройляйн находится в пределах слышимости, понизил голос, но напора не убавил. — Значит, это правда! — прошипел он. — Психиатры все до одного сами сумасшедшие. Нести такую чушь! — Он повернулся и подозвал к себе герра Грундтли. — Герр Грундтли, — рявкнул он, — доктор Нимфенбург нам больше не нужен. Он слишком неуравновешен. Вертолёт немедленно доставит вас обратно на Крит. Позаботьтесь о том, чтобы его посадили на первый же коммерческий рейс до Афин. Также проследите, чтобы его гонорар был выплачен в полном объёме, с небольшим бонусом, гарантирующим его благоразумность.

Доктор Нимфенбург нахохлился, отошёл как можно дальше от Румплера и раздражённо пробормотал что-то насчёт медицинской этики, тайны исповеди и своей профессиональной репутации.

Никто не обратил на него внимания, и Готфрид Румплер, прежде чем повернуться обратно к своей фройляйн, прошептал на ухо герру Грундтли ещё одно указание:

— Слушайте внимательно! — сказал он. — Это дело крайней срочности. Вы должны немедленно связаться с Бригиттой. Скажите ей, что… что я больше не смогу навещать её. Если она заплачет, не обращайте внимания. Просто скажите, что когда она вернётся в Брюссель, ей будет выплачена компенсация, о которой мы давно договорились, со щедрой премией. Вы понимаете?

Герр Грундтли, чьё отношение к высшему руководству швейцарских банков было весьма схожим с отношением Сарпедона Мавронидеса к принцессам, ответил, что прекрасно понял и всё будет исполнено в точности.

Он препроводил доктора Нимфенбурга обратно в вертолёт, за ними последовали пилоты.

Готфрид Румплер вернулся к фройляйн и Маме Шиммельхорн и отвёл их на безопасное расстояние от машины. Вертолёт с рёвом запустил двигатель, лопасти заколотили по воздуху, он поднялся и перелетел через стены замка как раз в тот момент, когда снова появились Мавронидес и его лакеи.

Они бегом пересекли двор, а сразу за ними бежала служанка. Фройляйн уставилась на них.

— Где он? — холодно потребовала она ответа. — Почему вы не привели Гансфляйша?

Мавронидес остановился перед ней, кланяясь, бледный и запыхавшийся. Рядом с ним лакеи разве что не падали на колени; маленькая служанка, растрёпанная после бега, присела в глубоком реверансе.

— Ваше высочество, его там не было. Он тоже исчез!

— Тогда почему вы его не нашли?

— Ваше высочество, мы пытались! Обыскали его комнаты, но увидели там лишь полный беспорядок. Затем обошли крепостные стены. Потом спустились в его лабораторию — и… и… — Он запнулся. — Ваше высочество, я не знаю, как вам это сказать… но машина для изготовления золота тоже пропала!

— Что?! — вскричала фройляйн.

— Её там больше нет, — простонал Мавронидес, — и мы видели следы на полу и в коридоре. Думаю, это следы вилочного погрузчика.

— Вы хотите сказать, — воскликнул Готфрид Румплер, — что он её украл? Это невероятно! Куда он мог её увезти? Как мог вывезти её отсюда?

— Кто-то определённо украл её, ваше превосходительство. Но это не мог быть один только мейстер Гансфляйш. Нет. Вот эта девушка — её зовут София — оставалась совсем одна в замке, пока все мы искали прин… герра Шиммельхорна. Она работала на кухне. Говорит, что слышала, как во дворе садился вертолёт, пока нас не было. Хотя его звук казался намного громче, она подумала, что это вернулись мы, и не придала этому значения. Сказала, что он долго стоял с работающими на холостом ходу двигателями, но поскольку она не обращала на это внимания, то не знает, как долго. А потом он снова взлетел.

— Но кто? — лицо фройляйн превратилось в маску гнева. — Кто бы это мог быть?

— Любовь моя, — отчаянно ответил герр Румплер, — это мог быть кто угодно, с кем вступил в сговор негодяй Гансфляйш — иностранное правительство, террористы или даже гангстеры из Америки. Важно то, что прибор исчез. Они сбежали. Мы не можем поднять шум — сделать это означало бы рассказать всему миру о нашем секрете! Мы узнаем, кто это был, только тогда, когда они начнут разрушать мировую экономику — и мы сами дали им в руки такую силу. Любовь моя, всё пропало!

Она посмотрела на него, и ярость сошла с её лица. Затем подошла к нему и взяла его лицо в ладони.

— Нет, дорогой Готфрид! — страстно заявила она. — Отнюдь не всё пропало — мы никогда не должны так говорить! Мы есть друг у друга. Мы с тобой швейцарские банкиры! Не бойся, мы — как говорят американцы — выкрутимся. Кроме того, завтра мы можем найти герра Шиммельхорна. Он гений, как тебе известно. Возможно, он что-нибудь придумает.

Лицо Готфрида Румплера немного повеселело. Он нежно поцеловал её.

— Мы никогда не сдадимся! — сказал он ей. — Ты права. Мы объединим наши банки! Мы станем самым сильным частным банком в Швейцарии!

— И ты станешь отцом моих сыновей! — пообещала она ему. — Они тоже будут швейцарскими банкирами!

— Штош, — зевнула Мама Шиммельхорн, — теперь пора спать, так што не фолнуйся ты за эту золотую машину. Зафтра фместе с Густавом-Адольфом мы найдём Папу.

— Проводи фрау Шиммельхорн в её комнаты, София, — велела фройляйн служанке, — и посмотри, не нужно ли ей чего-нибудь.

Затем, после того как они пожелали друг другу спокойной ночи, фройляйн снова повернулась к Мавронидесу.

— Сарпедон, — сказала она, — позаботься о том, чтобы багаж его превосходительства перенесли в мои апартаменты, и сделай так, чтобы нас не разбудили слишком рано. Ты вполне можешь начать поиски без нас, я уверена. И Сарпедон, когда мы всё-таки найдём герра Шиммельхорна, я хочу, чтобы ты ему всё объяснил. Сделай это мягко и очень тактично, понимаешь? Насчёт изменений, которые произошли с тех пор... с тех пор, как я выздоровела.

Готфрид Румплер посмотрел на неё и — по крайней мере, на время — совершенно забыл, что они с ней только что потеряли устройство, способное перевернуть все финансовые карты мира.

А Сарпедон Мавронидес, хоть и всё ещё был потрясён событиями дня, знаками приказал лакеям взять чемоданы доктора Румплера и пошёл за ними.

Что касается Мамы Шиммельхорн, то она попросила ещё немного чаю и шнапсу, которые София вскоре ей принесла. Затем, обнаружив, что спать ей на самом деле не хочется, сначала попыталась разбудить Хамфри и рассказать ему волнующие новости, но обнаружила, что он спит слишком крепко, и в итоге рассказала всю историю Густаву-Адольфу, заодно сообщив ему, что завтра у него будет очень ответственная работа — найти Папу.

— Грязный старикашка! — сказала она. — Гофорю тебе, Густав-Адольф, йа уше приготофила ему хорошую баню по пофоду этой принцессин. Если зафтра йа найду его с ишшо одной голой женшшиной — тогда йа его прибью!

Она огляделась. Внезапно она заметила, что в её отсутствие кто-то принёс джинсы Папы Шиммельхорна, его трусы в горошек, туфли, носки, и разложил их на кровати. Мама нахмурилась. Она проверила шкафы и ящики комода.

— Как странно! — сказала она. — Фся его одешда здесь. Интересно, ф чем ше он тогда ушёл?

И легла спать, беспокоясь не о безопасности своего мужа, а о том, что он может вытворить, будучи совершенно голым.

Мама Шиммельхорн проделала долгий путь и очень устала. Она крепко спала до начала девятого, пока Густав-Адольф не разбудил её, просясь выпустить его сделать свои дела. Она открыла ему дверь, проверила, как там Хамфри, просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, и приняла долгую, освежающую ванну. Затем увидела возле кровати кнопку звонка и нажала на неё. Вскоре появилась служанка, и Мама заказала завтрак: бекон, два яйца всмятку, круассаны, чай и фруктовый сок. Вместе со всем этим служанка принесла записку от фройляйн, написанную накануне вечером. Она умоляла фрау Шиммельхорн не тревожиться понапрасну, сообщала, что прилагаются все усилия, чтобы найти её мужа, а также о том, что она и его превосходительство герр доктор Румплер будут ждать её на обеде в полдень в своих апартаментах. После этого, если герр Шиммельхорн всё ещё не будет найден, они все присоединятся к поискам.

Мама Шиммельхорн расслабилась. Она получала удовольствие. Позавтракав и одевшись, достала Хамфри из его отделения, разбудила его капелькой медового бренди и рассказала ему обо всём, что произошло.

Как она и предвидела, он был в восторге.

— Воистину, — воскликнул он, — одной проблемой меньше. Возможно, этот швейцарец — ибо большинство из них мужи великого благоразумия — отвадит её от диких языческих обычаев. Пойдёмте же, добрая и благородная леди, выпьем за это — и за благополучное возвращение вашего супруга!

Он поднял свой напёрсток. Мама Шиммельхорн подняла чайную чашку. Они выпили.

— А теперь, — сказал Хамфри, — прошу вас, верните меня в мою бутыль, ибо я охотно отдохнул бы эти часы, дабы сегодня вечером, когда вы вернётесь, быть может, с мейстером Шиммельхорном, у меня хватило сил разделить вашу радость и выслушать повесть о том, какие приключения — уповаем, что это будут не злоключения! — постигли его.

Неохотно она исполнила его просьбу, затем скоротала время, сочиняя открытки миссис Хундхаммер, миссис Лаубеншнайдер и ещё нескольким подругам, сообщая им, что Папа вёл себя очень скверно, и что она обо всём доверительно расскажет им, как только вернётся. К открытке миссис Лаубеншнайдер она добавила постскриптум, что благодаря её прекрасному ошейнику от блох Густав-Адольф смог загрызть крысу-чертяку без всякого вреда для себя.

Ниоба пришла забрать её, и они пошли по коридорам замка. Ниоба посматривала на неё с любопытством, но не осмеливалась задавать вопросы. Фройляйн и его превосходительство ждали её — или, по крайней мере, были там, сидя рядышком на кушетке, держась за руки, полностью поглощённые друг другом.

«Ну-ну! Настоящая любовь! — сардонически подумала Мама Шиммельхорн, когда Ниоба доложила о её прибытии. — Два маленьких неразлучника — как мило!»

Фройляйн и его превосходительство очнулись при её появлении. Они встали, чтобы поприветствовать Маму. Готфрид Румплер церемонно усадил её. Она благосклонно приняла маленький бокал вина.

Обед прошёл гладко, пока она развлекала их историями о своих путешествиях и необычайных приключениях с Папой, прекрасно понимая, что они слишком заняты любовными играми под столом, чтобы слушать её.

Наконец десерт был подан и съеден. Кофе был подан и отпит. Мама Шиммельхорн откинулась на спинку стула.

— Фы ничего не слыхали про этого Каспара Гансфляйша? — поинтересовалась она.

На мгновение их лица помрачнели. Они ответили, что нет.

— И не нашли Папу?

Они посмотрели на неё. Торжественно, с бесконечным сожалением, оба покачали головами.

Она встала.

— Ладно, — сказала она, — Папу мы найдём. Йа фозьму Густава-Адольфа, унд мы пойдём фсе фместе.

— Дорогая фрау Шиммельхорн, — нерешительно ответила фройляйн, — на всём острове осталось только одно место, где мы не искали — это Лабиринт Минотавра. Никто никогда не входил в него и... и не выживал в нём, или, по крайней мере, не выходил оттуда в здравом уме. Если герр Шиммельхорн действительно вошёл туда — о, у меня сердце разрывается, что я вынуждена говорить вам это! — то нет никакой надежды, что мы найдём его живым. Никакой, никакой!

— Фы не знайт Папу так, как знаю его йа, — сказала ей Мама Шиммельхорн. — Йа фозьму Густава-Адольфа. Он сразу поймёт, есть ли Папа там фнутри.

Фройляйн и её возлюбленный обменялись взглядами. Каждый без слов передал другому мысль, что, пожалуй, лучше ей потакать.

— Конечно, — сказала фройляйн. — Я велю Исмаилу подогнать универсал. — Подняв трубку, она отдала распоряжения. — Доктор Румплер проводит вас до вашей башни и приведёт обратно.

Несколько минут спустя в сопровождении Сарпедона Мавронидеса они уже ехали к кургану Лабиринта, к Вратам жертвоприношений, и если бы Папа Шиммельхорн мог видеть их, то решил бы, что процессии, которые они с принцессой возглавляли в своей колеснице из золота и слоновой кости, были гораздо более живописными.

Они вышли перед огромной бронзовой дверью. Мама Шиммельхорн опустила Густава-Адольфа на землю.

— Ты храбрый, вумный кот, — сказала она ему. — Теперь ты долшен найти Папу.

Густав-Адольф посмотрел на неё снизу вверх и проворчал по-кошачьи:

— Сама иди ищи его! Старого ублюдка не было целых два дня. Пусть себе теряется, сколько влезет!

— Понюхай у двери! — приказала Мама Шиммельхорн. — Нечего просто стоять унд кричать «Мяу!».

Густав-Адольф пожал плечами.

— Ой, да какого чёрта! — пробормотал он. — Ладно, я попробую, но только один раз.

Он тщательно обнюхал края двери. Внезапно, задрав хвост пистолетом, он повернулся кругом.

— Мрррау!

— Так-то! — сказала Мама Шиммельхорн. — Папа фнутри! Открыфайте дферь, унд мы его фыташшим.

Никто, казалось, не горел желанием это делать.

— Фы испугались этого, как его там, Минотафра? — насмешливо спросила она, размахивая зонтиком. — Ну тогда йа пойду сама!

Готфрид Румплер, чьё мужское достоинство было задето, выступил вперёд.

— Фрау Шиммельхорн, — заявил он, — мы пойдём все.

— Мой Готфрид! — прошептала фройляйн. — Ты настоящий герой, Арнольд фон Винкельрид^{18}, Вильгельм Телль! Я горжусь тобой. Сарпедон, ключ!

Сарпедон Мавронидес вытащил его. Без малейшего энтузиазма он отпер дверь и толкнул её. Мама Шиммельхорн шагнула внутрь.

— Ну, — прокомментировала она, — по крайней мере, фнутри приятно унд прохладно.

Они встали там вместе с ней. Фройляйн громко воззвала на архаичном греческом языке, прося Минотавра внять их мольбам, выйти и отпустить бедного старика, который по полному неведению забрёл в его убежище.

Ответа не последовало, и через несколько минут Мама Шиммельхорн объявила, что идёт дальше.

— Фсё, што нам надо делать, — это идти за Густавом-Адольфом, — заявила она. — Он будет знать, куда.

— Н-но, фрау Шиммельхорн, — вмешался его превосходительство, — как же мы найдём дорогу обратно?

Она оглядела его с ног до головы.

— Для вумного банкира, герр Румплер, фы слишком глюпый. Йа принесла катушку ниток. — Она протянула её ему. — Фы прифяшете её здесь, унд когда мы захотим фыйти обратно, у нас не будет с этим проблем.

Фройляйн, которой это напомнило о Тесее и Ариадне, покраснела и ничего не сказала.

Они осторожно шли по Лабиринту, заглядывая в его ветвящиеся переходы. Вдруг Мама Шиммельхорн остановилась.

— Слюшайте! — прошипела она.

Они замерли. Прислушались. Из самых недр Лабиринта доносилась какофоническая музыка, которая так часто наводила ужас на крестьян Малого Палеона, и она становилась всё громче.

И вдобавок к этому, они услышали звук тяжёлых шагов, отдававшихся эхом от стены к стене и угрожающе приближавшихся.

Удерживаемые Мамой Шиммельхорн, они не сдвинулись с места. Невозможно было определить, откуда доносились шаги. Но они приближались, всё ближе, ближе...

Внезапно фройляйн вскрикнула.

— Смотрите, смотрите! — завопила она. Их взгляды последовали за её пальцем, испуганно указывающим на вход в один из коридоров, где вырисовывалась огромная фигура. — Вот он! Это Минотавр! Он... он схватил бедного герра Шиммельхорна! Он держит его в своих когтях!