Двое дюжих лакеев, которые когда-то притащили мейстера Гансфляйша на болезненную аудиенцию к фройляйн, теперь стояли на страже у дверей лаборатории, защищая вход от него самого. Их пост был усилен разнообразными знаками и символами, весьма похожими на те, что использовала миссис Лаубеншнайдер для защиты Густава-Адольфа от призраков и гоблинов. Они почтительно поклонились, когда принц и принцесса отперли дверь и вошли внутрь, и заверили их, что ни один лазутчик не пытался проникнуть в помещение. Все в безопасности, заявили они, и горячо пообещали, что так будет и впредь.

В течение следующих трёх часов, лишь изредка прерываясь на лёгкие ласки, Папа Шиммельхорн и фройляйн делали золото. Её ничуть не пугали жуткие завывания, сверхъестественные конвульсии и апокалиптические световые вспышки аппарата. Она в восторге хлопала в ладоши каждый раз, когда видела его в действии: предмет, бывший тусклым свинцом всего несколько минут назад, превращался в чистое золото.

— Но почему, — спросила она, — ты ставишь регулятор на такой минимум? Если ты повернёшь его на пятьдесят или, может, на сто, мы наверняка сможем получить гораздо больше золота?

— Ах, если йа это сделаю, — ответил он, — луч будет расходиться, унд... унд... — Описание сложных асимптотических кривых было выше его сил. — Мошет, он разойдётся на милю, мошет, на тфе. Унд то, што он наделает, тоше изменится, унд, мошет быть, это будет опасно. Позше йа сделаю регулирофки. Сейчас мы долшны начать с софсем малого.

Он начал с маленького мешочка с дробью, который нашёл в своей башне, и четырёх кусков свинцовых труб, позаимствованных у Сарпедона Мавронидеса. Затем переработал три свинцовые мортиры шестнадцатого века с таинственными надписями — они давно принадлежали мейстеру Гансфляйшу, и им приписывались магические свойства. Следом в переделку отправились свинцовая ложка и множество мелких свинцовых сосудов, предназначение которых ему было неизвестно, но которыми алхимик очень дорожил. Только когда принцесса лично убедилась, что в лаборатории не осталось ни грамма свинца, она согласилась закончить процесс.

Она восторженно обняла возлюбленного.

— Мой принц, мой король! — воскликнула она. — Своей силой, своей страстью ты очаровал женское естество в моей душе! Теперь же магией своего гения ты покорил во мне всё остальное — принцессу, минойскую жрицу и да, швейцарского банкира! Воистину, любовь и золото — универсальные растворители, и вместе мы создадим ещё больше и того, и другого — гораздо больше! Но скажи мне, не улетают ли часы? Не становится ли поздно, не зовёт ли нас долг?

— Йа, — ответил Папа Шиммельхорн; и часы с кукушкой по его велению пропели часы, минуты и секунды.

Принцесса поцеловала их.

— О, пусть они говорят за нас! — сказала она. — Пусть молчат ночью и не прерывают наши бесконечные часы любви! Но теперь... теперь Сарпедон снова ждёт инструкций. Ты пойдёшь со мной?

— Ах, такая честь! — Он с сожалением покачал головой. — Но, крошка Филли, йа долшен пойти наферх покормить майне Густава-Адольфа, унд зайти ф туалет унд посмотреть, где йа могу найти ишшо сфинца на зафтра. — Ему пришла в голову шутка, что, по крайней мере, в «карандаше» его снова предостаточно, но он решил, что это будет неделикатно.

Она сказала, чтобы он не беспокоился о завтрашних запасах: Мавронидес достанет всё, что потребуется. Затем, в сопровождении лакея, нёсшего свежеизготовленное золото в одном из деревянных ящиков мейстера Гансфляйша, проводил её до её покоев. Там, у двери, она буквально влилась в его объятия. Они поцеловались. И он направился в свою теперь уже лишившуюся кошечек башню, где обнаружил, что все следы пребывания Эмми и Ники были тщательно удалены. Папа вспомнил о добрых временах, что они провели вместе. С тоскливым вздохом он потянулся к Густаву-Адольфу, который свирепо уставился на него.

— Значит, они остафили тебя софсем одного, бедный Густав-Адольф? — сочувственно произнёс он. — Ну, не перешифай. Теперь йа принц, скоро фсё наладится, унд ты смошешь убегать, драться с другими котами унд гоняться за хорошенькими черепахофыми кошечками. Но ты долшен остафаться здесь, пока мы не будем точно уферены, што мейстер Гасси для тебя не опасен.

Густав-Адольф отпрянул. Он зарычал и зашипел.

— Старый чёртов лицемер! — проворчал он. — Понравилось бы тебе торчать тут весь день? А если б всё было наоборот, и это я гулял бы по кискам, как мне и положено? И ты только глянь на это! — Он уставился на дверь, ведущую к парапету, которую кто-то по неосторожности оставил закрытой. — Тебе бы понравилось, если бы ты даже в уборную выйти не мог?

Папа Шиммельхорн, разумеется, не говорил по-кошачьи, но суть уловил. Он извинился перед другом и быстро выпустил его на парапет. В то время как сам хозяин уединился в ванной, Густав-Адольф яростно воспользовался своим лотком, вышвырнув наружу достаточно содержимого, чтобы гарантировать неизбежность генеральной уборки. Затем проследовал обратно со всем кошачьим достоинством и хмыкнул:

— Ну что, приятель, чего пожрать дашь?

Спустя полфунта съеденного стейка кот решил, что он отчасти смягчился, и запрыгнул на своё любимое место — на плечо Папы Шиммельхорна. «Но провались я на этом месте, если начну мурлыкать этому старому пройдохе, — подумал он. — Во всяком случае, не сейчас! Это будет ему наукой!»

К этому времени Папа Шиммельхорн уже выпустил Хамфри на дневную порцию медового бренди, и гомункул тревожно расспрашивал его о том, как продвигаются дела.

— Послушайте, мейстер Шиммельхорн, — обеспокоенно говорил он, — на данный момент вы и — если не обидитесь такому определению — ваша возлюбленная, принцесса, кажется, успешно справляетесь с этим мерзким Гансфляйшем. Но будьте осторожны! Ведь не прошло и двух недель с тех пор как он пытался продать свою бессмертную душу Сатане за дьявольское обещание заполучить её в свою постель. И только когда она рассердилась на вас и, казалось, выказала ему благосклонность, он стёр приготовленную пентаграмму, вообразив, что добьётся своего иными средствами — в чём вы, к своему прискорбию, и убедились. Будьте начеку, мой добрый друг!

Папа Шиммельхорн пообещал ему, что мейстеру Гасси ничего не сойдёт с рук. Со смешком он объяснил, что теперь он принц, унд, фозмошно, скоро смошет сам щёлкать пальцами унд гофорить: «Отрубить ему голофу!»

— О господи, спаси нас! — воскликнул Хамфри. — Сир, неужели вы не понимаете, что значит быть принцем на таком языческом острове? Вы хоть представляете, чего могут потребовать от вас их пагубные обычаи?

— Ну, йа слышал истории о том, што иногда у принца есть это, как его… прафо перфой ночи со фсеми этими прелестными кошечками. — Он снова усмехнулся. — Но, мошет, моей принцессин это не понрафится, найн?

— Jus primae noctis — ах, если бы только это! — Маленький Хамфри едва не опустился на колени. — Я умоляю и заклинаю вас — ни на мгновение не ослабляйте бдительность! Надеюсь, вы ещё не женились на ней?

— Шенился? — расхохотался Папа Шиммельхорн. — Не могу. Есть Мама. Мы шенаты уше больше шестидесяти лет. Она бы не одобрила.

В данный момент у него не было ни малейшего желания выпутываться из столь приятной ситуации, но ему пришла в голову мысль, что наличие Мамы в крайнем случае вполне может помочь ему сделать именно это, как он уже выпутывался из других подобных переделок в прошлом. Он изо всех сил старался успокоить страхи Хамфри и убедить его, что они беспочвенны; налил ему лишний напёрсток бренди, чтобы подбодрить, и сыграл с ним партию в шахматы, позволив ему выиграть. Наконец, когда Хамфри выразил обеспокоенность по поводу остатков любовного зелья, он пообещал, что, запечатав его в другую ампулу, надёжно спрячет её в потайное отделение, где Хамфри сам сможет за ним присматривать. Немного успокоившись, Хамфри попрощался с ним до завтра и сказал, что будет молиться о его безопасности. После этого Папа Шиммельхорн уложил его спать, оскорбил Густава-Адольфа, велев ему быть хорошим котиком, и отправился обратно к своей принцессе.

На полпути Папу, к его изумлению, перехватил Исмаил.

— Благородный эфенди! Высочайший и могущественный принц! — начал Исмаил, шепча и бросая осторожные взгляды через плечо, сопровождая их глубокими восточными поклонами и извинениями. — Вы говорили о веществе, которое, по вашему мнению, могло бы вернуть мне мужественность. Эфенди, не могли бы вы послать за ним без промедления, прежде чем… то есть, хотя Аллах милосерден, все люди смертны, и кто знает, что готовит будущее? Если что-то случится, и вы не сможете послать за ним… Вы понимаете, эфенди?

Папа Шиммельхорн, вспомнив, что его первая радиограмма Маме с просьбой прислать партию мутировавшей кошачьей мяты так и осталась без ответа, решил сменить тактику. Он попросил перо и бумагу, которые евнух извлёк из своих одежд.

— Йа напишу ишшо одну радиограмму, — сказал он, — моему фнучатому племяннику, Малышу Антону ф Гонконг. Лутше пусть он попросит Маму прислать дер мяту. — Он написал сообщение, велев Малышу Антону раздобыть мяту тайно и доставить её непосредственно Исмаилу; при этом он посоветовал последнему не беспокоиться о таможенных законах, учитывая огромный опыт Малыша Антона в контрабанде.

Дав евнуху достаточно денег на оплату радиограммы и предупредив, чтобы тот не отправлял её с Малого Палеона, он пошёл своим путём, чувствуя смутную тревогу. Почему, гадал он, бедный Исмаил так беспокоился, что ему может что-то помешать получить мяту? И почему, если на то пошло, мейстер Гансфляйш и Мавронидес так расстроились всего лишь из-за того, что он упомянул быков? И что имела в виду его маленькая Филли, когда говорила о жертвоприношениях? Но тревога длилась лишь несколько мгновений, уступив место эйфории, вызванной удовольствием, даруемым его княжескими привилегиями.

Так что в течение следующих нескольких дней принц и принцесса самозабвенно занимались любовью и делали золото. Они не обращали внимания на мейстера Гансфляйша, который выглядел ещё более измученным и затравленным, чем прежде. Изредка они встречали его в коридорах — фройляйн разрешила ему по утрам пользоваться лабораторией под строгим присмотром лакеев. Папа Шиммельхорн, будучи на седьмом небе от счастья, изо всех сил старался развеять растущую тревогу Хамфри, усмирял беспокойство Густава-Адольфа, подсовывая ему симпатичную трёхцветную кошечку, которую нашёл для него Мавронидес, и почти не задумывался о том, чем могут быть заняты другие участники драмы.

А другие участники, на самом деле, занимались много чем. Весть о любовной связи принцессы облетела замок в считаные минуты, а Малый Палеон — за считаные часы. Мейстер Гансфляйш, однако — что было мерилом его непопулярности, — ничего не слышал об этом целых два дня. Всё это время он мерил шагами башню, пил слишком много своих невероятных коктейлей, грыз ногти до мяса и гадал, что же он мог такого сделать, что заставило принцессу так внезапно и бесповоротно отвернуться от него. Затем, рано утром на третий день, спускаясь вниз, чтобы пожаловаться Мавронидесу на завтрак, он случайно услышал, как две хихикающие служанки обсуждают не саму связь, а поразительную мужскую доблесть нового принца. Он замер на месте, изумление и ярость захлестнули его тощее тело. С сердцем, бьющимся, как кузнечный молот, он вскрикнул абсолютно ужасным голосом:

— Несчастные женщины, вы говорите правду?

Маленькие служанки, которые позже клялись, что он угрожал им не просто проклятиями, но и живыми змеями, безмолвно кивнули, вскрикнули и бросились наутёк. Алхимик, словно одержимый, почти бегом бросился искать Мавронидеса, чтобы потребовать подтверждения и у него.

Сарпедон Мавронидес, глядя на него с холодным отвращением, отрезал, что это не его дело, и посоветовал ему благоразумно заниматься своими крысами и зловонными снадобьями.

— Ступайте обратно в свою заплесневелую башню! — приказал он. — И не смейте вмешиваться в дела тех, кто выше вас. Принцесса права. Герр Шиммельхорн — муж, подобный тем, кто ковал величие Крита в древние времена. Прочь!

Каспар Гансфляйш развернулся и сбежал. Оказавшись снова в своей башне, он в считаные мгновения решил, что должен делать. Ему нужны были союзники, и он точно знал, где их найти. Сейчас, сказал он себе, самое время завершить сделку, которую он ранее отменил. Он сел за стол и произвёл расчёты для выбора благоприятного часа. Затем достал всё оборудование, приготовленное заранее: чёрные свечи; перевёрнутый крест; черепа и другие реликвии казнённых преступников и самоубийц; особые части жаб; глаза утопленных кошек; а также мерзкие и септические субстанции, которые, по слухам, имели сильное влияние в церемонии, которую он готовил. Он достал свой гримуар — древнюю рукопись, настолько пропитанную злом, что он сам на ночь запирал её под замок. Потом с особой тщательностью начертил пентаграмму. Смело и чётко вписал слова силы и, окружавшие её ужасные имена. Затем, взяв себя в руки, уселся ждать. Принесли ужин. Слуга постучал и оставил его прямо за дверью. Гансфляйш занёс его внутрь, кое-как поковырявшись в еде. Наступила ночь. Он зажёг одну длинную чёрную свечу и при её свете очень тщательно отрепетировал процедуру, которой должен был следовать. Была почти полночь, когда он почувствовал, что наконец всё готово. Он зажёг свечи. С горящими глазами, облачённый в ризы с надлежащими знаками и символами, он начал призывать силы тьмы, выкликая имена, которые должны быть непроизносимыми, и произнося слова силы, которых страшился даже сам. Выкрикивая их всё более резким и властным голосом, он шагал вокруг пентаграммы. Так продолжалось пять минут, десять, двадцать, двадцать пять…

И ничего не произошло.

Демоны не выли. Проклятые души не визжали и не скулили. Никакая грозная сущность не появилась внутри пентаграммы. Даже малейшего облачка мефитического дыма не возникло в знак того, что силы, с которыми он пытался связаться, откликнулись на его призыв. Даже чёрные свечи горели ровно и тепло, вместо того чтобы чадить и мерцать, как им полагалось.

Впадая во всё больший испуг, гнев и истерику, он продолжал ещё четверть часа. Единственным ответом — и он даже не был в нём уверен — было периодическое ровное, прерывистое гудение, очень похожее на сигнал «занято» в телефоне.

Очевидно, там внизу никто не хотел с ним разговаривать.

Какое-то время он бушевал, громко виня во всём Твитчгиббета и собственную опрометчивую поспешность с отменой наполовину согласованного контракта. Затем задумался о других способах навредить Папе Шиммельхорну и отомстить женщине, которая — принцесса она или нет — осмелилась предать величайшего алхимика Европы. Магия, как он знал, почти наверняка окажется бесполезной против Филиппы Теофрасты Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм, учитывая её происхождение, знания и невероятный интеллект. То же самое касалось и таких средств, как яд — даже если направить его против столь незначительной персоны, как Густав-Адольф, — ибо её власть на Малом Палеоне была весьма реальной, и без мощной поддержки он не хотел сталкиваться ни с ней, ни с теми причудливыми древними обычаями, которые она контролировала.

Он бился над вопросом до рассвета — и его осенили два вдохновения. Первое было простым. Под предлогом покупки необходимых материалов для нового и очень прибыльного проекта (Каспар сказал себе, что всегда сможет что-нибудь выдумать, если его спросят), он отправится завтра на Крит и из безопасного телефона-автомата позвонит герру доктору Румплеру и расскажет ему о катастрофическом романе фройляйн и неминуемой угрозе финансовым интересам банка Румплера. А затем предоставит природе — швейцарской банковской природе — действовать своим чередом.

Второе вдохновение предполагало гораздо более сложные и тонкие меры. Мейстер Гансфляйш обхватил себя руками, думая об этом, и чуть ли не приплясывал, планируя дело. Значит, Сатана не хочет покупать его душу или ломается? Что ж, есть и другие силы, к коим можно обратиться, и которые щедро вознаградят его, даже не требуя заключения подобного контракта. Тщательно восстанавливая в памяти связи всей своей жизни, он начал планировать все остальные звонки, которые ему придётся сделать с Крита.

У Готфрида Румплера, тем временем, появились собственные проблемы. Когда фройляйн, к его великому изумлению, обратилась к нему за помощью в «деактивации» Папы Шиммельхорна и сама перевела их отношения на уровень обращения по имени и общения мужчины с женщиной, а не банкира с банкиром, он почувствовал, что если и не попал на седьмое небо, то хотя бы получил разрешение заглянуть во врата. С того момента и до тех пор, пока не позвонил Мавронидес — Мавронидес, а не фройляйн — с радостной вестью о том, что Папа Шиммельхорн добился успеха, и с шокирующим сообщением, что ему не следует звонить ей по крайней мере три дня, он давал волю своему воображению. По ночам, ложась в постель, он не мог думать о своей petite amie, так как его железы постоянно напоминали ему о глазах Гогенхайм, грудях Гогенхайм и всех прочих чудесах анатомии Гогенхайм. Он засыпал только для того, чтобы видеть во сне, как и прежде, что преследует её в бесконечных золотых лабиринтах — с той разницей, что теперь он её догонял. Дошло до того, что его Бригитта, дуясь и смертельно обижаясь, прямо заявила, что ему пора к психиатру. Но затем Мавронидес несколькими холодными словами разбил все его надежды.

В то время как мейстер Гансфляйш страдал и неистовствовал в своей башне, всё ещё не зная о том, что произошло, герр Румплер, в равной степени пребывая в неведении, испытывал муки, которые, будучи, возможно, менее драматичными, были не менее болезненными. Очевидно, что-то пошло не так. Он пытался убедить себя, что, возможно, она просто ждёт подтверждения первоначального успеха, и когда оно будет получено, сама позвонит ему так же тепло, как раньше, и вызовет на Малый Палеон, чтобы они могли разделить радость. Но он в это не верил. Совершенно обезумев, он даже совершил ошибку в простой деловой транзакции, чего никогда раньше не случалось, и начал беспокоиться, что, возможно, фройляйн теперь, когда золотовар и его устройство в её руках, планирует как-то захватить всё дело в свои руки. Это было почти выше человеческих сил.

Затем, на третий день, прежде чем он успел позвонить на Малый Палеон, ему самому позвонил Каспар Гансфляйш.

Мисс Экстром, которую всё больше беспокоило душевное состояние её работодателя, приняла звонок. Нет, она не уверена, что герр доктор свободен. Она узнает. Как его представить?

Мгновение она слушала.

— Это кто-то по имени Каспар как-то-там, — сказала она доктору Румплеру. — Звучит действительно странно, и он ужасно чем-то расстроен. Говорит, что звонит откуда-то с Крита. — Она поморщилась и посмотрела на трубку, которая, прикрытая её ладонью, всё ещё издавала звуки. — Хотите, я скажу ему, что вы улетели в Стокгольм или ещё куда-нибудь?

— Нет, нет! — вскричал банкир. — Я приму вызов. Только дайте мне мгновение, чтобы… чтобы собраться с мыслями!

Мисс Экстром снова взяла трубку, прервав утверждения мейстера Гансфляйша о том, что он величайший алхимик Европы и что с ним обходятся жестоко и несправедливо, и твёрдо сказала ему, что хотя герр доктор чрезвычайно занят, он скоро с ним поговорит.

Доктор Румплер, теперь убеждённый, что на Малом Палеоне произошло нечто по-настоящему ужасное, заставил себя откинуться в кресле и принять свой обычный величественный вид. Он подал знак мисс Экстром переключить звонок.

— Да, — сказал он, — это доктор Румплер, я слушаю. Вы хотели поговорить со мной?

На другом конце провода мейстер Гансфляйш издал странный звук — не то радостный визг, не то задушенное рыдание.

— Герр доктор, герр доктор! — вскричал он. — Вы даже представления не имеете, что произошло. Я расскажу вам — я, величайший алхимик Европы, да что там — всего мира! Это ваше трижды проклятое создание Шиммельхорн, это он посмел делать золото неортодоксальными методами!

— Но если он и вправду получил золото, — прервал его банкир, — то разве это имеет какое-то значение?..

— Значение? — взвизгнул Гансфляйш. — Имеет ли это значение? Я скажу вам, какое значение это уже возымело! Он соблазнил нашу принцессу, нашу жрицу, вашу коллегу, фройляйн фон Гогенхайм, потомка Золотого Доктора, Парацельса! Они уже три дня кряду валяются в её постели. Теперь она провозглашает его своим принцем, своим героем! Допустим, он — вероятно, обманным путём — произвёл немного золота. Что, по-вашему, станет с вашей финансовой долей теперь, герр доктор банкир Румплер? — Он издал жуткое хихиканье. — Где окажетесь вы, когда она возведёт его на трон здесь, на Малом Палеоне? Когда она выйдет за него замуж по своим гнусным языческим обрядам?

Доктор Румплер вцепился в телефонную трубку так, словно она могла извернуться и ужалить его.

— Нет, нет! — прохрипел он. — Замуж? Это невозможно! Это… это будет незаконно! Шиммельхорн уже женат! Я знаком с его супругой! Она этого никогда не допустит — никогда!

— Незаконно? — ответил ему сверхъестественный смех Гансфляйша. — Она не допустит? Герр доктор, такие вещи ничего не значат на Малом Палеоне, где наша принцесса правит столь же абсолютно, как любой цезарь или царь!

— Но… но как он мог соблазнить её? Неужели вы, мейстер Гансфляйш, забыли, что мы сделали его абсолютным импотентом? Вы ведь сами приготовили то снадобье?

— Да, — горько ответил алхимик, — да, я действительно это сделал. Но по её просьбе я также приготовил мгновенное противоядие, которое она забрала себе. А потом… потом… — Его голос сорвался. — Она сошла с ума, герр доктор, совершенно обезумела! Это единственное объяснение. Должно быть, это случилось, когда она впервые увидела золото, созданное этим монстром. Она безумна! Она считает его олимпийцем, полубогом! Особенно после того как дала ему антидот. Уже сейчас Мавронидес занят подготовкой всевозможных церемоний, на которых Шиммельхорн будет официально представлен всем её подданным! Что вы можете с этим поделать, герр доктор? А ну-ка, ответьте мне на это!

Доктор Румплер не мог ответить. Он хватал ртом воздух. Его глаза угрожающе выпучились. В мозгу вспыхивали сменяющие друг друга картины: Папа Шиммельхорн и его Филиппа, радостно отрабатывающие все приёмы любовной борьбы, и они же вдвоём, каким-то образом умудрившись обвести банк Румплера вокруг пальца и лишив его законной доли, радостно прибирают к рукам весь мировой рынок золота. Трудно было сказать, какая из картин причиняла больше боли.

— Что я буду делать? — взревел он, вскакивая на ноги. — Я скажу вам, Гансфляйш! Я, Готфрид Румплер, не просто банкир! Я ещё и полковник нашей швейцарской армии! Мне потребуется несколько дней, чтобы составить план — возможно, даже три или четыре, — и тогда я предприму немедленные меры. Я лично прибуду на Малый Палеон. Я возьму с собой своего адъютанта, герра Грундтли. А также привезу величайшего из наших швейцарских психиатров, ибо — как вы верно заметили — очевидно, что фройляйн потеряла рассудок, подхватила какое-то серьёзное душевное заболевание. Не бойтесь, мейстер Гансфляйш, всё будет… э-э… улажено. Да, именно так. Можете верить моему слову!

Мейстер Гансфляйш издал пустой смешок и повесил трубку, даже не попрощавшись, оставив доктора Румплера в состоянии полного смятения. Тот принялся мерить кабинет шагами. Что-то подсказывало ему, что Каспар Гансфляйш, каким бы сумасшедшим он ни казался, сказал чистую правду, и всё же Румплер не решался в это поверить. Он попросил мисс Экстром принести ему большой бокал коньяка и выйти из комнаты. Усевшись за стол, он набрал личный номер фройляйн. Ответила ему Ниоба, причём очень холодно. Да, она посмотрит, не пожелает ли принцесса поговорить с ним. Он ждал. На заднем плане слышался раскатистый мужской смех, вызывавший крайнюю тревогу. Ожидание затянулось, и когда фройляйн наконец подошла к телефону, он обнаружил, что весь взмок.

— Добрый день, дорогая Филиппа, — проворковал он, стараясь максимально придерживаться тона их предыдущего разговора. — Вы просили меня не звонить три дня, и я не звонил. Полагаю, к этому времени вы уже подтвердили подлинность великого открытия герра Шиммельхорна?

— О, герр доктор! — ответила она. — Так это вы. Нет, мы не нашли необходимости что-либо подтверждать, но зато потрясающе проводим время. Каждый день мы делаем золото, несколько образцов которого я вышлю вам в ближайшее время, но также, мой дорогой финансовый друг, ах! — также мы занимаемся любовью!

— Занимаетесь… э-э, любовью? — с трудом выдавил он, будто его не предупреждали.

— Да, майн герр, это идиллия. Днём и ночью! Никогда со времён Гомера, со времён великого древнего Крита не было столь грандиозных любовных утех! — За этими словами последовал её прелестный смех, которому эхом вторил весёлый мужской хохот.

— Но моя Филиппа! — в тоске воскликнул он.

— Я не ваша Филиппа, — презрительно ответила она. — Наше партнёрство носит чисто коммерческий характер, майн герр. Я — его Филиппа, так же как он мой принц, будущий супруг, с которым я стану править Малым Палеоном, и мой напарник-жрец в священных древних обрядах, которые я унаследовала и которые мы храним. Занимайтесь своей бухгалтерией, герр Румплер, и не суйте нос в мои частные дела, слышите? Золота будет предостаточно, чтобы вы были счастливы, я вам обещаю!

— Н-н-но вы же сами швейцарский банкир!

— Да, — сказала она. — Да, это так. Но прежде всего я женщина, а затем — принцесса и жрица, как вам хорошо известно. Когда-то я верила, что швейцарский банкир во мне стоит на первом месте, но теперь, — её смех зазвенел, и послышался отчётливый звук сочного поцелуя, — больше нет! Я прозрела, мой коллега!

Связь прервалась, и целую минуту доктор Румплер стоял, уставившись на трубку, словно под гипнозом. Затем он снова начал мерить кабинет шагами. Очевидно, алхимик был прав. Фройляйн действительно лишилась рассудка. Иметь (незаметно) маленькую интрижку или даже забавляться (ещё более незаметно) с какой-нибудь хорошенькой кошечкой — это одно. Но замужество! Замужество было столь же священным — или, по крайней мере, почти столь же священным, как номерной счёт в банке Румплера. К тому же она влюбилась не просто в человека недалёкого ума (каким бы гением он ни был в подсознании), не просто в дряхлую развалину (независимо от его хвалёной пылкости), а в человека, который для любого непредвзятого ума был во всех отношениях ниже Готфрида Румплера. Ей требовалось лучшее психиатрическое лечение, какое только можно получить за деньги. Но, разумеется — на этом моменте он прервался, чтобы вызвать мисс Экстром и потребовать бутылку бренди, — заставить её согласиться на это лечение будет задачей не из лёгких. Кроме того, наличие реально работающей машины по производству золота делало многие общепринятые процедуры решительно нецелесообразными.

В течение двух часов разум доктора Румплера боролся с угрозами и мрачными сторонами этой ситуации, придумывал один безумный сценарий за другим только для того, чтобы их отвергнуть, перебирал людей, которых можно было бы привлечь как союзников, и неизбежно нашёл единственный подход, дающий хотя бы слабую надежду на успех. Наконец, когда день уже клонился к вечеру, он прекратил борьбу и позвонил Маме Шиммельхорн.

Когда зазвонил телефон, Мама Шиммельхорн как раз усаживалась за тщательно приготовленный ланч, состоящий из консоме, лёгкого салата из морепродуктов, пюре из шпината, и пулярок, фаршированных артишоками, грибами и грецкими орехами. Она только что усадила прибывших к ней в гости миссис Хундхаммер и миссис Лаубеншнайдер, предвкушая порцию местных сплетен, хотя после отъезда мужа они казались какими-то пресными.

— Проклятый телефон! — проворчала она. — Фсегда зфонит, когда садишься за стол, нефашно где! Унд наферняка это опять кто-то хочет фсучить пылесос или страхоффку — предстафьте только, ф моём-то фозрасте!

Она дошла до аппарата и схватила трубку, полная решимости высказать всё, что о них думает.

— Йа! — рявкнула она. — Это миссис Шиммельхорн, унд йа ничего не хочу покупать… — Она внезапно замолчала, прислушалась, а затем совсем другим тоном произнесла: — Ах, герр доктор! Как мило, што фы зфоните. Мошет, сообшшите мне нофости о моём старом козле унд о том, как он себя федёт, — она злорадно хмыкнула, — с карандашом без дер стершня?

За обеденным столом миссис Хундхаммер и миссис Лаубеншнайдер навострили уши; Мама Шиммельхорн, догадавшись об этом, изящно прикрыла ногой дверь в прихожую. Она была поражена, услышав стон герра доктора Румплера.

— Што такое? — спросила она. — У фас што, несфарение?

Доктор Румплер застонал снова, подыскивая нужные слова.

— Дорогая леди, — сказал он, — моя дорогая миссис Шиммельхорн. О, если бы это было только оно! Должен сообщить вам, что мы столкнулись с серьёзными трудностями. Ваш муж добился успеха. Он получил золото…

— Это ошень хорошо! — вставила Мама Шиммельхорн. — Теперь мы смошем построить шпиль для церкфи, фыше, чем даше у методистофф.

— Да, да, он у вас будет! — поспешил заверить её он. — Но проблема с вашим мужем… ах, это не просто проблема с вашим мужем. Тут замешана ещё и…

— Опять голые женшшины? — прошипела она. — Это нефозмошно! С карандашом без дер стершня, как он мошет?..

Мучительно напряжённый ум Готфрида Румплера выдал ему яркую, полноцветную картину одной совершенно особенной голой женщины. Он застонал ещё глубже.

— Дорогая леди! — воскликнул он. — Эта связь, предупреждаю вас, крайне серьёзна. Видите ли, речь идёт не об… э-э, островных девчонках. Это связь с моей коллегой, коллегой по банковскому делу, моей напарницей в этом проекте.

Мама Шиммельхорн была возмущена.

— Что за чушь! — вскричала она. — Фсю шизнь Папа гоняется за голыми женшшинами, но малшики?.. Йа фам говорю — никогда! Да ишшо шфейцарский банкир! Никто не поферит!

— Дорогая фрау Шиммельхорн, — простонал доктор Румплер, — вы всё ещё не понимаете… мой партнёр — женщина!

— Женшшина — шфейцарский банкир? — недоверчиво выдохнула она. — Шфейцарские банкиры — это фсегда только мушшины.

— Увы, уже нет! Со времён женской эмансипации всё изменилось. Она очень компетентный и успешный швейцарский банкир.

— Унд теперь мой старый козёл гоняется за ней, не так ли? Но как, без стершня-то?

— Дорогая леди, дело не столько в том, что он гоняется за ней. Это она безумно в него влюбилась. Она сама дала ему противоядие. Вы даже представить себе не можете, с какой ужасной ситуацией мы столкнулись. Мы должны как-то спасти и его, и её!

— Спасти его? — фыркнула Мама Шиммельхорн. — Дошдаться не могу, когда доберусь до него со сфоей парасолей!

— Значит, вы приедете и поможете нам? Сможете вылететь в Швейцарию прямо сейчас? Дорогая леди, мой самолёт заберёт вас завтра…

— Прямо сейчас? — рявкнула она. — Йа не могу уехать прямо сейчас. Йа не могу уехать, пока Малыш Антон не прибудет сюда. Через тфа дня он фылетает из Гонконга, унд йа обешшала ему быть здесь. Но, мошет быть, он поедет со мной ф Шфейцарию. Папа его любит, мошет, он чем-то помошет.

Готфрид Румплер хорошо помнил Малыша Антона. Он вздохнул почти с облегчением. Ему-то уж точно можно доверять — особенно теперь, когда фирма «Пенг-Плантагенет» стала клиентом банка Румплера. Он понял, что объяснить истинное положение дел Антону будет куда проще, чем Маме Шиммельхорн.

— Спасибо, дорогая леди, — пылко сказал он, сверяясь со своими сложнейшими наручными часами, выставив на них гонконгское время. — Это отличное предложение. На меня этот молодой человек произвёл большое впечатление, и я позвоню ему сегодня вечером и всё расскажу; тогда вы сможете обсудить это подробно во время полёта.

Он ещё раза два поблагодарил её, торжественно пообещал передать Папе Шиммельхорну угрожающее послание от неё и попрощался. Следующие несколько часов — до одиннадцати, когда, по его расчётам, было подходящее время для звонка в Гонконг, — он изводил себя беспокойством, воображая всевозможные болезненные сцены с участием фройляйн и её любовника. К счастью, он без труда дозвонился до Малыша Антона и гораздо легче, чем ожидал, объяснил суть дела. Впрочем, хоть Малыш Антон и хихикал над историей про «карандаш без стержня», восторженно присвистывал при описании Румплером фройляйн и проявлял живой интерес к истории и обычаям Малого Палеона, он не мог обещать ничего определённого, кроме того, что постарается приехать, если дела Пенг-Плантагенет не помешают ему в этом. Когда он попрощался с доктором Румплером и повесил трубку, в его голосе прозвучала мечтательная нотка.

— Принц Папа! — повторял он снова и снова. — Кто бы мог подумать? Вот уж точно, он всегда выходит сухим из воды!

Что касается Мамы Шиммельхорн, то она положила трубку с той железной решимостью, которую всегда проявляла в подобных обстоятельствах, и по выражению её лица две подруги поняли, что лучше ни о чём её не расспрашивать. Она пододвинула стул. Села. Изящно расправила салфетку.

— Ну, — наконец сказала она, — опять фсё то ше самое. Ишшо одна голая женшшина. Унд теперь Малыш Антон унд йа долшны ехать через фесь сфет ф дер Шфейцарию. Ну, Папа… погоди у меня! — Она мрачно улыбнулась про себя. — А теперь, миссис Лаубеншнайдер, фы собирались рассказать мне фсё про Дору Гроссапфель унд то красное бикини…

***

Тем временем мейстер Гансфляйш следовал планам, которые так тщательно подготовил накануне вечером. Сразу же после звонка Готфриду Румплеру он сделал ещё один, своему бывшему коллеге, трансильванцу. Тот ещё мальчишкой до войны серьёзно подозревался в вампиризме, во время войны был известным, внушающим страх коллаборационистом, а после того как его страна оказалась за железным занавесом, сумел пролезть на высокий пост главы государственного психиатрического учреждения. Этот звонок занял гораздо больше времени, а разговор пришлось вести в исключительно осторожных и завуалированных выражениях, чтобы многочисленные прослушиватели из секретной полиции не смогли разгадать его истинный смысл. К счастью, чтобы выслужиться перед новыми хозяевами, трансильванец в своё время написал диссертацию, полностью опровергающую и осуждающую алхимию с позиций ортодоксального диалектического материализма. Делая тонкие отсылки к этой работе, мейстер Гансфляйш сумел сообщить ему — не вдаваясь в подробности, — что на горизонте маячат великие открытия и что он сам (исключительно из общеизвестной любви к социализму и диктатуре пролетариата, ну и, разумеется, за соответствующее вознаграждение) может гарантировать, что они никоим образом не пойдут на пользу капиталистическому империализму.

На этом этапе дело приняло более сложный оборот. Трансильванец прервал разговор, чтобы позвонить по другой линии, пока мейстер Гансфляйш нервно ждал. Затем он сообщил алхимику, что, как они оба согласны, всё это — суеверная чепуха и что ему следует избавиться от безумной мысли, будто такими средствами можно чего-то достичь. Возможно, предположил он, его старый друг Каспар слишком много работал, вдыхая ядовитые испарения своих печей и флаконов? И не будет ли отличной идеей взять короткий отпуск, всего на день-два, скажем, в Афины, где его знакомый гид — очаровательная девушка! — с радостью покажет ему чудеса Акрополя и Парфенона?

Мейстер Гансфляйш спросил, как он сможет её найти.

Трансильванец хмыкнул.

— Не беспокойтесь, дорогой мой. Просто будьте завтра утром на борту самолёта. Она встретит вас в аэропорту. Полагаю, вы всё ещё носите тот же костюм, верно?.. Хорошо, хорошо. Я опишу вас ей. Она без труда узнает. И не волнуйтесь. Ваш маленький отпуск окупится. Он пойдёт вам на пользу, обещаю.

Надеясь, что он правильно истолковал намёки, мейстер Гансфляйш вернулся на Малый Палеон и в замок, разыскал Сарпедона Мавронидеса и объяснил, что искренне желает вернуть расположение принцессы, совершив открытие, которое порадует и прославит её, и поэтому ему необходимо на два дня выбраться в Афины, чтобы закупить редкие и ценные вещества.

Мавронидес, не проявив ни капли любопытства, высокомерно ответил, что его присутствия или отсутствия никто не заметит, предостерёг от безрассудных трат и велел не торопиться с возвращением.

Кипя от обиды из-за пренебрежения, но в восторге от того, как продвигаются дела, алхимик занялся нехитрыми приготовлениями. Работая допоздна, он постарался сделать как можно более точное описание золотодобывающей машины папы Шиммельхорна, перечислив все её части по памяти и на основании копий списков покупок, и дал максимально ясное словесное описание явлений, сопровождавших её работу. Он также извлёк из тайника маленькое, некогда бывшее свинцовым рыболовное грузило Мавронидеса, которое папа Шиммельхорн в рассеянности оставил на полу после трансмутации. Затем он для видимости составил собственный список покупок, упаковал свой жалкий саквояж, стряхнул пыль с жёлтых туфель и лёг спать, предвкушая месть. Во сне сам Сатана предлагал ему принцессу, полностью обнажённую и распластанную на выдубленной коже Папы Шиммельхорна.

Он проснулся рано, доехал с Исмаилом до пристани и уговорил ворчливого лодочника переправить его на главный остров как раз вовремя, чтобы успеть на первый рейс в Афины. Там он огляделся. Никого, кто подходил бы под описание «очаровательной девушки» его трансильванского коллеги, видно не было. Однако он заметил, что за ним пристально наблюдает очень крупная женщина неопределённых лет с волосатыми ногами и заметно выраженными вторичными мужскими признаками, которая больше походила на неприятного вида тюремную надзирательницу, чем на туристического гида. Вскоре её глаза сузились, и она, сделав почти незаметный жест двум коренастым, невыразительным типам — явно агентам секретной полиции в штатском, — подошла к нему. Она улыбнулась, обнажив рот, полный угрожающих зубов, и спросила:

— Вы есть милый турист, сэр? Да? Возможно, вы хотеть видеть Парфенон, Акрополь, а также те места, где греческие господа, может быть, прогуливали своих мальчиков?

Затем, уголком рта, прошептала:

— Мейстер Каспар Гансфляйш, да?

— Да, — ответил алхимик и назвал имя своего трансильванского друга.

— Тогда вам хотеть подкрепиться, не так ли? — заявила матрона. — Моё имя не важно. Можете звать меня Хульда. Мы идти в прекрасный ресторан, в частный дом. Вы даже не платить. Это — ха-ха! — за счёт заведения. — Она поманила пальцем своих спутников и схватила мейстера Гансфляйша за руку. — Теперь идём со мной, да. Кушать, кушать.

Алхимик не был голоден, но решил, что всё это, вероятно, входит в протокол заговора, и кроме того, он ничего не мог с этим поделать. Он пошёл следом. У терминала их ждало такси. Они сели внутрь. Другое такси за ними подобрало сопровождающих. Хульда бесцеремонно сжала его колено.

— Совсем скоро, — пообещала она, — у вас быть хороший полный живот, да, как у меня.

Водителю не нужны были указания. Он пробирался сквозь узкие улочки, мчался по широким бульварам и въехал в ту часть города, которая выглядела так, будто в своё время в ней укрывались спартанские шпионы и троянские террористы. Такси остановилось перед особенно зловещим заведением с мухами на витрине и треснувшей вывеской, гласящей, что внутри подают еду.

— У нас есть отдельный комната, очень мило, — провозгласила Хульда, вытаскивая его из машины.

Они вошли в царство запахов и теней; их провели через толпу едоков в комнату, отгороженную занавеской, где и сели. Затем пришли официанты, заваливая мейстера Гансфляйша бараниной и пловом, виноградными листьями и кислым вином, и прочим яствами, которые он даже не мог опознать. Хульда, чтобы подбодрить его, поглощала огромные куски этой снеди и настаивала, чтобы он делал то же самое, пока, наконец, не смог больше съесть ни кусочка. Гансфляйш несчастно рыгнул.

В этот момент, словно по сигналу, вошли ещё двое мужчин. Один был высоким, измождённым и жилистым, с бледными, пустыми глазами. Другой, с бритой головой, напоминал андроида из второсортного кино. Они сели за стол, уставившись на мейстера Гансфляйша.

Высокий мужчина подался вперёд.

— Рассказывай, — сказал он. — Всё.

И мейстер Гансфляйш, набитый едой, как страсбургский гусь, и вконец запуганный, сделал то, что ему велели. Он не говорил об алхимии, за исключением пренебрежительных упоминаний о ней как о хобби фройляйн. Он ложно подчёркивал, что его собственная подготовка — сугубо современная и научная, и внушал мысль, что хотя подсознательный гений Папы Шиммельхорна подлинен, он бы никогда не сдвинулся с мёртвой точки, если бы не солидные ноу-хау Гансфляйша. Что же касается странных обычаев Малого Палеона и жреческой роли фройляйн, он с презрением отмахнулся от них как от грубого суеверия, которое, впрочем, вполне может послужить полезной цели.

Время от времени, пока он говорил, высокий мужчина прерывал его острыми вопросами, а его спутник-андроид записывал всё на мини-диктофон. Но по-настоящему тот заинтересовался лишь тогда, когда мейстер Гансфляйш достал золотое грузило и передал ему для осмотра. Он потребовал полный список компонентов устройства Папы Шиммельхорна, затем принялся задавать дотошные вопросы о выращивании его основного кристалла, задействованных электрических величинах, измерительных приборах и механических устройствах, управляющих его работой, а также о явлениях, которые происходили при включении.

Каспар Гансфляйш, заикаясь, объяснил, что, хотя его роль в конструировании была решающей, Папа Шиммельхорн вёл себя настолько скрытно, что многие детали остались неизвестными даже ему.

Высокий мужчина впился в него взглядом.

— Что ж, это не важно, — заявил он. — Важно то, насколько оно велико и можете ли вы им управлять?

Алхимик ответил, что всё устройство смонтировано на изолированном пластиковом основании размером примерно четыре на семь футов, что ни в одной точке его высота не превышает пяти футов и что он является экспертом в управлении им, поскольку Папа Шиммельхорн обучил его и позволил наблюдать за всей процедурой. Он также неправдиво добавил, будто сам пользовался им в отсутствие изобретателя.

Они просмотрели все эти пункты несколько раз, пока, наконец, высокий мужчина не остался доволен. Он жестом указал своему спутнику, и тот дал мейстеру Гансфляйшу маленький будильник.

— Это не часы, — заявил он. — Это очень секретный, крайне эффективный прибор для связи с нами. Вы должны ждать, пока почти все в замке не уйдут. Это произойдёт ночью, в то время, когда вы точно окажетесь уверены, что они будут отсутствовать как минимум три часа. Затем вы должны установить время и сигнал точно так же, как если бы вы хотели, чтобы он вас разбудил. Мы мгновенно узнаем, что всё готово. Вы понимаете?

Мейстер Гансфляйш злорадно потёр руки.

— Понимаю, товарищ! — произнёс он. — О, я всё понимаю — и знаю то самое время. Это связано с фазами луны, когда они собираются провести самый важный из своих ужасных языческих фестивалей. И будут моменты, когда в замке никого не останется. В какой-то момент они окажутся на другом конце острова, где большой курган над... над Лабиринтом, со всеми этими руинами. Иногда они совершают туда паломничества и идут туда со своими жертвами. О, у нас будут возможности, товарищ, ещё какие! И когда придёт время, я притворюсь, что очень болен, и буду ждать вас. — Он оскалил зубы, как Твитчгиббет. — О, я едва могу дождаться!

— Вы будете ждать очень терпеливо, — отрезал высокий, — и я бы посоветовал вам не давать никому знать, что вы чего-то ждёте. Постарайтесь вновь втереться в доверие к этому человеку Шиммельхорну и к швейцарской капиталистке. На этом всё. А теперь Хульда покажет вам знаменитые достопримечательности Афин, и вы поднимете побольше шума вокруг своих покупок, чтобы никто не заподозрил неладное.

Мужчины вышли через заднюю дверь, и Хульда снова вывела мейстера Гансфляйша на улицу. Весь оставшийся день она таскала его от одной знаменитой руины к другой, из одного магазина в следующий, а когда настало время ужина, повела в новый ресторан, который был, пожалуй, ещё хуже первого. Наконец они отправились в отель, где алхимик отклонил её товарищеское предложение разделить постель.

На следующее утро, когда он проснулся, её уже не было; он провёл ещё несколько часов, нарочито расхаживая по магазинам, после чего сел на дневной рейс обратно на Крит.

«Ах, ах! — твердил он себе во время полёта. — Как же мне повезло, что я не смог продать душу в самом начале пути! О, я отомщу сполна. Товарищи щедро вознаградят меня. Они осыплют меня медалями и сделают академиком. Я стану всемирно известным! Разумеется, я стану директором собственной лаборатории. Вероятно...»

В аэропорту его ждал сияющий Исмаил. Он сообщил, что мистер Мавронидес прислал его специально, так как принцесса отдала приказ: после ужина все обитатели острова должны явиться во внутренний двор замка, где им будет официально представлен его высочество принц Оугуст, и где им позволят поднести дары и выразить своё почтение.

— Его высочество кто?! — глупо проворчал мейстер Гансфляйш.

Исмаил расплылся в широчайшей улыбке.

— Его высочество эфенди, — ответил он, — великий эфенди Шиммельхорн, который обещал вернуть мне мужскую силу. Идёмте, такси ждёт. Нам нужно спешить!

Церемония, на которой принц Оугуст должен был предстать перед своими восторженными подданными, была тщательно и с любовью подготовлена персоналом замка под присмотром Сарпедона Мавронидеса. Перед главными дверями, на помосте, возвышался трон принцессы; рядом с ним, лишь чуть ниже, стоял другой — не менее пышный и даже более массивный, извлечённый по такому торжественному случаю из кладовой. По обе стороны свисали гобелены и знамёна, а от самих тронов во двор, где предстояло собраться простому народу, тянулся пурпурный ковёр.

Принц и принцесса пировали вдвоём, попивая вино из золотых кубков, которые принц собственноручно изготовил этим же утром. Они целовались и шептали друг другу нежности. Наступила ночь.

— А теперь, мой герой, — сказала фройляйн, — нам пора ненадолго расстаться. Мой народ ожидает, что мы будем одеты в античном стиле, а Исмаил уже ждёт в твоей башне, чтобы помочь тебе одеться. — Она приложила палец к губам возлюбленного, пресекая готовый сорваться вопрос. — Нет, не волнуйся — ты будешь выглядеть великолепно. На тебе будет костюм, принадлежавший ещё моему прапрадеду, и я обещаю, он придётся тебе впору. Ступай! — И с последним поцелуем она спровадила его.

В башне его действительно ждал Исмаил. Там же был и костюм. К своему изумлению, Папа Шиммельхорн увидел, что наряд состоял из: (а) великолепно сработанного, позолоченного бронзового шлема с наносником; (б) такой же бронзовой кирасы и поножей; (в) тяжёлого прямого бронзового меча в серебряных ножнах с перевязью; (г) пары сандалий из козьей шкуры, подбитых серебряными гвоздиками; и (д) любопытной короткой юбки, сшитой, по всей видимости, из того же материала. Всё это, хоть и было явно античным по дизайну, выглядело как изделия эпохи Возрождения.

Он с сомнением оглядел всё это облачение.

— А где нишнее бельё? — потребовал он ответа.

Исмаил поклонился.

— Ваше высочество, — почтительно ответил он, — в минойские времена на древнем Крите не носили нижнего белья. Когда вы будете восседать на троне подле её высочества, ваши подданные должны иметь возможность взглянуть на вас и убедиться, что вы — настоящий мужчина!

Хоть он и поворчал, когда Исмаил вежливо настоял на том, чтобы тот снял даже свои трусы в горошек, но аргумент, что принцесса расстроится, если он не последует местному обычаю, оказался решающим. Вскоре Папа в великолепном облачении уже стоял перед зеркалом и обозревал себя. Он вспомнил греческие амфоры, которые когда-то видел: они были украшены изображениями славных воинов героического прошлого, и вынужден был со всей скромностью признать, что те и в подмётки ему не годились — мнение, с которым Исмаил был явно согласен. Один лишь Густав-Адольф отказался впечатляться.

— Будь я проклят, если это не цирк! — проворчал он своей маленькой трёхцветной кошечке. — Ты когда-нибудь видела что-то подобное?

Затем развернулся своей полосатой спиной и наотрез отказался запрыгивать на плечо Шиммельхорна, как бы тот его ни подзывал.

Исмаил распахнул дверь. Он поднял огромный медный гонг и массивный молот с мягкой обивкой. Затем вручил Папе Шиммельхорну высокое копьё с длинным бронзовым наконечником. Спускаясь по ступеням башни, он нанёс громовой удар в гонг.

— Дорогу! Дорогу! — кричал он. — Дорогу его высочайшему могуществу, королевскому возлюбленному нашей принцессы, супругу нашей обожаемой принцессы! — Он ударил в гонг ещё трижды. — Дорогу! Дорогу!

И Папа Шиммельхорн, войдя во вкус, последовал за ним воинственной поступью, при каждом звоне гонга ударяя бронзовым древком копья о плиты коридора и свирепо взирая на портреты предков на стенах, мимо которых шествовал.

Вскоре, обзаведясь свитой из разинувших рты мальчишек, они вышли во внутренний двор замка, который теперь был заполнен сотнями островитян и освещён множеством факелов. Исмаил воодушевлённо продвигался вперёд, его гонг гремел, а возгласы «Дорогу!» звучали втрое торжественнее, чем прежде. Папа Шиммельхорн величественно следовал за ним. В толпе пронёсся вздох благоговения и изумления.

Принцесса, уже восседавшая на троне, поднялась и пошла ему навстречу. Папа — с лёгкой опаской вспомнив, что на нём лишь короткая юбка из козьей шкуры — увидел, что она тоже была в минойском костюме: её сияющие волосы уложены кольцами на гордой голове, а открытый лиф оставлял грудь вызывающе обнажённой. Когда Мавронидес вышел вперёд, чтобы забрать копьё, принцесса протянула Папе руки. Она подвела его ко второму трону, усадила на него с поцелуем и снова заняла своё место. Мгновенно зазвучала музыка: зазвенели серебряные кимвалы и арфы, запели флейты; затрубили бараньи рога и раковины. Крепкие молодые голоса вознеслись к небесам в ликующем гимне.

Затем принцесса подняла руку, и внезапно всё смолкло.

— Теперь, — торжествующе воскликнула она, — мой народ, я даю вам вашего истинного принца, того, кто будет править здесь со мной — даю вам мою любовь, моего героя, принца Августа Первого, который станет отцом моих сыновей!

Поскольку она говорила по-гречески, Папа Шиммельхорн не понял до конца смысла её слов, пока Мавронидес не прошептал ему перевод на ухо. Он сглотнул. Становиться отцом сыновей — это было то, о чём он решительно не помышлял. Но затем Папа снова взглянул на открытый лиф принцессы и подавил приступ паники. Разумеется, это замечание было просто частью ритуальной чепухи, необходимой в таких случаях, и его не стоило принимать всерьёз.

Толпа ликовала, и Сарпедон Мавронидес со своими помощниками начал направлять людей к помосту и тронам. Здесь были деревенские сановники с жёнами, земледельцы и рыбаки, женщины и дети, дедушки и бабушки; и все они несли дары: корзины сочного винограда, огромные кувшины сладкого вина, вели овец и коз, телят, доставляли лучшие образцы местных ремёсел, затейливые мозаики с изображением принцессы и её принца, сделанные специально для этого случая.

Они торжественно приближались. Мужчины и женщины опускались на колени перед принцессой, преклоняли колени перед принцем, целуя его протянутую руку в знак верности. Молодые девушки заглядывали под его короткую юбку, хихикая и подталкивая друг друга локтями от того, что они там видели или думали, что видели; а юноши стояли прямо и напрягали мускулы, чтобы впечатлить монарших особ своей силой и рвением.

Папа Шиммельхорн держался с истинно царственным достоинством и благосклонностью, бормоча слова похвалы и одаривая всех милостивыми взглядами. Тем временем слуги Мавронидеса принимали подарки, а принцесса, наклонившись, прошептала, что почти все они — кроме портретов и поделок — будут принесены в жертву во время празднеств в ближайшие несколько дней.

Очередь медленно тянулась, пока принц и принцесса исполняли свой королевский долг. В самом конце, к изумлению Папы Шиммельхорна, появился мейстер Каспар Гансфляйш, с крайне покаянным и пришибленным видом. Он упал на колени перед тронами и промокнул свои покрасневшие глаза грязным платком.

— Великий принц, — сказал он, — я должен покаяться и, если позволите, загладить вину. Несколько лет я верой и правдой служил вашей принцессе, но человек слаб и грешен. Когда стало ясно, что с помощью вашей чудесной машины вы совершите то, к чему мы, алхимики, стремились так долго, я был отравлен ревностью. Я оклеветал вас перед её высочеством. Пока мой фамильяр ещё был со мной, я даже вступал в заговор против вас с силами тьмы, не подозревая, что вы сами — величайший алхимик из всех. Теперь я молю лишь о том, чтобы вы и ваша благородная принцесса простили меня и позволили мне смиренно служить вам.

Папа Шиммельхорн быстро отдёрнул правую руку, которую мейстер Гансфляйш изо всех сил пытался поймать и поцеловать, и милостиво похлопал его по голове.

— О’кей, йа прошшаю тебя, мейстер Гасси, — сказал он. — Унд раз ты гофоришь, што у тебя теперь нет этого Тфичхиббета, то если будешь хорошо себя фести унд много работать, мошет, йа попрошу Густава-Адольфа поймать тебе когда-нибудь другую крысу.

Принцесса, не столь великодушная, пробормотала что-то угрожающее про Лабиринт и отослала его резким жестом. Кланяясь и шаркая, он отступил назад, и его тут же сменил старый греческий православный священник, который появился из-за трона, благословил королевскую чету, а затем и толпу. Принцесса снова прошептала на ухо своему супругу:

— Не обращай на него внимания, любовь моя! Он здесь просто для виду, но на самом деле один из нас.

Сарпедон Мавронидес поднял руку. Двор снова наполнили звуки музыки. Чинно и радостно толпа разошлась. Принцесса подождала, пока все уйдут. Затем она встала, и Папа Шиммельхорн последовал её примеру. Мавронидес вручил ему копьё.

— А теперь, — сказала она, — я вернусь в наши покои, где Ниоба подготовит меня ко сну — и к тебе, сердце моё, любовь моя! Ступай в свою башню, сними эти облачения и поспеши ко мне. Сегодня я должна многому тебя научить, тайнам, которыми могу поделиться только с тобой!

— Йа поспешу, — пообещал Папа Шиммельхорн. — Мне не нушно много фремени, чтобы переодеться, но мне ишшо надо покормить моего Густава-Адольфа унд ту маленькую кошечку — они такие милые вместе! — унд фымыть руки после того как йа трогал мейстера Гасси.

Принцесса наморщила свой очаровательный носик.

— Вымой их как следует, — рассмеялась она. — Мы не хотим, чтобы в нашей постели был хотя бы малейший след от него.

Появился Исмаил с гонгом и колотушкой.

— Дорогу! Дорогу! — закричал он.

Они торжественно прошествовали обратно по коридорам, но у дверей башни Папа Шиммельхорн отпустил его. Настолько быстро, насколько мог, он снял доспехи и юбку из козьей шкуры. Затем принял хороший горячий душ и надел свои джинсы. Густав-Адольф всё ещё не желал идти с ним на контакт, но маленькая трёхцветная кошечка мурлыкала и тёрлась об его лодыжки, и оба они приняли предложенного им жареного ягнёнка. Затем Папа Шиммельхорн достал Хамфри из его убежища, оживил его медовым бренди и выдал полный отчёт о событиях вечера.

Хамфри печально покачал головой.

— Не нравится мне это, добрый мейстер Шиммельхорн, — сказал он. — В этих языческих деяниях таится страшная опасность, о которой вы даже не подозреваете, и не только для вашего смертного тела. Ибо, хоть вы теперь и принц, существует угроза и для вашей бессмертной души! О, и не полагайтесь на сладкие обещания Каспара Гансфляйша и на его раскаяние. Смею вас уверить, эта жаба, уродливая и ядовитая, не несёт в своей голове никакого драгоценного камня. — Он скорбно посмотрел на Папу Шиммельхорна скорбно. — Я больше ничего не скажу, не сейчас. Но послушайте меня! Если вы почувствуете угрозу, если в результате гнусного заговора или несчастного случая вы внезапно обнаружите, что не знаете к кому обратиться, прежде чем начать действовать, умоляю вас, посоветуйтесь со мной. Хоть я и мал, но прожил даже в этом жалком обличье добрых четыре сотни лет с лишним. — Он вздохнул. — Я многое узнал об этом недобром мире, этой юдоли слёз.

Папа Шиммельхорн, живо представляя себе открытый лиф принцессы и то, что даже он к этому времени наверняка уже был снят, отогнал все смутные опасения, пообещал Хамфри, что непременно посоветуется с ним, прежде чем совершать что-либо опрометчивое, вернул его в бутыль и поспешил обратно к ждущей фройляйн.

Не говоря ни слова, она поцеловала его. Без единого слова сняла с него джинсы и трусы в горошек. И так же молча увлекла в их постель. Там они предавались любви без слов, и принц Оугуст забыл все свои робкие сомнения. Теперь он чувствовал себя сильным, мужественным, непобедимым, как и подобает истинному принцу.

Она нежно погладила его.

— Любовь моя, — сказала принцесса, — пришло время поделиться с тобой нашим величайшим, нашим самым священным секретом. Ты слышал о Минотавре?

— Йо! — громыхнул Папа Шиммельхорн. — Йа знаю фсё про это — про дер Грашданскую фойну, унд ту большую битфу с «Мерримаком».

Она залилась смехом.

— Дорогой, — воскликнула она, — с твоей стороны это смело — так шутить, но наш Минотавр не повод для шуток. Наш Минотавр не миф и не древняя фреска на осыпающейся стене, как в Кноссе. Здесь, на Малом Палеоне, в своём Лабиринте, наш Минотавр — единственный Минотавр — всё ещё жив! И мы, на Малом Палеоне, живём в ужасе перед ним!