Весь следующий день Папа Шиммельхорн, исполненный надежд, весело трудился в лаборатории, радуясь повороту событий и продолжающемуся отсутствию мейстера Гансфляйша. Первым делом — очень, очень осторожно задерживая дыхание — он подготовил крошечную пластиковую ампулу с любовным зельем, которую можно было мгновенно и незаметно раздавить между пальцами, когда придёт время. Затем с воодушевлением закончил сборку сложного основания, на котором должен был крепиться кристалл, и начал подготавливать причудливый набор приспособлений, скопившихся у него. К этому моменту он уже точно знал, куда пойдут детали, которые отправился закупать мейстер Гансфляйш, откуда они будут черпать энергию и — в общих чертах — как будут действовать те колоссальные силы, которые он собирался высвободить.
Папа работал почти без пауз, время от времени посмеиваясь, когда подсознание рисовало ему картины грядущих явлений и реакции алхимика на них.
— Хо-хо-хо! — посмеивался он. — Ну погоди, мейстер Гасси, фот уфидишь дер фиолетовый луч унд услышишь этот стон... — Он забавлялся, имитируя соответствующие звуковые эффекты. — Унд как заскрешешшут фсе дер шестерёнки, а фоздух так и затрешшит от дер электричестфа. Мошет, он подумает, што за ним пришёл дьявол, потому што Твитчгиббета больше нет!
Он закончил работу в середине дня, сделав всё что было в его силах и возможностях до прибытия нового оборудования, и вернулся к себе. Там Папа обнаружил, что Ники и Эмми добросовестно принесли ему из деревни маленькую бутылочку бренди и баночку мёда, оставив их вместе с двумя сэндвичами с ветчиной и сыром. Он вызволил Хамфри, и они вместе насладились лёгким обедом, беседуя в приятном и оптимистичном ключе. Хамфри уверял, что ещё с восемнадцатого века, когда он гостил несколько месяцев у знаменитого графа Сен-Жермена, изобретателя зелья, у него не было столь приятной и учёной компании.
— А теперь, герр Хамфри, — заявил Папа Шиммельхорн, бережно опуская его обратно в бутыль, — йа сделаю, как ты сказал: найду герра Зорбу унд скашу ему, как мне шаль, што йа был такой швайн, унд, мошет, йа смогу поцелофать ногу принцессы, изфиниться унд пообещать, што больше никогда не буду таким плохим. — Он продемонстрировал маленькую ампулу. — Унд, мошет, когда она придёт, у меня уше будет золото из сфинца, штоб показать ей.
— И в этот момент, — пропищал Хамфри, — вы раздавите своё стёклышко под её прелестным носиком, и... и... О, как бы я хотел там быть, чтобы это видеть! Да, истинно так, и узреть лицо этого мерзкого Гансфляйша, когда он узнает, что она влюблена в вас!
Папа Шиммельхорн пообещал немедленно и во всех подробностях доложить ему обо всём и отправился на поиски Мавронидеса, которого нашёл во внутреннем дворе замка, надзирающим за садовниками.
Мавронидес печально и неодобрительно посмотрел на него, и поначалу, когда Папа Шиммельхорн со всем смирением спросил, может ли он поговорить с ним наедине, ничего не ответил. Однако когда просьба была повторена самым вежливым образом, отрывисто кивнул и жестом велел своему былому другу следовать за ним. Под тенистым портиком он остановился.
— Герр Шиммельхорн, — сказал он, — вы были моим другом, и я всё ещё в долгу перед вами за спасение жизни моего дорогого внука. Но вы тяжко согрешили. Поверьте, я бы скорее сразился с Мино... — он осёкся на полуслове. — Неважно. Достаточно сказать, что я скорее пожертвую жизнью, чем хотя бы помыслю о подобном поступке.
Папа Шиммельхорн покаянно склонил голову, переминаясь с ноги на ногу с видом глубочайшего смущения; он горячо заявил, что совесть не даёт ему покоя, что по ночам его преследуют мрачные сны о своём недостойном поведении и божественном наказании. Он страстно клялся, что осознал всю глубину своего нечестия, и что у него нет никакого способа загладить свою вину, ибо даже всё золото, которое он теперь знает, как получить, не сможет искупить совершённый им проступок. Единственное его желание — увидеть принцессу, преклонить перед ней колено и принести свои грубые, но искренние извинения от всего сердца.
Сарпедон Мавронидес нахмурился.
— Вы уверены, что можете превращать свинец в золото? — спросил он.
Папа Шиммельхорн поклялся, что всё обстоит именно так, что, вероятно, уже завтра он сможет закончить машину, и после этого получение первого золота станет делом всего нескольких часов.
На мгновение Мавронидес умолк, погрузившись в раздумья. Затем произнёс:
— Возможно, это возымеет некоторое действие. Я знаю, что принцесса никогда вас не простит, но она милостива и, возможно, снизойдёт до того, чтобы позволить вам принести извинения. Во всяком случае, когда она вернётся, я замолвлю за вас словечко.
Не говоря больше ни слова, он повернулся к своим садовникам, а Папа Шиммельхорн ушёл в свою комнату, чтобы рассказать об этом Хамфри.
Лишь к полуночи следующего дня мейстер Гансфляйш наконец вернулся домой. В сопровождении Исмаила и ещё одного слуги, тащивших пакеты и коробки Папы Шиммельхорна, он направился прямиком в свою лабораторию. Приказав оставить всё у дверей, он дождался, пока слуги уйдут, и лишь тогда затащил вещи внутрь. Бегло оглядевшись, он отметил, что Папа Шиммельхорн и впрямь трудился не покладая рук. Гансфляйш злорадно хихикнул: мысль о том, что старик корпит над работой лишь потому, что теперь неспособен на иные, менее тайные забавы, была ему крайне приятна. Затем так быстро, как только позволяли ноги, поспешил в свою башню.
Он отпер дверь, вошёл и включил свет. Всё, казалось, было в порядке, но он мгновенно почувствовал: что-то не так. Чего-то определённо не хватало. Он нервно нахмурился, снова опасливо огляделся — и вдруг понял.
Твитчгиббета, его вечного спутника, нигде не было видно.
Он топнул ногой.
— Явись, крысиный бес! — скомандовал он.
Ни ответного писка, ни шороха. Только тишина.
— Явись! — пронзительно закричал он. — Предстань передо мной! Именем всех Сил Тьмы, — он перечислил несколько самых авторитетных имён, — заклинаю тебя! Явись немедленно!
В мёртвой тишине, послужившей ему ответом, он огляделся и понял, что исчез не только Твитчгиббет — пропал и гомункул Хамфри. А вместе с ним и его бутыль.
Алхимик впал в неистовство. Он метался по комнатам, проверяя каждое окно, каждую дверь. Всё было в точности таким, как до его отъезда. Он обыскал каждый закуток, каждый шкаф и чулан. Он вышвыривал книги с полок и перерыл всю постель. Добрых полчаса он переворачивал всё вверх дном, прежде чем осознал: ничего не спрятано, ничего не тронуто. Его сокровища были целы: древние книги, бронзовый ключ от одной из семи запретных дверей Лабиринта. В голове роились безумные мысли и дикие догадки: Папа Шиммельхорн со своим котом как-то пробрались сюда, украли его фамильяра с Хамфри и испарились. Но эта мысль была слишком нелепой даже для него — Твитчгиббет превратил бы в фарш любое количество котов. Или, может быть, принцесса приказала убрать их, чтобы лишить его силы? Или сам Твитчгиббет переметнулся к врагу? Нет, исключено — Твитчгиббет связан с ним контрактом.
И тут его озарила новая догадка — та самая, что уже пришла в голову Папе Шиммельхорну.
Он сел, вспоминая, как дерзко бросил вызов Силам, даровавшим ему фамильяра; как заявил, что любой чудотворец его уровня обойдётся и без их помощи; как презрительно аннулировал купчую, которую собирался подписать.
Очевидно, в этом и было всё дело. Твитчгиббета просто конфисковали, а Хамфри утащили вместе с ним в наказание человеку, осмелившемуся пренебречь самим Адом. Если задуматься, то в воздухе и впрямь отчётливо пахло серой. Эта мысль была пугающей и в то же время странным образом льстила его самолюбию. Ясно же, что руководство Твитчгиббета ценит мейстера Гансфляйша. Что же касается потери гомункула, то от Хамфри всё равно никогда не было особого толку — тот всячески давал понять, что не одобряет почти ни один из проектов алхимика.
Всё ещё взбудораженный, но с восстановившейся самооценкой, он приготовился отойти ко сну, предварительно тщательно начертив несколько мощных диаграмм и нараспев произнеся дюжину действенных защитных заклинаний на случай, если кто-то из подельников Твитчгиббета вздумает зайти в гости. Засыпая, он строил планы: что предпринять, если Папа Шиммельхорн — вопреки всякой вероятности — преуспеет в своих изысканиях. Как приписать его заслугу себе и каким образом окончательно избавиться от нежелательного коллеги. Грезя наяву, он улыбался во сне. Ему снилось, будто он сидит на поганке, а прекрасная фея-крёстная касается его своей палочкой, и он мгновенно превращается в прекраснейшего из принцев. И вот она — фройляйн-принцесса-жрица — раскрывает ему свои объятия...
Папа Шиммельхорн провёл день в завидной праздности. Он разок заглянул в лабораторию, чтобы проверить дела и внести последние правки, поиграл в прятки с Густавом-Адольфом на крепостных стенах, а после обеда они с Хамфри очень мило и познавательно побеседовали. Гомункул снабдил его массой сведений — сплошь пренеприятных — касательно прошлого мейстера Гансфляйша. Он взял с Хамфри обещание ни в коем случае не доверять алхимику, потребовал принять меры предосторожности против заклятий и ядов и быть особенно осторожным после того как он даст принцессе зелье.
— Ибо видите ли, добрый мейстер Шиммельхорн, — вещал Хамфри, — этот гнусный скот сам без ума от неё. И когда он узнает, что она влюблена в вас — а помяните моё слово, так и будет! — то не остановится ни перед чем, чтобы покончить с вами. Да, и её тоже уничтожить, и весь мир, если потребуется!
Мысль о том, что Каспар Гансфляйш лелеет в своей костлявой груди такую страсть, показалась Папе Шиммельхорну в высшей степени нелепой, о чём он и заявил, изумлённо качая головой. Ему даже стало немного жаль алхимика — что Хамфри мгновенно подметил своим зорким глазом. Получив суровое предупреждение не поддаваться столь благородным чувствам, Шиммельхорн сыграл с гомункулом партию в шахматы, закончившуюся дружеским патом. Наконец, после ужина, он отправился поплавать со своими кисками, которые любезно сообщили ему, что даже в своём нынешнем прискорбном состоянии он им гораздо милее, чем юнцы с Малого Палеона. Он лёг рано и спал крепко, просыпаясь лишь изредка, чтобы немного помучиться вопросом: сработает ли зелье? Удастся ли ему незаметно его подсунуть? И — самое главное — подействует ли оно на фройляйн достаточно сильно, чтобы она захотела дать ему противоядие? Затем он гадал, не слишком ли мало положил того самого, последнего, критически важного ингредиента, тревожился минуту-другую и снова засыпал.
Если бы он знал, что тем же вечером Сарпедон Мавронидес позвонил фройляйн, доложил о его якобы муках совести и объявил, что долгожданная трансмутация вот-вот будет достигнута, то тревожился бы ещё сильнее. Ведь фройляйн недвусмысленно заявила: хотя она вернётся, чтобы стать свидетелем триумфа и соизволит выслушать его рабские извинения, ни при каких обстоятельствах она не простит его проступка. «Противоядие он получит, — сказала она себе, — но не раньше, чем окажется очень, очень далеко от Малого Палеона. А потом... — она тонко улыбнулась, — я передам антидот этой его жёнушке».
Ничего не зная об этом, Папа Шиммельхорн сразу после завтрака поспешил в лабораторию и обнаружил там мейстера Гансфляйша, который выглядел весьма потрёпанным. «Хо-хо, мейстер Гасси! — подумал он. — Значит, ты вернулся дер ночью унд обнаружил пропажу Твитчгиббета унд хом-ункл-юса! Унд, может, когда-нибудь мы узнаем, не думаешь ли ты, что за ними пришёл сам дер Тейфель. Ладно, пока ты не обвиняешь Густава-Адольфа, всё в порядке».
Он шумно поприветствовал коллегу, хлопнул его по спине и отпустил несколько сальных шуточек про хорошеньких кошечек в Афинах. Алхимик изо всех сил старался делать вид, будто ничего не случилось. Он выдавил из себя несколько кислых улыбок, пытаясь унять нервную дрожь в руках, и настоял на том, чтобы сверить список покупок Шиммельхорна с тем, что он привёз.
Всё было в порядке, сообщил ему Папа Шиммельхорн, и тут же принялся за дело. Он устанавливал батареи, генераторы, катушки Теслы; запускал чудовищные потоки электричества в бурлящие вокруг кристалла жидкости; соединял шестерни, которые для непосвящённого глаза казались абсолютно бесполезными. На глазах рождалось устройство, которое выглядело так, будто его придумали Дали и Пикассо в сговоре с Энрико Ферми, Эли Уитни и Томасом Эдисоном. В два часа дня он объявил, что кристалл созрел, и с неохотной помощью мейстера Гансфляйша извлёк его из чана, вытер и установил в пазы между клеммами. Кристалл был многогранным, состоял из множества частиц и напоминал тессеракт в состоянии белой горячки. То, что он продолжал вибрировать, тихо стонать и испускать пульсирующий синий свет, отнюдь не успокаивало расшатанные нервы Гансфляйша.
Папа Шиммельхорн впаял в схему старый рентгеновский аппарат из обувной лавки, произвёл ещё кучу дополнительных соединений — частью из проводов, частью из водопроводных труб — и объявил, что всё готово к запуску. На панели был большой диск со шкалой от 0 до 100; он осторожно выставил его на 12.5 и нажал на вызывающе красную кнопку. Моторы взвыли; шестерни угрожающе заскрежетали; яростные молнии с грохотом располосовали воздух над дрожащими катушками Теслы — и внезапно синий свет от кристалла сфокусировался в луч сечением три на три дюйма, стал тёмно-фиолетовым и с ужасающим стоном упёрся в слегка приподнятую керамическую платформу прямо под кристаллом.
— Ах! — вскричал Папа Шиммельхорн. — Какая красота! Мошет, это лазер? Ох, если б я ишшо хоть што-то ф этом понимал!
Он нажал другую кнопку и выключил аппарат.
Алхимик, терзаемый страхом и предвкушением, ёрзал на месте.
— Герр Шиммельхорн! Герр Шиммельхорн! — взвизгнул он. — Неужели это возможно? Оно правда сработает? Эта... эта штука и впрямь превратит свинец в золото?
— Натюрлих, — ответил Папа Шиммельхорн. — Мейстер Гасси, сколько раз мне пофторять? Йа гений.
— Ну так давайте испробуем! — прохрипел мейстер Гансфляйш. — Немедленно! Сейчас же! Мы должны быть уверены, прежде чем показывать принцессе! Подумайте, как она расстроится...
Под кнопками включения была замочная скважина, из которой торчал маленький ключик. Папа Шиммельхорн повернул его и вытащил.
— Нам не нушно пробофать, — сказал он. — Йа уше сказал тебе, што фсё работает. — Он спрятал ключ в карман рубашки. — А теперь йа фыключил зашигание, чтобы никто не флез унд не поранился. Шдём приезда принцессин.
Пиротехника машины медленно угасла; шум стих; плотный фиолетовый луч рассеялся, снова став бледно-голубым. Только кристалл всё ещё казался живым.
Мейстер Гансфляйш, который твёрдо намеревался прокрасться обратно в лабораторию, как только Папа Шиммельхорн уйдёт, и опробовать всё самостоятельно, почувствовал, что его мысли предательски прочитаны. Втайне поклявшись отомстить, он притворно смирился. Стискивая руки за спиной, он скрежетал зубами — точь-в-точь как Твитчгиббет, — скрывая всё это за мученической гримасой. Он даже ответил на «бай-бай» Папы Шиммельхорна, ограничившись тем, что вонзил взгляд-кинжал в его широкую удаляющуюся спину. Затем он поспешил к Мавронидесу, чтобы в красках описать дьявольское устройство. Он заявил, что, хоть и страстно надеется на получение золота, с этой штукой нужно быть не менее осторожным, чем с ядерным реактором, и выразил опасение, что она может нарушить экологию и загрязнить чистый воздух Малого Палеона.
Мавронидес, разумеется, тут же позвонил фройляйн и пересказал отчёт алхимика. Он согласился с ней, что отчёт, несомненно, предвзят, и получил известие, что завтра она прибудет на свой остров.
За ужином он сам сообщил новость Папе Шиммельхорну, посоветовав тому завтра выглядеть как можно более смиренным и надеть свой лучший наряд, после чего довольно мрачно пожелал ему удачи.
— Молите богов, чтобы ваша машина действительно сработала, — сказал он, — ибо тогда ваши шансы... ну, избежать наказания, окажутся гораздо выше. Я тоже буду молиться за вас.
— Наказание? За што? Даше если она принцессин, то при этом фсё равно шфейцарский банкир унд сифилизофанный человек.
Мавронидес издал глухой смешок.
— В Швейцарии она банкир, это правда. Но я же говорил вам: здесь, на Малом Палеоне, она принцесса и жрица, и в её руках власть над жизнью и смертью. Даже власти Крита не смеют вмешиваться.
Позже, при первой возможности, Папа Шиммельхорн обсудил это с Хамфри. Гомункул сообщил, что хоть он и слышал совсем мало подробностей о тайнах острова, всё указывало на то, что они древние, тёмные, жестокие и наверняка кровавые. Он посоветовал своему другу быть крайне осторожным, не рисковать понапрасну, особенно в вопросах этикета, и обязательно использовать любовное зелье в точности так, как его научили. Папа Шиммельхорн, хоть и не стал молиться богам, как советовал Мавронидес, мысленно поблагодарил своё подсознание и счастливую звезду за то, что догадался усилить это самое зелье.
Фройляйн-принцесса-жрица Филиппа Теофраста Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм прибыла в свои владения вскоре после полудня следующего дня. Её сопровождали Сарпедон Мавронидес, подобострастный мейстер Гансфляйш и свита слуг. С помощью горничных она облачилась в придворное платье для официального приветствия подданных в тронном зале, куда Папу Шиммельхорна с его кошечками не пригласили. Когда церемония окончилась, она величественно поднялась; её волосы сияли под драгоценными камнями тиары, а фигура великолепно смотрелась в жемчугах и кобальтово-синем наряде.
— Доставьте этого Шиммельхорна в лабораторию! — холодно приказала она. — Мы посмотрим, чего он достиг или не достиг.
Она проигнорировала протест мейстера Гансфляйша о том, что присутствие изобретателя вовсе не обязательно и что он сам прекрасно справится с машиной, если Шиммельхорна заставят отдать ключ. Два лакея были отправлены за «гением» в его башню.
Фройляйн не спешила. Она дала слугам достаточно времени, чтобы выполнить поручение, и ещё больше времени самому Шиммельхорну, чтобы тот успел изрядно понервничать перед встречей. Наконец, в сопровождении лишь Мавронидеса и алхимика, который семенил рядом, кланяясь и заискивая, она направилась в лабораторию. У дверей она отступила в сторону, чтобы алхимик мог их отпереть. Отпустила лакеев. И вошла.
Папа Шиммельхорн стоял у своей машины. Увидев принцессу, он рухнул на одно колено, склонил голову и скорбно пробормотал:
— Фаша сфетлость, фаша сфетлость!
— Велите этому человеку встать, — распорядилась она.
— Встаньте, герр Шиммельхорн, — скомандовал Мавронидес.
Папа Шиммельхорн поднялся, и тут же из-за его спины выскочил мейстер Гансфляйш. Оттолкнув старика в сторону, он зашарил в кармане своего халата.
— Смотрите, ваша светлость! Смотрите, что у меня для вас есть! — Он с жаром протянул маленькую свинцовую статуэтку с пышной грудью, солидными бёдрами и обвивающими её змеями. — Это антикварная вещь, ваша светлость. Ваша собственная богиня со змеями! Я выбрал её специально. Это символично!
Она отмахнулась от него.
— Полагаю, сойдёт не хуже любого другого предмета, — сказала она и указала на Папу Шиммельхорна. — Отдай ему!
Сердито облизывая сухим языком кривящиеся губы, мейстер Гансфляйш исполнил приказание.
Папа Шиммельхорн принял крошечную фигурку и установил её точно в центре керамической плиты. Принцесса жестом указала Мавронидесу:
— Включайте машину.
Папа Шиммельхорн нажал большую красную кнопку. Моторы взвыли; шестерни со скрежетом вгрызлись друг в друга; воздух прорезали вспышки и светящиеся шаровые молнии; синий луч потемнел, стал дико-фиолетовым и с жутким стоном залил статуэтку своим мрачным светом.
Мавронидес быстро отступил на шаг, сотворив защитный знак. Мейстер Гансфляйш испуганно отпрянул. Только Папа Шиммельхорн и принцесса не сдвинулись с места.
Целых пять минут, в течение которых старик не сводил глаз со своих часов с кукушкой, шум и ярость продолжали нарастать. Когда настало время, никто не услышал тихого голоса кукушки. Он нажал кнопку выключения. Постепенно фиолетовый луч истончился и побледнел, грохот утих, электрические разряды погасли.
Статуэтка всё так же стояла на плите. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Но она больше не была тусклой и свинцовой. Она сияла. Не было никаких сомнений — абсолютно никаких — в том, что теперь она состояла из чистейшего золота.
Папа Шиммельхорн взял её. Благоговейно держа её в обеих ладонях, словно подношение божеству, он повернулся к принцессе, стоявшей всего в футе от него. С усилием — ибо её изумительное декольте притягивало взгляд, как магнит, — он поднял глаза на неё.
— Фаша сфетлость, — прошептал он, — фот фаше дер золото!
И одновременно его правый большой палец ловко раздавил крошечную ампулу. На мгновение он затаил дыхание...
Внезапно зрачки её огромных глаз расширились, выражение лица преобразилось до неузнаваемости, перестав напоминать что-либо, что ему доводилось видеть прежде. Но она смотрела не на статуэтку. Её взор был прикован к самому Папе Шиммельхорну.
Фройляйн приняла золотой предмет, даже не взглянув на него; и когда она заговорила, её голос был медленным, очень нежным и удивительно мелодичным.
— Вы хорошо потрудились, — промурлыкала она. — Вы очень хорошо потрудились...
— Да-да, именно так! — затараторил мейстер Гансфляйш. — Вы и представить не можете, как тяжело я работал. Я...
Она даже не взглянула на него.
— Сарпедон, — сказала она, — вели этому... существу уйти. Пусть смердит и разводит свою грязь в какой-нибудь другой день.
Она подождала, пока Мавронидес без лишних церемоний выпроводил его за дверь.
— А теперь, — добавила она, — я удалюсь в свои покои. Мне нужно о многом... подумать. Через час пришлите ко мне герра Шиммельхорна.
То, что произошло с фройляйн фон Гогенхайм, было настолько внезапным и ошеломляюще всеобъемлющим, что она едва могла вообразить, а тем более поверить в то, что ещё совсем недавно чувствовала и думала совершенно иначе. Перед ней стоял Папа Шиммельхорн, которого, как ей вдруг стало ясно, она никогда по-настоящему не видела, и, глядя на него так впервые, фройляйн осознала, что раньше не знала даже саму себя. Как могла она всю взрослую жизнь верить, что страстно ненавидит мужчин, когда на самом деле — теперь-то это ей было известно — она ненавидела лишь презренную ничтожность всех тех, кого встречала? Она, швейцарский банкир, принцесса-жрица, священная хранительница ещё более священных тайн, светская правительница этого древнего острова, духовный пастырь его народа! Женщине такой власти и талантов — и к тому же пугающе красивой — не нужен обычный мужчина. То, чего тайно требовала её душа, по чему она всегда томилась, был герой классического образца. И вот он стоял перед ней: с бородой, как у Зевса, высокий, как титан, с мышцами Геракла, старый, как Приам, но сохранивший всю силу юности и благородную простоту гомеровских страстей!
«Боги! — подумала она. — Что я наделала? Что я с ним сотворила?» Повернувшись к Мавронидесу, она отдала ему инструкции и, изо всех сил стараясь скрыть внутреннее смятение, вылетела из лаборатории, поспешив в свои покои. Там она быстро позвала Ниобу, скинула свои борджианские доспехи, облачилась в целомудренный пеньюар из золотого ламе{13} и распустила свои великолепные волосы. Раздвинув полог, опустилась на колени подле своей огромной кровати с балдахином и поцеловала подушки и покрывала.
Она снова вбежала в салон и обнаружила Ниобу, которая смотрела на неё, разинув рот.
— Не стой столбом, дитя! — воскликнула она. — Принеси мне прекрасного белого вина, самого лучшего, как следует охлаждённого! Принеси два бокала на ножках — из лучшего хрусталя. Затем позови ко мне Исмаила. Я составлю меню для банкета — ах, как мы будем пировать сегодня! — и Исмаил подаст нам его здесь; он знает правила этикета. Проследи, чтобы стол был накрыт на двоих. О, но конечно — я же тебе не сказала! Сегодня, Ниоба, у меня открылись глаза. Боги заговорили со мной. Впервые я разглядела герра Шиммельхорна таким, какой он есть. Он подлинный олимпиец! Таких мужчин не существовало со времён античных героев. А теперь спеши, спеши, спеши!
Она возбуждённо захлопотала, накрывая маленький столик рядом с раскладным креслом: два хрустальных кубка, две маленькие дамастовые салфетки, и наконец достала дрожащими руками маленький флакон с антидотом, приготовленным мейстером Гансфляйшем. Пришёл Исмаил, с поклонами и улыбками (он уже слышал от Ниобы о её преображении), и получил меню банкета для передачи шеф-повару.
Когда всё было готово, принцесса попыталась успокоиться и ожидать с достоинством, подобающим принцессе. Но не смогла. Она мерила комнату шагами, заходила в спальню к зеркалу, с улыбкой разглаживала постельное бельё.
Наконец, ровно через час, она услышала деликатный стук Мавронидеса в дверь. Пока Ниоба открывала, Мавронидес прошептал на ухо Папе Шиммельхорну:
— Скоро вы узнаете свою судьбу! Не думаю, что принцесса сейчас очень сердится, но всё же помните: вы должны быть по-настоящему смиренным и раскаявшимся.
— Принцесса желает, чтобы вы вошли к ней один, герр Шиммельхорн, — сказала Ниоба. Она проводила Мавронидеса, который, поклонившись, удалился, помедлив лишь столько, чтобы легонько подтолкнуть Папу Шиммельхорна и закрыть за ним дверь.
Папа Шиммельхорн нерешительно двинулся в комнату, опустив глаза и приняв подобающе смиренный вид. Он был так занят изображением раскаяния, что даже не видел лица фройляйн. Медленно он приблизился к ней и довольно неуклюже опустился на колени.
— Целую руку, э-э, фаша сфетлость, — начал он. — Ах, йа хотел бы дер изфиниться — тойсть...
Он осёкся. Она стояла перед ним и протягивала ему обе руки.
— Не вы должны извиняться, майн герр! — страстно промурлыкала она, — а я! Подумать только, что я с вами сделала! Но пойдёмте, возьмите меня за руки! Постойте здесь мгновение со мной. Я всё исправлю...
Он взял её за руки с некоторой опаской.
— Просто я не узнала вас — того, кем вы являетесь на самом деле. Всю свою жизнь я, жрица Минотавра, ждала героя — Ахиллеса, Одиссея, Тесея! Вы пришли — а я не узнала вас. Я совершила в отношении вас ужасную несправедливость. Это было непростительно. Но, к счастью — ах, к какому счастью! — это поправимо. Мы вместе выпьем вина, и через несколько минут вы будете исцелены!
Папа Шиммельхорн поднялся на ноги. Он заглянул в её глаза. Они больше не были ледяными колодцами, способными поглощать жертвенных дев; теперь это были глубокие, тёплые, сияющие омуты, в которых любовник мог бы с радостью утонуть.
Она усадила его. Своими руками налила вина и, добавляя антидот ему в бокал, поцеловала его в губы. Затем села рядом и подняла свой бокал.
— Мой принц! — прошептала она. — Любовь моя! Я слишком долго ждала тебя.
Они выпили, глядя друг другу в глаза, и повторили. Папа Шиммельхорн, переживая одно изумление за другим и только сейчас осознав, насколько эффективным на самом деле оказалось любовное зелье Хамфри, обнаружил, что почти лишился дара речи. Он почувствовал, как по нему пробегают знакомые электрические токи и с восхищением уставился на принцессу.
— Ах, майн готт! — воскликнул он. — Какая красота! — А затем воскликнул: — Пьём до дна! — и осушил бокал.
Она рассмеялась девичьим смехом, тронутая его простотой. Взяла его за руку и повела в спальню, усадив на край огромной кровати. Медленно повернулась перед ним, а затем подошла ближе.
— А теперь, мой принц, — приказала она, — раздень меня!
Как и всегда, Папа Шиммельхорн оказался на высоте положения.
Совершенно неудивительно, учитывая ужасный шок от внезапной утраты мужской силы, горькое страдание от необходимости это терпеть и всепоглощающий восторг от мгновенного и полного выздоровления, что вторая половина дня прошла для Папы Шиммельхорна радостно и бурно. И, учитывая, что за всю свою жизнь она никогда прежде не познавала глубин собственной страсти и не находила достойного её объекта, вовсе не удивительно, что фройляйн упивалась им и своим новообретённым «я» с таким же энтузиазмом.
В своё время он познал немало милых кисок всех размеров и мастей, темпераментов и способностей: одни были жеманными, застенчивыми и неопытными, другие — наглыми и искушёнными, как гостиничные матрасы. Филиппа Теофраста Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм была совсем другого поля ягодой, и если бы он был в состоянии соображать ясно, то даже тогда мог бы понять, что в постели он оказался, образно говоря, вовсе не с милой кошечкой, а с гораздо более крупным и совершенно диким представителем того же семейства. Принцесса была, мягко говоря, тигрицей — прекрасной тигрицей, нежной тигрицей, пылко любящей, но всё же тигрицей, — к тому же получившей мощную сверхдозу, несомненно, самого эффективного любовного зелья во всей истории. Однако в своей наивности Папа Шиммельхорн просто решил, что она суперкиска, поздравил себя с удачей и воспользовался представившейся возможностью на все сто.
Их разговоры на протяжении всего дня были обрывочными — краткие выражения взаимного желания, взаимной покорности, взаимного обладания; малозначащие тонкие нотки рядом с безмолвной, но куда более бурной музыкой, которую они творили.
Наконец, когда день стал клониться к вечеру и подошло время ужина, по её предложению они вместе приняли роскошную ванну. Она, теперь сияющая, снова надела свой золотой пеньюар и принесла ему великолепный парчовый халат, сшитый полтора века назад для её всемирно известного предка; принцесса заявила, что этот наряд лишь подчёркивает его царственную осанку и героическую стать. Вызванная Ниоба принесла им ещё одну бутылку прохладного белого вина, и за ним они вели лёгкую беседу — разговор новоиспечённых пылких любовников, в котором слова кажутся почти бессмысленными, а чувства правят безраздельно.
Папа Шиммельхорн, совершенно ослеплённый, почти не вслушивался в её слова. Она говорила о скрывающихся под землёй тайнах, о секретах, которые со временем раскроет ему. Рассказывала о древних мистериях и церемониях, в которых не участвует никто, кроме её верных подданных на Малом Палеоне; о богинях со змеями и жрицах; о юношах и девушках, которые, смеясь и рискуя жизнью, танцуют с быками; о том, как мало на самом деле знают глупые археологи, раскопавшие Кносс на главном острове, об истории и мифах Крита. Но вместе с тем она пела ему песни о любви, время от времени прерываясь, чтобы предложить Папе свой бокал вина и ласково поцеловать.
Внезапно она вздохнула.
— Любовь моя, любовь моя! — воскликнула она. — Я была в восторге, я была околдована! Но мне нельзя забывать — и ты сам не должен позволять мне забывать, — что у меня есть обязанности! Перед банкетом я должна повидать Сарпедона и дать ему инструкции по хозяйству. Он самый верный из моих слуг, и будет обижен, если я пренебрегу им. Кроме того, — она снова поцеловала его, — я должна рассказать ему о нас, чтобы и он мог порадоваться и начать планировать подобающие торжества. Так что одевайся, мой обожаемый, ибо у тебя тоже есть обязанности.
— Йа, — с сожалением ответил Папа Шиммельхорн. — Мне нушно фернуться унд покормить моего Густава-Адольфа. Он храбрый кот. Никакой другой кот не смог бы убить этого Тфичхиббета.
На мгновение в нём поселилось сомнение — стоило ли об этом упоминать? Но она лишь восхищённо рассмеялась.
— Убил Твитчгиббета? — воскликнула она. — Неудивительно, что Каспар Гансфляйш выглядел сегодня таким кислым, когда ты делал для меня золото. Иди! Скорее покорми кота, а потом поспеши назад и расскажи мне всё об этом: как мы наконец избавились от этой мерзкой крысы!
— Йа поспешу, фаша сфетлость...
Она тут же заставила его замолчать, приложив палец ему к губам.
— Как ты можешь называть меня так? Я же сказала — ты мой принц. Для тебя я всегда должна быть Филиппой, твоей любовью, твоей душечкой — о, называй меня как хочешь, лишь бы я была твоей!
— Хорошо, сладенькая, — сказал Папа Шиммельхорн, натягивая штаны. — Йа поспешу унд покормлю Густава-Адольфа, унд, мошет быть, почищу дер кошачий лоток, унд скашу моим кискам, что сегодня фечером не фернусь.
На мгновение её глаза сузились. Затем она рассмеялась — тем смехом, которым могла бы рассмеяться Гера, услышав о внеолимпийских похождениях Зевса, и сделала в уме пометку добавить ещё одно распоряжение к тем, что готовила для Сарпедона Мавронидеса.
Они поцеловались ещё раз, и он поспешил к себе, с облегчением обнаружив, что Ники и Эмми ушли. Его встретил лишь Густав-Адольф, причём без всякого энтузиазма.
— Где тебя черти носили, приятель? — проворчал он по-кошачьи. — Впрочем, можешь не отвечать. — Он принюхался. — Будто сам не знаю! А я тут торчу один, и хоть бы одна завалящая трёхцветная кошечка для компании появилась. Ха! Если это вся твоя благодарность, то с этого дня сам лови своих проклятых крыс!
Папа Шиммельхорн изо всех сил старался его умаслить: вновь повторил, какой он великолепный героический кот, и объяснил, что сама принцесса со временем придёт погладить его и сказать ему это лично. Затем скормил коту огромную порцию сырой печёнки, почистил лоток и вызволил Хамфри из бутыли.
Гомункул сгорал от любопытства, желая узнать, как подействовало зелье. Он подался вперёд в своём крошечном кресле, пока его друг-великан излагал ему лишь слегка сокращённый, почти поминутный отчёт о случившемся. Малыш хлопал в ладоши, услышав о создании золота и посрамлении мейстера Гансфляйша, и буквально подпрыгивал на месте, когда Папа Шиммельхорн описывал, как раздавил ампулу под носом у принцессы. Однако по мере того, как повествование перемещалось из лаборатории в салон, а из салона в спальню и в постель, гомункул начал проявлять явные признаки беспокойства. Наконец, когда рассказчик сделал паузу между описаниями любовных раундов, он вставил тревожный вопрос.
— Простите меня, добрый мейстер Шиммельхорн, — сказал он, — но сколько именно капель последнего ингредиента вы добавили в зелье?
— Ну, три, — бодро ответил Папа Шиммельхорн. — Поскольку принцессин не такая маленькая, как деффочка хом-ункл-юс, йа дал ей побольше.
— Кровь господня! — вскричал Хамфри. — Сударь, чудо, что она вообще выжила! Этого хватило бы — да что там, даже с лихвой! — чтобы вернуть к жизни бедную мёртвую Клеопатру! Молю вас, будьте осторожны, ибо теперь бог весть, что она выкинет, в чём я вас искренне заверяю! Я трепещу при одной мысли об этом. И ради всего святого, никому не говорите обо мне — даже ей, о, особенно ей! Никогда не забывайте, что она языческая жрица!
— Не беспокойся! — усмехнулся Папа Шиммельхорн. — Йа обешшал не гофорить, так што никто не знает. Но принцессин — милая деффушка, разфе што ф ней многофато перцу, но ф постели это даше хорошо. Ф любом слючае, ничего не случится — мошешь поферить Папе Шиммельхорну. Йа гений.
— Полагаю, тот доктор Фауст, о котором писал Кит Марло, тоже так считал, — уныло отозвался Хамфри.
Папа Шиммельхорн дал ему напёрсток медового бренди, чтобы подбодрить, снова пообещал, что волноваться не о чем, вернул его в бутыль и поспешил обратно к своей принцессе.
Когда он пришёл, Сарпедон Мавронидес как раз собирался уходить. Он почтительно отступил в сторону, пропуская Папу Шиммельхорна. Сарпедон отвесил обоим глубокий, низкий поклон.
— Ваше высочество, — произнёс он, — я позвоню герру доктору Румплеру, как вы приказали, и сообщу ему, что машина по производству золота работает успешно. В остальном, согласно вашим указаниям, я не скажу ему ничего, кроме того, что ему не следует пытаться связаться с вами в течение трёх дней. Остальные ваши распоряжения я выполню немедленно. — Затем, снова поклонившись и пятясь к выходу, он пробормотал: — Доброй ночи, ваши высочества, — и мягко закрыл за собой дверь.
Принцесса тут же обвила руками шею возлюбленного, притянула его к себе так, что их губы соприкоснулись, и прошло немало времени, прежде чем он смог снова глотнуть воздуха.
— Майн готт! Филли, сладенькая, ты слышала, как этот герр Зорба меня назыфает? Софсем как тебя — фысочество. Это што ш получается? Кёниглихе хохейт{14} Шиммельхорн дер Перфый? — Он зашёлся от смеха. — Предстафь только! Фысочество, которое делает часы с кукушкой!
Её смех вторил его хохоту, пока она вела Папу к столу, где их ждала первая смена блюд для банкета, приготовленного Исмаилом. Она усадила его и снова сама налила вино.
— Любовь моя! — прошептала она. — Мой дорогой, бесценный! Конечно, Сарпедон назвал тебя высочеством, ведь отныне ты мой принц. Но нет, ты не можешь быть Шиммельхорном Первым — это было бы неправильно. Как я — принцесса Филиппа, так и тебя должны знать по имени. Ну же, скажи мне, как тебя зовут? — Она снова рассмеялась. — Уж точно ты не можешь быть принцем Папой, и я не могу называть тебя Папой в нашей постели.
Папа Шиммельхорн покраснел. Он в сильном смущении ёрзал ногами под столом.
— Йа... йа не пользофался им с самого детстфа, — признался он. — Когда йа был молодым челофеком, фсе киски гофорили, что оно мне софсем не подходит. Йа... йа даше произносить его не люблю.
Она слегка подалась вперёд, демонстрируя декольте, которое он теперь знал так хорошо.
— Даже для меня? — прошептала она.
Он покраснел ещё гуще прежнего.
— Для тебя, солнышко... для тебя йа... йа его напишу.
Рядом лежал блокнот, в котором она записывала приказы для Мавронидеса. Филиппа передала его ему. Запинаясь, он нацарапал слово. Неохотно протянул листок ей. Она посмотрела на него.
— Произносится как Оугуст, — без всякой необходимости пояснил владелец имени.
— Август! — восхищённо произнесла она. — Оно тебе к лицу, любовь моя. Звучит поистине по-королевски. Принц Август Первый! Идеально! Но если тебе оно и правда так не нравится, если тебе больно его слышать, мы прибережём это имя только для самых торжественных церемоний, где его использование, разумеется, de rigueur{15}.
Папе Шиммельхорну пришло в голову, что Мама, узнай она об этом, весьма скептически отнеслась бы к его внезапному облагораживанию, и особенно к его причинам. Но что-то подсказывало ему, что упоминать об этом было бы неосмотрительно. В прошлом ему всегда удавалось как-то проскользнуть мимо подобных моментов, а сейчас было гораздо проще расслабиться и наслаждаться приятными привилегиями принца.
Они славно пировали, попивая превосходные вина. Окружённые необычайно весёлым Исмаилом и счастливой, как птичка, Ниобой, они изысканно и тонко предавались любви — глазами, кончиками пальцев, шёпотом. Папа Шиммельхорн весьма драматично описал, как Твитчгиббет, должно быть, намеренно оставил окно открытым, надеясь поймать Густава-Адольфа, и как магические знаки миссис Лаубеншнайдер позволили коту обернуть дело в свою пользу. Он рассказал, как вскрывал замки, как убирал улики, и поведал — к её бесконечному удовольствию — о том, что, по его мнению, мейстер Гасси, верно, списал всё это на визит самого дьявола. Однако, помня своё обещание, ни словом не обмолвился о гомункуле.
— Что ж, теперь Каспар Гансфляйш нам больше не нужен, — сказала она. — С тем золотом, что ты нам наделаешь, мы сможем купить весь мир! Этот человек давно мне противен, и теперь мы можем от него избавиться. Но это мы оставим на потом. — Она коснулась его щеки. — Давай предадимся более сладким материям, тем самым, которые — о, так жестоко! — долг заставил нас прервать сегодня днём.
Они ещё посидели за ликёром, пока Ниоба убирала со стола, а Исмаил уносил посуду. Затем, с радостным кличем, принц подхватил свою принцессу на руки и под её чарующий смех отнёс обратно в постель.
На следующее утро, перетерпев завтрак как ещё одну досадную помеху, они снова заперлись до полудня. Они принимали ванну, одевались, уединённо обедали — лишь Ниоба и Исмаил тихо сновали туда-сюда. Затем наступило время первой за день аудиенции — с Сарпедоном Мавронидесом, который радостно сообщил им, что в замке и на острове все в восторге от известия, что принцесса нашла своего героя, что люди с нетерпением ждут, когда он их примет, и уже сейчас готовят свои скромные подношения, а когда придёт время — и жертвоприношения.
Последнее замечание озадачило Папу Шиммельхорна, но так как принцесса выглядела довольной, он решил, что речь идёт о каком-то причудливом и безобидном местном обычае, и не стал задавать вопросов.
Мавронидес также отчитался о звонке доктору Румплеру. Тот, по его словам, сначала пришёл в неописуемый восторг от новостей и предложил немедленно вылететь на Малый Палеон, но в итоге с явной неохотой смирился с волей фройляйн.
— Что касается остальных приказов, ваше высочество, — продолжал он, — я выполнил их в точности. Я сообщил мейстеру Гансфляйшу, что из-за его дурных манер во время трансмутации вы запретили ему вход в лабораторию до особого распоряжения. И хотя по его глазам было видно, как он меня ненавидит, я знал, что он не посмеет ослушаться. Наконец, как вы и просили, я выплатил двум молодым леди причитающиеся суммы вместе со щедрым бонусом, и сейчас они на пути обратно — кажется, в Амстердам.
У Папы Шиммельхорна отвисла челюсть.
— Молодые леди? — выдохнул он. — Ты имеешь ф фиду моих хорошеньких кисок?
— Да, любовь моя, — промурлыкала принцесса. — Думаю, ты согласишься, что они тебе больше не нужны. — Она утешительно провела рукой по его бедру. — А теперь пойдём делать золото вместе.