На следующее утро, когда служанки пришли с завтраком для Папы Шиммельхорна и его кошечек, их церемонно сопровождал совершенно безрадостный Мавронидес, который присматривал за накрытием стола и лично снимал колпаки с дымящихся блюд. Самую большую порцию яичницы-болтуньи, маленьких сосисок, ветчины и жареного картофеля — любимого блюда Шиммельхорна — он поставил перед своей жертвой.

— Фы чем-то расстроены, герр Зорба? — прорычал Папа Шиммельхорн, с аппетитом принимаясь за еду. — Мошет, что-то не так? Садитесь унд фыпейте кофе, а йа расскашу фам о том, как мне удаётся сохранять такой задор!

Мавронидес нехотя сел и неохотно отхлебнул из чашки кофе, который налила ему Ники. Он сообщил Папе Шиммельхорну, что нет, ничего не случилось; просто ему скоро нужно приступать к своим обязанностям; так много дел, так много проблем. Он вздохнул, и Папа, который к этому времени начинал подозревать, что он сам мог стать причиной проблем своим необдуманным заигрыванием с фройляйн, решил расспросить его поподробнее, когда они останутся наедине. Когда Мавронидес наконец ушёл, он не предпринял никаких попыток задержать его.

— Бедный Зорба! — заметил он, опустошив свою тарелку и стащив у мисс Эмми сосиску. — Фсегда одни обязанности! Фот што ему нушно, так это отпуск. Йа скашу ему, што он долшен ехать ф Шфейцарию унд, мошет быть, фзобраться на Альпы. — Он снял с себя салфетку и встал. — Ладно, уфидимся позше. Теперь йа долшен идти работать с мейстером Гасси.

Он был удивлён не только присутствием Мавронидеса за завтраком, но и его мрачной торжественностью. Теперь же его ждал ещё один сюрприз. Мейстер Гансфляйш в своей лаборатории больше не был таким грубым, угрюмым и желчным, как обычно; напротив, он улыбался, похлопывал коллегу по спине, задавал множество заботливых вопросов о его здоровье, говорил, как хорошо тот выглядит, какой он сильный и бодрый, и, казалось, делал всё возможное, чтобы помогать, а не мешать ему.

«Что такое? — подумал Папа Шиммельхорн. — Неужто мейстер Гасси вдруг стал дер синей птицей счастья? Ладно, так будет проще работать, ну и хорошо».

Весь день они сотрудничали в полной гармонии. Папа Шиммельхорн установил решётку из вешалок, на которой должен был расти его кристалл, в огромный стеклянный сосуд, к которому алхимик раньше не позволял ему даже прикасаться; он наполнил его ядовитыми жидкостями собственного приготовления, смешанными с веществами, которые мейстер Гансфляйш предоставил без единого слова протеста. Папа добавлял в свой список покупок пункт за пунктом — батареи, генератор, множество диковинных электронных компонентов, — и это не вызвало ни малейшего возражения. Каждый пункт был бодро записан, а те немногие вопросы, что возникали у алхимика, задавались явно лишь для того, чтобы окончательно прояснить все неясные моменты. Твитчгиббета нигде не было видно.

Папа проработал до позднего вечера, после чего объявил, что задачи на сегодня выполнены и ему пора спешить, чтобы до ужина успеть сделать свои упражнения для тонуса — хо-хо-хо! — которые поддерживали в нём молодость и мужскую силу, несмотря на годы.

К его очередному изумлению, мейстер Гансфляйш, казалось, был искренне рад. Чуть ли не пританцовывая, он проводил своего врага до двери, кудахча о том, как сильно завидует, и желая ему всех удовольствий, которые сулит компания таких хорошеньких кисок. Лишь когда он запер дверь на засов, выражение его лица изменилось. На нём проявилась маска злорадства. Он трижды обернулся вокруг себя противусолонь и хлопнул в ладоши. Откупорив свою любимую флягу, он осушил её до дна, провозгласив грандиозный тост за обезвреживание Папы Шиммельхорна. Затем, так быстро, как только мог, поспешил обратно в свою башню, чтобы проверить, не покажет ли его телескоп в ближайший час-другой какое-нибудь драматическое свидетельство его триумфа.

Что касается Папы Шиммельхорна, то он, ничего не подозревая, тоже вернулся в свои апартаменты, представляя на ходу, с каким теплом его встретят киски. Он нашёл их одетыми подобающим образом для забавы, которой они собирались предаться; они кокетливо прятались за дверью спальни. Когда он вошёл, обе поцеловали его. Затем Ники, хихикая, повела его к кровати, игриво толкнула на неё и принялась расстёгивать пуговицы на рубашке, в то время как Эмми более интимно занялась его ширинкой. Через несколько минут игр и забав на нём не осталось ничего, кроме волос на могучей груди.

И ничего не произошло.

Хорошенькие киски постарались чуть сильнее, и Папа Шиммельхорн забеспокоился.

— Как странно! — пробормотал он. — Никогда, с тех пор как мне было лет фосемь...

В течение следующего полчаса Эмми и Ники, которые были очень талантливы, применяли всю свою хитрость, все свои уловки и ухищрения, чтобы возбудить его — безрезультатно. Впервые в жизни он не откликался. Впервые «порох» подвёл его.

Наконец, в шоке, он сел на краю кровати, и слеза скатилась по его щеке в лесную чащу бороды.

— Ах, это бесполезно! — простонал он. — Теперь йа просто бедный старик, как Хайнрих Людезинг. Йа как Исмаил, только без фсякого «чик-чик».

— Может, ты просто устал? — утешающе промурлыкала Эмми.

— Ты точно не бегал по острову за местными девчонками? — более практично предположила Ники.

— Найн, — простонал он. — Йа был паинькой фесь день, с самого утра, ишшо до зафтрака. Фсё, што йа делаю — это работаю с мейстером Гасси, как фам и гофорил. — Он медленно покачал головой, словно то был погребальный колокол. — Найн, это фсё потому, што теперь йа старик унд ни на што не годен.

Внезапно он представил себя сосланным в какой-нибудь дом престарелых в Нью-Хейвене, ковыляющим с тростью или даже в инвалидном кресле, хихикающим с другими немощными стариками, которых жалостливо навещают дамы из церкви пастора Хундхаммера, принося мелкие гостинцы и назидательную литературу. Папа трагически застонал.

Ники и Эмми, уязвлённые в своей профессиональной гордости, удвоили усилия, но снова безрезультатно. Его мрачность усилилась, а размышления о собственном состоянии становились всё более удручающими. Наконец они сдались, но продолжали пытаться его подбодрить: мол, к утру всё придёт в норму; возможно, он просто перенапряг своё подсознание; вероятно, всё, что ему нужно — это тонизирующее средство...

— Найн, найн, — сказал он им. — Йа чуфствую это фсем сфоим телом. Ишшо один или тфа года, унд — пуф! — нет больше Шиммельхорна. Фсё, на што йа теперь годен — это работать с мейстером Гасси унд, мошет быть, сделать ишшо несколько часофф с кукушкой, когда фернусь домой. Но фы — прелестные киски, молодые и полные пороха. Фы не долшны тратить фремя с бедным стариком, когда на острофе так много прекрасных молодых йуношей. — Он душераздирающе зарыдал, и Густав-Адольф запрыгнул к нему на колени, издавая сочувственные кошачьи звуки. — Теперь йа долшен быть храбрым, унд гладить моего Густава-Адольфа фместо маленьких кисок, унд побыть одному, штоб забыть, што у меня больше нет грифеля ф в карандаше, унд... унд просто быть гением. Так што, Ники и Эмми, идите погуляйте по берегу моря, как мы раньше делали, послюшайте фолны, поплафайте с дельфинами, унд когда фернетесь к ужину, йа, фозмошно, буду пофеселее.

Они поцеловали его, приласкали и помогли одеться. Затем послушно сделали то, что им было велено — а мейстер Гансфляйш, наблюдая за ними в свой латунный телескоп, торжествующе вскрикнул и немедленно отправился доложить принцессе, что её формула подействовала.

Следующие несколько дней для Папы Шиммельхорна были наполнены мучениями. Мало того, что ему приходилось нести ужасное бремя своей немощи, так ещё и население Малого Палеона, до сих пор столь дружелюбное, внезапно стало замкнутым и почти боязливым; несколько раз он был уверен, что дети, видя, как он бредёт мимо с поникшими плечами и мрачным лицом, тайком делали знаки от сглаза. Только Исмаил, скрытно и с безопасного расстояния, изредка бросал на него сочувственный взгляд товарища по несчастью. В отчаянии он составил радиограмму Маме Шиммельхорн, не слишком тонко умоляя её немедленно прислать ему немного его мутировавшей кошачьей мяты «для друга», и подкупил критского рыбака, чтобы тот отправил её с большого острова. Ответа он не получил — Мама Шиммельхорн прочитала его послание, часто фыркая и посмеиваясь.

Тем не менее его работа продвигалась; необычный кристалл, погружённый в странные, пузырящиеся, перемешивающиеся жидкости, начал расти даже без электрических токов, которым он собирался его подвергнуть. И всё же, казалось, ничто не шло как надо. Преувеличенная забота мейстера Гансфляйша о его здоровье, всегда выражаемая в самый неподходящий момент, неизменно вызывала у него самые яркие грёзы о хорошеньких кисках и о тех великолепных подвигах, на которые он всегда был способен.

Ники и Эмми, исполняя свой долг перед банком Румплера, изо всех сил старались утешить и подбодрить Папу. В свободное время днём они пытались уговорить его поиграть на пляже или в воде, или хотя бы проявить интерес к древним руинам острова, его домашней фауне или многочисленным легендам, которые они слышали от жителей. По ночам они тесно прижимались к нему в огромной постели, пытаясь утишить его беспокойство и успокоить трагические вздохи. Но всё было напрасно. Невинные игры слишком горько напоминали ему о волнующих прошлых временах, руины заставляли задуматься о его собственной ветхости; фауна, казалось, не думала ни о чём кроме воспроизводства себе подобных, а легенды, как назло, неизменно повествовали о соблазнах олимпийцев. Всё чаще и чаще он отсылал девушек гулять одних, пока сам либо работал в одиночестве, либо, почти так же часто, апатично предавался отчаянию. Густав-Адольф был его единственной компанией.

Наконец, хватаясь за соломинку, он поймал за пуговицу Сарпедона Мавронидеса, который тщательно избегал его, и доверил ему все свои беды.

Мавронидес слушал, зловеще хмурясь.

— Ах, готт! — закончил свой рассказ Папа Шиммельхорн. — Йа не понимаю, герр Зорба! Фсё фдруг — фот так просто! Никогда раньше за фсю мою шизнь такого не было, никогда! Што не так?

На мгновение чёрные глаза Мавронидеса пронзительно уставились на него. Затем, оглянувшись через плечо, очень тихим и опасливым голосом он произнёс:

— Боги наказали вас. Вам же говорили: фройляйн фон Гогенхайм — принцесса и жрица! Она хранительница наших священных тайн. Она... она сама священна. А вы... вы осмелились делать ей грязные предложения! Стоит ли удивляться, что мстительные боги лишили вас мужественности? Вам ещё повезло, что они вас не уничтожили — что она не приказала отправить вас в... в Лабиринт!

Не сказав больше ни слова, он повернулся и ушёл, оставив Папу Шиммельхорна в ещё большем унынии, чем прежде.

Печально тянулись часы и дни; всё чаще он ловил себя на сентиментальных мыслях о доме и Маме, о своём глубоком басе, доминирующем в хоре на службах пастора Хундхаммера, о работе у Генриха Людезинга и за своим верстаком в подвале, но даже эти ностальгические блуждания в дебрях памяти неизменно вызывали другие воспоминания — о хорошеньких мисс Киттикул и Мактавиш в постели с ним по пути в Гонконг, об обтягивающих брючках Доры Гроссапфель и о том, как легко их можно было снять, о... Это было почти невыносимо.

Однако работа продолжалась, и на пятый день после отъезда фройляйн мейстеру Гансфляйшу пришло время отправиться в Афины за покупками.

Алхимик получал огромное удовольствие. Часто, наблюдая, как Папа Шиммельхорн шаркает по лаборатории, он с огромным трудом сдерживал смех. В самом деле, теперь он чувствовал себя настолько уверенным в своей победе, что почти не возражал против поручения, которое дала ему фройляйн.

Каждый день в уединении своей башни он злорадствовал перед бедным Твитчгиббетом, восхваляя собственную хитрость и проницательность и ясно давая понять, что по-настоящему компетентным тауматургам не нужны Силы Тьмы, и особенно такие низшие бесы адской иерархии, как его фамильяр.

Твитчгиббет, чьи планы на будущее (своё и Гансфляйша) были разрушены, гневно наблюдал за ним своими глазами-угольками, лишь изредка ограничиваясь крысиным писком, перебирая в уме пункты контракта, связывавшего его с алхимиком, приказы, которым он должен был подчиняться, и все способы обойти их, чтобы получить хотя бы удовлетворение от мести. «Я должен быть вежливственным с этим тупым гомункулом, когда выпускаю его покормить, — ворчал он про себя. — И вроде как мне следует быть обходительным с этим чортовым кошаком. Но никто ж не говорил, что я не могу защищаться, если этот котяра полезет на меня, если он заберётся в то окно и накинется на... О, а это уже кое-что! Я скажу, что он ворвался и набросился прямо на Хамфри! Вот что я скажу этому старому пердуну, когда он вернётся домой. Думает, он может обойтись без нас, а? Ну, я его проучу. А уж те, кто там, внизу, будут просто в восторге, когда я им всё растолкую!»

Мейстер Гансфляйш облачился в свой плохо сидящий костюм, почистил поношенные жёлтые туфли, убедился, что всё слишком секретное надёжно спрятано и все окна заперты.

— Меня не будет как минимум два дня, — сообщил он Твитчгиббету, — в зависимости от того, сколько времени понадобится, чтобы найти тот хлам, который заказал этот дурак Шиммельхорн. Обязательно корми Хамфри раз в день, слышишь? И не позволяй ему отходить от бутыли дальше чем на фут. Ты будешь отвечать за это, и просто помни — он весело хихикнул, — что если оплошаешь, то я пожалуюсь руководству.

Взяв старомодный плетёный чемодан и надев древнюю бесформенную шляпу, он ушёл, заперев за собой дверь на два замка.

Как только Твитчгиббет, который всё это время сидел скорчившись рядом с бутылью, в которой находился Хамфри, убедился, что теперь точно остался один, он подошёл к окну, о котором упоминал в своём монологе. Находящееся в ближайшем к парапету углу башни, оно было высоким и узким, состоящим из трёх откидных секций в свинцовых переплётах, которые открывались по отдельности; и он, поэкспериментировав с ним заранее, знал, что сможет повернуть защёлку своими проворными крысиными лапками и распахнуть его. Он также знал, что под окном, на расстоянии гораздо меньшем, чем понадобилось бы коту для прыжка, проходит свинцовый водосточный жёлоб, до которого можно добраться и с зубчатых стен, где Густав-Адольф, хоть и отрезанный от остальной части замка, нежился на солнце, потягивался и принюхивался к ветерку. Он знал также, что Густав-Адольф прекрасно осведомлён о его местонахождении, ибо не раз слышал, как тот прыгает с парапета в жёлоб и на подоконник, втягивает носом запах крысы, тихо ворча, и затем сердито уходит, обнаружив, что дальше ходу нет.

Мейстер Гансфляйш всегда был крайне осторожен и не пускал вредный для здоровья свежий воздух в свои жилые помещения, но он никогда не отдавал прямых приказов на этот счёт, поэтому Твитчгиббет чувствовал себя совершенно свободным, собираясь открыть окно. «Надо быть начеку, пока я не увижу, что этот котяра чешет в мою сторону, — сказал он себе. — Нужно глядеть в оба. Скорей всего, он ничего не предпримет до позднего вечера, но рисковать я не намерен». Он перебежал к окну, выходящему прямо на парапет, из которого его хозяин следил за башней Папы Шиммельхорна в поисках улик, и принялся терпеливо ждать.

Густав-Адольф выходил два или три раза в течение дня: один раз — чтобы опорожниться, что предпочитал делать на открытом воздухе, и ещё раз — чтобы вздремнуть часа два под тёплым послеполуденным солнцем. Наконец он снова вышел, с наслаждением потянулся и сказал несколько утешительных слов на кошачьем Папе Шиммельхорну, который, сокрушённый унынием, безучастно смотрел на море. Затем кот вальяжно зашагал по самому краю парапета навстречу к поджидавшей его ловушке.

Будучи демоном в крысиной шкуре, Твитчгиббет — как он сам хвастался мастеру Гансфляйшу — никогда не испытывал проблем с убийством кошек. Он запищал, стараясь подражать звукам до смерти напуганной крысы, и с ликованием заметил, как Густав-Адольф поднял голову, прижал уши и распушил свой длинный полосатый хвост. Демон поспешил назад к гомункулу.

— Ну, Хам, — рявкнул он, — давай вытащим тебя оттуда.

Насколько это было возможным, он помог Хамфри выбраться из бутыли — что тот сделал с большим трудом — и усадил его в маленькое креслице рядом.

— Сиди тут, засранец мелкий, — бросил он. — Я сейчас устрою тебе представление, натуральное шоу!

План его был прост. Он собирался оставить окно открытым, притаиться за ним, впустить Густава-Адольфа, а затем захлопнуть створку и запереть её на щеколду, прежде чем жертва поймёт, что имеет дело не с крысой, а с крысодемоном, и успеет в панике сбежать. Он метнулся к окну и приготовился.

Густав-Адольф, ничего об этом не подозревая, шёл на врага так же, как в годы своей кошачьей юности на борту скандинавского торгового судна атаковал портовых крыс Порт-Саида и Марселя, пакгаузных крыс Сингапура и всю их родню от Рио до Нового Орлеана. Коты — существа терпеливые, и выслеживать крысу было весело, даже зная, что добраться до неё не удастся. Он спрыгнул в водосточный жёлоб, поднял глаза и к своему восторгу и изумлению увидел, что окно распахнуто настежь.

— Опа, чё деется! — проворчал он и прыгнул.

Он приземлился точно на подоконник, наполовину внутри, наполовину снаружи. Замер на мгновение, пока глаза привыкали к сумраку жилища мейстера Гансфляйша. Открытая створка преграждала путь слева, поэтому он повернул направо, чтобы разведать обстановку, припав к деревянной раме и помахивая хвостом.

И тут Твитчгиббет стремительно захлопнул окно. Густав-Адольф крутанулся на месте, но опоздал. Щеколда, с которой его собственные лапы никогда бы не справились, защёлкнулась. Они оказались лицом к лицу. Кот уставился в красные глаза Твитчгиббета, на его длинные зубы. Это была поразительно крупная крыса.

— Кот, — прошипел Твитчгиббет, напрягаясь для прыжка, — щас ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь!

Он облизнулся, уже предвкушая вкус кошачьей крови.

Густав-Адольф посмотрел на него совершенно невозмутимо.

— Ты чё, шутишь, шпанёнок? — прорычал он. — Я разделаю двоих таких дохляков, как ты, одной левой, даже с тремя связанными лапами!

Твитчгиббет злобно хихикнул.

— Думаешь, я просто крыса? Я демон из Преисподней! Понял, тупица? У тебя нет ни единого...

И именно в это мгновение Твитчгиббет впервые разглядел знаки, которые фрау Лаубеншнайдер вплела в противоблошиный ошейник Густава-Адольфа — и осознал, что это очень мощные обереги, гарантированно способные удержать на расстоянии демонов куда крупнее и сильнее него.

— Для меня чёртова крыса — это чёртова крыса! — взревел Густав-Адольф, яростно хлеща хвостом.

Твитчгиббет издал какой-то совершенно крысиный писк и бросился наутёк. Он даже не успел коснуться пола, как Густав-Адольф сцапал его. Мощные зубы вонзились в шею, достигли позвоночника и с неумолимым хрустом сомкнулись. Густав-Адольф свирепо трепал его до тех пор, пока крысиное тело, в которое вселился демон, окончательно не обмякло. Демон, бывший истинным Твитчгиббетом, задержался лишь на секунду; затем он почувствовал, как некая сила, против которой он был бессилен, внезапно потащила его назад — навстречу тому, что, как ему было известно, станет если и не трибуналом, то уж точно суровым дисциплинарным взысканием. Он полностью исчез, оставив после себя резкую серную вонь, от которой Густав-Адольф сморщил свои чувствительные ноздри.

«Что ж, ещё один день — ещё один бакс! — подумал Густав-Адольф. — И не вздумайте мне втирать, будто на свете есть крыса, которую я не смог бы укокошить!»

— Я пришил крысу! Огромную, жирную, грязную крысищу! — горланил он, как это делают все коты, желая оповестить мир о своём триумфе. — Заявляла, что она демон из самого ада, панимаешь...

В этот момент Густав-Адольф осознал, что он не один. С другого конца комнаты, со стола, раздался тоненький, крошечный голосок:

— О, славно исполнено, Грималкин! Истинно славно! Ты сразил поганую крысу мага, его гнусного демона! О, господь благословит тебя за это, обещаю тебе!

Густав-Адольф вытаращил глаза. Никогда в жизни он не видел такого крошечного человечка. Он пересёк комнату, запрыгнул на стол и обнюхал его. От него пахло совершенно по-человечески и он казался крайне дружелюбным. Крошечной ручкой малыш почесал Густава-Адольфа за ухом.

Густав-Адольф замурлыкал. Затем решил, что раз уж он не может притащить добычу Папе Шиммельхорну, то должен хотя бы известить его о победе, и принялся снова громко распевать свою песню, то у двери, то у окна. Его голос был столь же могучим, как и у хозяина, а исполнение ещё более напористым.

— Я убил крысу! Прародителя всех грязных и поганых крыс! Я...

Он подтащил останки крысы к двери и начал заново.

Папа Шиммельхорн был так погружён в свои мысли, что прошло немало времени, прежде чем до него стал доходить смысл происходящего. Он знал, что Густав-Адольф вышел на парапет, и что обычно оттуда ему некуда было деться. Но его голос звучал странно далеко и глухо.

Папа Шиммельхорн сам вышел на парапет и обнаружил, что теперь слышит всё более отчётливо, а звуки доносятся из башни Гансфляйша. Он нахмурился. «Густав-Адольф поймал мауса, — сказал он себе, — или крысу, но как?..» Он резко оборвал мысль. Папа знал только одну крысу в округе, и это была крыса алхимика — а Твитчгиббет не был обычной крысой.

— Майн готт! — вскрикнул он. — Што происходит? Мошет, Густав-Адольф ранен! Мошет, он попал ф лофушку ф доме мейстера Гасси!

Он поспешил к другой башне и обнаружил, что все окна плотно закрыты. Но теперь стало совершенно ясно, что Густав-Адольф находится внутри.

Забыв о собственных горестях, он мгновенно принял решение.

— Ах, — пробормотал он, — даше если у меня будет ишшо больше проблем, йа долшен его спасти! Хорошо, што старый дядя Георг был слюсарем, унд научил меня открыфать замки.

Поспешив обратно, он порылся в своём саквояже, нашёл небольшой аккуратный свёрток со старыми инструментами, сбежал по лестнице в коридор под крепостной стеной и поднялся по лестнице на другом конце.

— Подошди немношко, Густав-Адольф! — крикнул он. — Не дафай крысе себя кусать! Через несколько минут йа фыташшу тебя оттуда!

Он принялся возиться с огромными древними замками, надеясь, что никто не услышит ни его, ни Густава-Адольфа, и убеждая себя, что слуги всегда стараются держаться как можно дальше от мейстера Гансфляйша и его подручного. С первым замком проблем почти не возникло; он открыл его за три минуты. Со вторым пришлось повозиться дольше. Он работал под аккомпанемент громогласного кошачьего хвастовства за дверью и время от времени просил Густава-Адольфа, пошалуйста, быть гут малшиком унд потерпеть. Раз или два ему показалось, что к хору добавился тоненький-претоненький голосок, но он был слишком занят, чтобы обращать на это внимание.

Наконец, второй замок уступил его мастерству. Он толкнул дверь. Осмотрелся.

— Фу-у, ну и вонишша! — воскликнул он. — Похоше, што мейстер Гасси унд его крыса не приучены к порядку.

Он окинул комнату взглядом в поисках притаившегося Твитчгиббета. Густав-Адольф совершал победный марш взад-вперёд, тёрся о его ноги, мурлыкал и всячески пытался привлечь внимание к своей жертве.

— Доннерветтер! — ахнул Папа Шиммельхорн, посмотрев вниз и увидев тушку. — Ты убил крысу!

— Ты чертовски прав! — ответил Густав-Адольф по-кошачьи. — Сдохла как миленькая!

— Штош, ты вумный кот, — он хмуро покачал головой, — но йа думаю, што мейстер Гасси будет ошень зол на нас, унд, фозмошно, принцессин тоше. Лутше нам избафиться от неё поскорее, а потом снофа фсё запереть, штоб никто не узнал. — Он поднял Твитчгиббета за голый хвост. — Мы долшны поспешить!

Внезапно прямо за его спиной раздался очень тонкий голосок:

— Прошу вас, добрый и милостивый господин, не ругайте своего почтенного кота. Это благородное существо. В одиночку он сразил гнусного демона, который служил злому Каспару Гансфляйшу и мучил меня долгие годы.

Папа Шиммельхорн выронил крысу и обернулся. В маленьком креслице на столе он увидел существо ростом в десять или одиннадцать дюймов, облачённое в поношенную и выцветшую одежду елизаветинской эпохи: миниатюрный колет, панталоны и крошечный брыжжевый воротник. У него были едва заметные усы и бородка, точь-в-точь как у Уильяма Шекспира, а белые волосы и бледные впалые щёки свидетельствовали о глубокой старости.

— Й... йа никогда не фидал такого малыша!

— Без сомнения, без сомнения! — ответил человечек. — В моём нынешнем обличье меня зовут Хамфри, и я тот, кого тауматурги и некроманты называют гомункулом. Я был свободным духом, заточённым магическими искусствами в это маленькое тело, искусственно созданное знаменитым доктором Ди, который жил четыреста ваших лет назад. Прошу вас, присядьте, если желаете выслушать мою историю...

Ошеломлённый Папа Шиммельхорн пододвинул стул, и Густав-Адольф прыгнул к нему на колени. Он слушал, как его новый крошечный знакомый рассказывал о своём появлении на свет, прервав его лишь дважды: один раз, чтобы заметить, что это зфучит не ошень фесело — не то что делать детишек, — и второй раз, чтобы недоверчиво спросить, неушто Хамфри дейстфительно прошил четыреста лет фнутри этой бутыли?

— Унд софсем один? — спросил он. — Даше без хоть иногда одной маленькой симпатичной хом-ункл-юсной деффачки?

Хамфри печально кивнул. Он описал свои месяцы и годы, проведённые в жидкости, наполнявшей бутыль, без которой он мог прожить лишь несколько часов. Он объяснил, что, к счастью, она обычно погружала его в сонное состояние, от которого он мог очнуться лишь с огромным трудом, за исключением тех случаев, когда его вынимали для кормления или чтобы послужить таинственным целям тех, в чьё владение он попадал на протяжении столетий. Он рассказал о докторе Ди, который обращался с ним учтиво и достаточно доброжелательно, о хищности и жадности алхимиков и принцев, о предательствах, замышляемых высокопоставленными мужчинами и женщинами, о жестокостях, которым подвергали его маленькую персону бесчисленные шарлатаны и ещё более порочные практики тёмных искусств.

— Но худшим из всех, намного превзошедшим остальных в своей жестокости, — заявил он, — был этот Гансфляйш. Если бы я, сударь, поведал вам хоть малую толику того, что он и его демон творили со мной, уверяю вас, это вызвало бы слёзы на ваших добрых глазах. Но теперь ваш редкостный, героический кот спас меня от крысодемона — к моему величайшему изумлению, ибо я видел, как это существо с особой жестокостью убивало множество обычных кошек! И я умоляю вас, сударь, когда вы будете уходить, возьмите меня с собой и спасите от его хозяина.

Сердце Папы Шиммельхорна дрогнуло. Внезапно он вспомнил о потайном отделении, устроенном предком фройляйн в мраморной облицовке камина — о нём он не рассказывал ни Ники, ни Эмми. Он понял, что его вполне хватит для Хамфри в бутыли. «А почему бы унд найн? — спросил он себя. — Мы избавимся от дохлой крысы, я здесь запру всё в точности как было, унд маленький Хом Хамфри будет в полной безопасности в своей дер бутыли. Когда мейстер Гасси вернётся из дер поездки, он, возможно, подумает, что дер Тейфель — как это говорят про подержанные авто? — реквизировал Твитчгиббета, может быть, потому что тот не вносил платежи, а также украл маленького Хома Хамфри».

— Густав-Адольф — гут кот, — объяснил он Хамфри, — но йа думаю, што он смог убить крысу благодаря ошейнику для блох фрау Лаубеншнайдер. Хорошо, мы фозьмём тебя с собой, когда уйдём, унд иногда ты будешь рассказыфать мне истории про магицианофф, а йа расскашу тебе про симпатичных кисок и про то, какой йа гений.

Пока Хамфри с изумлением слушал и наблюдал, Папа сверился со своими часами с кукушкой, чтобы посмотреть, сколько времени осталось до возвращения девушек к ужину. Обнаружив, что в запасе у него есть как минимум два часа, он принялся за работу, убрав все следы битвы Густава-Адольфа и завернув останки крысы в выброшенный пластиковый пакет. По совету Хамфри он поднял его вместе с креслицем и осторожно опустил обратно в бутыль. Её содержимое издавало слабый аромат, и он удивился тому факту, что хотя это несомненно была жидкость, она не намочила ни Хамфри, ни его собственные руки. После того как Густав-Адольф запрыгнул ему на плечо, он вынес бутыль в коридор, поставил её и снова запер дверь своими инструментами. Затем подхватил бутыль и пакет с крысой, и через несколько минут, никем не замеченный, вернулся в свои покои.

Там он снова вынул Хамфри, поставил его на стол у камина и сел рядом.

— Вы действительно добрый и очень великий маг! — пропищал Хамфри, не отрывая крошечных глаз от часов с кукушкой. — И я безмерно благодарен за убежище, которое вы мне предоставляете. Но теперь скажите мне, сударь, чего вы хотите от меня? Мы, гомункулы, существа слабые, даже в юности, а я, как вы знаете, очень стар и устал от жизни. Если бы не питательная жидкость, с которой не смею расставаться более чем на час или около того в день, я бы недолго задержался в этом мире. Поэтому молю вас: не просите у меня того, что истощило бы меня окончательно.

— Но, герр Хом-ункл-юс, — в недоумении ответил Папа Шиммельхорн, — мне от фас ничего не надо.

— Что? — Хамфри коснулся его крошечной рукой. — В вашу доброту невозможно поверить! Все маги чего-то хотят от нас.

— Йа не магициан, — сказал Папа Шиммельхорн. — Йа просто гений, который делает часы с кукушкой унд иногда антиграфитацию унд машины фремени.

— Тогда я должен вознаградить вас без всяких просьб. Благородный гений — если вы действительно таковы, как себя называете, — из подслушанного мною от Гансфляйша и его демона я узнал, что они сделали с вами. Не обманывайтесь! Ваше внезапное бессилие не было делом рук Судьбы. Вовсе нет! Это был злой умысел. Сам Гансфляйш предложил это принцессе, когда та была в гневе, и именно он в ту самую ночь изготовил снадобье по рецепту, который она ему дала, и на следующее утро его поднесли вам. О, я слышал, как он злорадствовал по этому поводу со своим дружком-демоном, рассказывая, что также приготовил противоядие, которое сейчас находится у неё и которое она поклялась утаить от вас!

Папа Шиммельхорн испустил замогильный стон. Знание о том, что существует противоядие — вещество, способное вернуть ему былую мощь, — но ему в нём отказано навсегда и, вероятно, бесповоротно, внезапно сделало его грустное положение ещё более печальным.

— Но... но, герр Хамфри, неушели у фас нет антидота, который... ну, фозфращает дер грифель ф дер карандаш? — безнадёжно спросил он.

Гомункул снова коснулся его руки.

— Нет, мейстер Шиммельхорн, этого у меня нет. Но, полагаю, я могу предложить вам нечто получше. Я открою вам секрет самого могущественного приворотного зелья в мире, составленного графом Калиостро для Августа Сильного, курфюрста Саксонии и короля Польши — того самого снадобья, что позволило ему управиться с матерями всех своих трёхсот пятидесяти двух признанных бастардов. Приготовить его чрезвычайно просто, и я не сомневаюсь, что все ингредиенты найдутся среди запасов мейстера Гансфляйша. Да, при всей своей простоте оно действует необычайно тонко и эффективно. Его не нужно глотать или подмешивать в еду и питьё. Оно не имеет запаха. Достаточно едва заметно распылить его под носом у предполагаемого возлюбленного или любовницы — и дело в шляпе. Оно мгновенно испаряется. Я шепну вам на ухо его рецепт. Один вдох — и принцесса тотчас станет вашей рабыней. Во всём мире для неё будете существовать только вы! Мучимая совестью, моля о прощении, она сама принесёт вам антидот. О, ручаюсь, она будет играть роль прелестной Титании, влюблённой в Основу^{12} в вашем лице!

— О, йа не знаком с этими греческими обычаями, — подозрительно проворчал Папа Шиммельхорн.

— Это всего лишь метафора, — пояснил Хамфри, — из пьесы мейстера Уилла. Но я утомлён. Наклонитесь ко мне, чтобы я мог вам её нашептать...

Папа Шиммельхорн послушно склонился, и Хамфри встал на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха. Он прошептал формулу, повторив её трижды.

— Помните, — настойчиво произнёс он, — что мощь его не поддаётся измерению. Последний ингредиент следует добавлять непосредственно перед тем, как вы плотно закупорите флакон. И сами ни в коем случае не вдыхайте ни капли. Используйте его, когда вы с принцессой будете совсем одни, или, по крайней мере, когда она будет смотреть прямо на вас, ибо на неё оно подействует так же, как на новорождённого гусёнка, только что вылупившегося из яйца!

Папа Шиммельхорн пообещал соблюдать строжайшую осторожность, от всей души поблагодарил его, нежно вернул в бутыль и надёжно спрятал в тайнике.

Затем он поспешил вниз в лабораторию и немедленно принялся за работу.

В груди его затеплилась надежда, но он держал себя в руках. Первым делом Папа убедился, что трупик Твитчгиббета полностью испепелён в самой жаркой из печей мейстера Гансфляйша, а пепел аккуратно спущен в уборную. Затем он с жадностью принялся обыскивать полки и шкафы алхимика в поисках веществ, указанных Хамфри. Через несколько минут Папа нашёл их все до единого. Волнуясь, он наливал и взвешивал, смешивал и отмерял. Некоторые вещества явно были органическими, довольно сомнительного происхождения, другие же минеральными; некоторые из них дымились и шипели при соединении. В итоге в его флаконе оказалось около рюмки жидкости — на вид разочаровывающе густой, серовато-зелёного цвета. Хамфри предупреждал, что в неё нельзя добавлять более одной капли последнего ингредиента — жидкого фиолетового флюида из пипетки.

Некоторое время Папа созерцал сосуд, держа пипетку над флаконом в правой руке, а специальную пробку — в левой. «Значит, герр Хамфри сказал только одну капельку, — подумал он. — Унд, возможно, он прав. Но он такой масенький, может, он думает, что одна капелька — это в самый раз для хом-ункл-юсов. Принцесса, может, унд не такая рослая, как Мама, но всё же довольно крупная девушка...»

Решив не рисковать, он задержал дыхание, быстро капнул три капли и вогнал пробку. К его изумлению, жидкость во флаконе перестала быть мутной; теперь она была кристально чистой. Он уставился на неё, и его непогрешимое подсознание подало голос: «Папа, — заявило оно, — эта штука сработает! Очень скоро — хо-хо-хо! — дер грифель вернётся в дер карандаш, совсем как в былые времена».

Эта мысль так его вдохновила, что он пробыл в лаборатории до самого ужина, работая над деталями своей золотопроизводящей машины и позволяя фантазии вновь блуждать среди хорошеньких кисок, которых он знавал в прошлые годы, и тех многих, с которыми он надеялся познакомиться в будущем. Изредка он даже вспоминал о принцессе.

За ужином Ники и Эмми нашли его очень похожим на прежнего себя, и сначала даже подумали, будто он уже чудесным образом исцелился, попытавшись немедленно заманить его в постель. Но он был вынужден дать им понять, что ничего подобного не произошло, и уговорить их отправиться на прогулку в деревню, как они и планировали, чтобы местные юноши — он картинно вздохнул — могли показать им живописные руины Малого Палеона при лунном свете.

Папа ответил на их прощальные поцелуи, обнял каждую с теплотой любящего дедушки и наказал им не делать ничего такого, чего бы не сделал он сам. Затем, убедившись, что они ушли, достал бутыль Хамфри из тайника и снова извлёк его на белый свет.

— Ах, мейстер Шиммельхорн, — сказал проснувшийся гомункул, — удалось ли вам сварить зелье?

Папа Шиммельхорн вынул флакон из кармана и показал ему.

— И оно надёжно запечатано?

— Йа, натюрлих.

— И вы были осторожны и не добавили больше той малой доли последнего ингредиента, как я вас предупреждал?

Солгав, Папа Шиммельхорн сообщил, что добавил ровно одну каплю.

— Но теперь у меня дер проблема, — продолжил он. — Принцесса меня ненафидит. Как мне устроить так, штобы мы оказались софсем одни? Или штоб мы были рядом унд она смотрела только на меня, когда фдохнёт дер зелье?

Крошечный лоб Хамфри сморщился в раздумье.

— Разве у вас нет друзей в этом замке? — спросил он. — Я слышал, как Гансфляйш говорил о некоем греке по имени Мавронидес, которого он недолюбливает и который, по слухам, имеет большое влияние на принцессу.

— Йа, это герр Сарпедон Мавронидес, дер майор-дом, только йа зофу его Зорба. Он был моим другом, пока йа не стал ухлёстыфать за ней. С тех пор он сердится на меня унд не разгофарифает. Ишшо есть Исмаил, которого арабы чик-чик, когда он был маленьким малшиком, штобы позфолить ему работать ф дер гареме.

Хамфри кивнул.

— А как продвигаются ваши изыскания? Дошли ли вы до того момента, когда можете превратить хотя бы чешуйку тусклого свинца в яркое золото? По моему опыту, такой успех мог бы стать более веским доводом в вашу пользу, чем любые попытки взывать к милосердию или здравому смыслу, ибо золото способно быстро менять мысли принцев и принцесс. Будь я на вашем месте, мейстер Шиммельхорн, я бы отправился прямиком к этому Сарпедону и сообщил ему, что вы находитесь на грани достижения результата, который её интересует. А затем скажите, что вас самого глубоко мучит совесть, что вам искренне стыдно за ваше прискорбное покушение на её августейшую особу, — он взглянул на него и едва заметно подмигнул, — и что единственное ваше желание — покорнейше просить её королевского прощения.

— Гут, гут! Герр Хамфри, фы вумный хом-ункл-юс. Йа попробую. Но не сегодня, а зафтра после работы, когда герр Зорба пойдёт делать обход. Как-нибудь мы это устроим.

После этого они беседовали около часа. Папа Шиммельхорн узнал, что помимо питательной жидкости в бутыли, которую нужно менять раз в сто лет, Хамфри требуется лишь напёрсток хорошего бренди с мёдом в день, и заверил, что обеспечит это при первой возможности. Он также узнал, что гомункул смертельно устал от своего долгого существования и жаждет вернуться в естественное состояние вольного духа, но искусственно выращенное тело, в котором он заперт, крепко держит его магическими узами — до такой степени, что даже если тело умрёт, он останется привязан к нему, пока оно не будет полностью уничтожено. Это давало некромантам и тауматургам почти безграничную власть над ним. Был лишь один способ освободиться — вырваться из оков земного притяжения и достичь глубокого космоса, бывшего его прежней средой обитания.

Папа Шиммельхорн слушал его с огромным интересом, сочувственно бормоча.

— Ах, — пробормотал он, — ошень шаль, што сейчас поблизости нет этих здорофенных баб с Бетельгуся, потому што у них есть космические корабли унд они могли бы подбросить тебя бесплатно. Но не беспокойся. Предоставь это Папе Шиммельхорну. По части дер IQ йа тупофат, но ф дер подсознании йа гений. Как-нибудь йа фсё это улашу.

Затем, пока Хамфри не утомился и его не пришлось возвращать в бутыль, Папа рассказывал ему истории о том, как его, Маму и Густава-Адольфа похитили огромные космические бабы-феминистки с девятой планеты звезды, которую Мама окрестила Бетельгусем. Он рассказывал об их приключениях по пути туда и обратно и описывал необычайных обитателей других планетных систем, которых великанши встречали в своих странствиях. Не страдая от ложной скромности, он, разумеется, поведал и о том, как сам спас обитателей Бетельгуся от вымирания их вида.

И Хамфри, перед тем как отправиться ко сну, восхищённо заметил, что странствия мейстера Шиммельхорна, несомненно, были куда более примечательными, чем даже путешествия сэра Джона Мандевиля.