Ники и Эмми довольно быстро заметили, что Папа Шиммельхорн утратил свою обычную, брызжущую через край жизнерадостность. Теперь он, казалось, совершенно не замечал ни их присутствия, ни Мавронидеса — разве что когда ему об этом настойчиво напоминали. На обратном пути в их покои в цитадели его буквально приходилось направлять на поворотах. Время от времени он закрывал глаза, таинственно улыбался и облизывался. Даже Густав-Адольф, встревоженный, не раз тёрся усами о волосатое ухо хозяина и издавал жалобно-вопросительное «мяу?»

Мавронидес, впрочем, не беспокоился. Поначалу его встревожила первая реакция Шиммельхорна на фройляйн, но позже, как и она сама, пришёл к выводу, что поскольку подобная дерзость по отношению к ней просто немыслима, взбудоражить его кровь должна была Ниоба — несомненно, являвшаяся прелестной кошечкой. Он успокаивающе обратился к Ники и Эмми. Папа Шиммельхорн, сказал он им, в конце концов, впечатлительный пожилой джентльмен; как только первое впечатление поблёкнет, всё вернётся в норму. И вообще, им не стоит позволять малютке Ниобе — всего лишь простой служанке, минутному увлечению — расстраивать их.

Они почувствовали облегчение. Но когда странное настроение Папы Шиммельхорна не прошло и во время ужина — он лишь вяло ковырялся в еде, рассеянно глядя в неведомые дали и отвечая на их попытки заговорить лишь невнятным мычанием, — в конце концов сдались. Заверив друг друга, что через час-другой он снова станет прежним энергичным собой, они сообщили ему, что собираются прогуляться по берегу, возможно, искупаться или пособирать ракушки.

Они оставили его во власти грёз, но эти грёзы не были мирными и созерцательными. Какое-то время он прилежно пытался дать полную волю своему талантливому подсознанию, ибо знал, что даже сейчас оно из всех сил работает над проектом сложного устройства, которое, по некоторым намёкам его внутреннего голоса, безотказно превратит свинец в золото; в частности оно пыталось определить точную форму и пропорции конструкции из новеньких, чистых проволочных вешалок, на которой должен был быть выращен ужасающе сложный кристалл. Папа Шиммельхорн пытался запечатлеть эти хитросплетения зелёным фломастером на куске коричневой упаковочной бумаги. Однако внутренние голоса то и дело прерывали его. Один из них, тихий и предостерегающий, твердил, что фройляйн-принцессин — это однозначное табу, и что ему следует довольствоваться теми двумя прелестными кисками, которыми его уже наградила судьба. Единственная проблема заключалась в том, что голос этот подозрительно напоминал голос Мамы Шиммельхорн; в нём слышалась саркастическая острота, в то время как другой голос — определённо его собственный, вещающий с гормональной настойчивостью — твердил, что все женщины, независимо от их социального положения, одинаковы. Он напомнил ему об одной бельгийской баронессе, с которой Папа когда-то провёл несколько бурных недель, и об интересной смуглой даме, утверждавшей, что её предки принадлежали к бразильской знати времён дона Педру^{10}. Предостерегающий голос шептал, что ему должно быть стыдно — ах, какой грязный старикашка! — тогда как второй прямо заявлял, что, как писал дер поэт Рудьярд Тфейн, Чуди О’Греди унд супруга герра оберста станофятся родными сёстрами, стоит им только снять дер исподнее^{11}.

Наконец, после двухчасовой моральной борьбы, он с глубоким вздохом позволил себе убедиться в том, что прогулка по берегу и, возможно, освежающий заплыв помогут решить его проблемы. Он разоблачился до пёстрых трусов в зелёный, розовый и жёлтый горошек и сандалий-хуарачей, накинул махровый халат и отправился в путь, инстинктивно возвращаясь путём, который вёл к апартаментам самой принцессы. «Ничего плохого не случится, — убеждал он себя, — если я просто пройду мимо её двери…»

Приближаясь к цели, он почувствовал, что сердце забилось чаще, дыхание стало глубже, а в корнях бакенбард покалывает. Он замер перед дверью. Та была приоткрыта — совсем чуть-чуть. Именно так влюблённая дама могла бы оставить дверь открытой, приглашая любовника. Точно так же, по правде говоря, не раз и не два двери оставляли приоткрытыми специально для него.

Предостерегающий внутренний голос пробормотал невразумительный аргумент. Но у него не было ни единого шанса. Папа толкнул дверь чуть шире. Осторожно постучал. Никто не ответил. Тишина. Он вошёл. Комната была пуста, но в дальнем конце огромного зала ещё одна дверь была приоткрыта на дюйм-другой, маня к себе. Массивной поступью он на цыпочках пересёк великолепный персидский ковёр. Заглянул внутрь.

Принцесса сидела перед резным золочёным флорентийским туалетным столиком спиной к нему. Она расчёсывала свои сияющие волосы, теперь свободные от шпилек. И, как он увидел, была великолепно обнажена.

У него перехватило дыхание. Папа легонько постучал в дверь.

— Входи, Ниоба, — бросила принцесса через плечо. — Заходи, девочка, не стой там!

— Ку-ку! Йа тебя фишу! — игриво проревел Папа Шиммельхорн.

Принцесса резко обернулась. Откинув волосы, она встала… Папа Шиммельхорн уставился на неё. Мгновение он просто стоял, вытаращив глаза и хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Никогда, никогда за всю свою долгую жизнь он не созерцал столь прекрасного зрелища. Его предостерегающий голос слабо пискнул и затих.

— Ах, фаша сфетлость! Ах, майне прелестная маленькая Филли… ах, герр готт, как красифо! — Он широко раскинул руки, словно желая обнять весь мир. Его халат распахнулся, явив взору не только мускулистую грудь и яркие трусы в горошек, но и поразительную степень его впечатлённости. — Вундершон! Послюшай, маленькая фаша светлость, на улице шпринг, унд фсе эти прелестные зфёзды, унд мы мошем бегать друг за другом по пляшу, унд — хо-хо-хо! — мошет быть, иногда лофить друг друшку, унд ишшо плафать фместе с морскими швайне, унд…

Он увидел, что она медленно приближается к нему. Впервые он перевёл взгляд с ошеломляющих прелестей на её лицо. Несомненно, это было не то лицо, которое подошло бы участнице описанной им идиллии. Её чёрные брови были сдвинуты, образуя крайне пугающую маску Медеи; она была бледна как сама смерть; её несообразно алый рот кривился, изрыгая слова на языке, который он не мог опознать — хриплые, резкие слова, похожие на пронзительный визг циркулярной пилы. Очевидно, это не были слова любви.

Папа неловко переступил с ноги на ногу. Смущённо запахнул свой злополучный халат.

Она продолжала наступать. В волнении он отступил на шаг, потом на два.

— Н-но, фаша сфетлость, — пробормотал он, — быть мошет, йа сделал маленькую ошибку, найн? Просто фы такая…

Теперь её странные слова хлынули на него потоком, заглушая его собственные оправдания. Она остановилась. Ткнула ужасающим пальцем в сторону двери. И Папа Шиммельхорн наконец заглянул ей в глаза. Как и герр доктор Румплер в Цюрихе, но гораздо, гораздо сильнее, он содрогнулся.

Бормоча, что ему очень жаль, и он просит прощения, Папа попятился к выходу.

— Окей, — сказал он, — йа знаю, когда мне не рады! Йа ухошу. Просто йа был так полон энтузиазма — хо-хо! Теперь йа пойду много работать унд, мошет быть, префрашшу сфинец ф золото.

Где-то на заднем плане часы с кукушкой бодро пропели час.

Мгновение спустя он уже был в коридоре, дверь за ним плотно захлопнулась. Всё ещё потрясённый, он побрёл прочь — но Папа Шиммельхорн был человеком в высшей степени отходчивым. К тому времени, как он дошёл до следующего поворота коридора, он уже начал жалеть фройляйн, которая просто не понимала, что теряет. «Как грустно! — подумал он. — Наверное, это что-то как у герра доктора Фрейда, в дер подсознании. Когда она была маленькая, кто-то её пугал, может быть, змеёй. — Эта мысль его подбодрила. — Так что, возможно, завтра она уже не будет сердиться. Но это позор — такая красота пропадает впустую, унд такая прелестная кошечка, даже если она принцесса. — Он пожал плечами. — Ах, ладно, в дер море полно других рыбок».

Спустя четверть часа он, Эмми и Ники уже весело гонялись друг за другом по пляжу, иногда ловили друг друга и даже плавали с дельфинами. Когда, в конце концов, он улёгся спать между ними, этот эпизод был уже подшит в архив его памяти как ещё одна из многих упущенных и растраченных возможностей долгой и активной жизни.

Принцесса, разумеется, ничего подобного не сделала. Какое-то время она бурно расхаживала по спальне, проклиная всё на свете на неведомом языке и обещая себе, что Папа Шиммельхорн жестоко поплатится за свою дерзость. Она пыталась придумать пытки, которые были бы достаточно дикими и изощрёнными. Перебрала в памяти те, что веками изобретали турки, практиковали римляне, карфагеняне и другие не слишком добрые народы. Вспомнила методы своих собственных предков. Ничто не казалось ей достаточным — пока наконец принцесса не вспомнила свою последнюю беседу с мейстером Гансфляйшем. Она замерла. Её внутреннее смятение мгновенно улеглось. Холодно и практично она оценила ситуацию со всех сторон, ведь, в конце концов, на кону стояла не только месть. Фройляйн вызвала Ниобу, которая вошла со страхом, понимая, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Принцесса позволила привести свои волосы в порядок и накинула чёрно-золотой пеньюар.

— А теперь, — приказала она, — приведи ко мне мейстера Гансфляйша.

Она вышла в салон, снова откинулась в кресле и закрыла глаза, представляя себе судьбу, которую готовила Папе Шиммельхорну. Тем временем Ниоба — с неохотой, ибо боялась алхимика — пробиралась к его покоям в башне. Она робко постучала в его тёмную дверь.

— Уходи! — отозвался хриплый голос. — Кто бы ты ни был, убирайся!

Ниоба постучала снова, ещё более нервно.

— Н-но мейстер Гансфляйш, я… я от принцессы. Она зовёт вас. Вы должны прийти немедленно!

Наступила тишина, прерываемая бормотанием и возмущённым писком.

— Хорошо, — крикнул мейстер Гансфляйш, — если она приказала, я приду. Но мне нужно несколько минут, чтобы приготовиться. Жди меня.

Ниоба ждала, прислушиваясь к доносящимся изнутри шорохам и писку. На самом деле, она пришла в критический момент. После последней встречи с нанимательницей алхимик, охваченный отчаянием и унынием, наконец поддался на уговоры Твитчгиббета и согласился последовать примеру Фауста, если его фамильяр сможет связать его с соответствующими инстанциями. Твитчгиббет был в восторге: он знал, что эта сделка принесёт ему повышение — по крайней мере, до ранга, на котором ему больше не придётся вселяться в столь низкое существо, как крыса, а возможно, его даже переведут в вербовочный отдел. Он возбуждённо носился кругами, пока его хозяин рылся в поисках необходимых фолиантов, чёрных свечей и прочей всячины, слов власти и защитных заклинаний. Он злился на свою крысиную неспособность помочь в начертании сложной пентаграммы, которой требовала церемония, и вот, в самый последний момент, когда приготовления были практически завершены, раздался стук Ниобы.

Он продолжал возмущённо пищать, пока мейстер Гансфляйш приводил себя в порядок, мыл руки и убирал коллекцию сушёных глаз ящериц, фрагменты тел повешенных преступников и другие мелкие инструменты колдовства. Он даже осмелился ослушаться хозяина и продолжал протестовать после приказа замолчать. Когда алхимик вышел к Ниобе в коридор, крысодемон пропищал:

— Ты ещё пожалеешь, тупица! Вот увидишь!

Затем он присел у бутыли с несчастным гомункулом, скалясь на него сквозь стекло и обещая устроить ему по-настоящему невыносимую жизнь, как только можно будет рассчитывать на долгое отсутствие мейстера Гансфляйша.

Сам мейстер Гансфляйш не мог отделаться от ощущения, что он получил хотя бы временную отсрочку приговора. Он вовсе не горел желанием отдавать права на свою бессмертную душу, и только обещание Твитчгиббета, что в этом случае дьявол отдаст ему принцессу так же верно, как отдал Елену Троянскую Фаусту, заставило его согласиться. Он взволнованно следовал за Ниобой, гадая, что на уме у фройляйн, надеясь, и в то же время почти не смея надеяться.

Она ждала его в кресле. Холодно кивнула, когда он вошёл. Жестом отпустила служанку. Указала ему на стул. Он послушно сел.

— Каспар, — сказала она, пронзая его взглядом, — ты много раз высказывал своё мнение, когда тебя не спрашивали. Часто оно было абсолютно непочтительным и не менее часто оказывалось совершенно бесполезным. Поэтому ты должен быть особенно благодарен за то, что я собираюсь тебе сказать. — Она пристально подалась вперёд, и его длинные серые пальцы вцепились друг в друга на коленях. — Каспар, в отношении этого паршивца Шиммельхорна ты был абсолютно прав.

Сердце Каспара Гансфляйша пропустило удар.

— Я очень внимательно изучила ситуацию, — продолжила она, и он заметил, что при этих словах её губы натянулись, обнажив острые зубы. — Сексуальные аппетиты и наклонности Шиммельхорна совершенно не поддаются контролю. У меня есть… ну, другие, весьма надёжные отчёты. В точности как указывал ты и как говорил мой великий побочный предок, они мешают алхимическим исследованиям и процессам, которыми ты занят. Поэтому я решила, что мы должны принять определённые меры… — Она сделала паузу. — Помнишь, как ты упоминал о том, что арабы сделали с Исмаилом?

Мейстер Гансфляйш вздрогнул. На его лице появилась кривая улыбка. Он облизнул губы.

— Да, да, принцесса! — ответил он. — О, безусловно, да. Конечно, помню. И у меня есть чудесный острый нож, ваше высочество — всё закончится в одно мгновение, истинно так! — Он снова облизнулся. — Или, может быть, мы просто дадим Твитчгиббету укусить…

Она властно заставила его замолчать.

— Не будь ещё большим дураком, чем ты есть, — отрезала она. — Я не могу допустить насилия над ним. Мы достигнем той же цели, но вполне законным образом и гораздо более изощрённо. Среди самых секретных формул Золотого Доктора, из тех, что я никому не показывала, есть одна, которая превосходно послужит нашей цели. Сначала мне нужно сделать кое-какие необходимые приготовления, но я хочу, чтобы в твоей лаборатории всё было готово. Вернись сюда ровно через полчаса, и я дам тебе подробные инструкции. Даже если тебе придётся работать до рассвета, я хочу, чтобы всё было готово к моему пробуждению завтра. Ты понимаешь?

Мастер Гансфляйш возбуждённо потёр руки. Он ответил, что прекрасно понимает, что она может на него рассчитывать, и что это доставит ему удовольствие. Он попятился к выходу, кланяясь, и почти вприпрыжку пустился по коридору, хихикая и посмеиваясь про себя.

Фройляйн фон Гогенхайм подождала, пока он скроется из виду. Затем подошла к телефону и позвонила герру доктору Румплеру. Это претило её натуре, но швейцарский здравый смысл подсказал ей, что, в конце концов, они оба в этом деле, а ставки слишком высоки, чтобы рисковать.

— Готфрид… — произнесла она голосом, настолько тёплым, мягким и женственным, насколько это было возможно. — Ты… ты ведь не против, если я буду называть тебя Готфридом?

Она никогда раньше не называла его по имени, и теперь почти физически почувствовала, как он затрепетал на другом конце провода, пылко заверяя её, что совсем не против.

— Готфрид, друг мой, боюсь, у меня для тебя плохие новости касательно... касательно этого человека, Шиммельхорна.

— С ним что-то случилось? — тревожно спросил доктор Румплер, внезапно представив, как золотые горы обращаются в ничто.

Фройляйн сообщила ему, что Папа Шиммельхорн цел и невредим, но его внепрофессиональная деятельность приняла пугающие обороты. Ему уже недостаточно Эмми и Ники; он донимает всех хорошеньких кошечек на Малом Палеоне, и местные парни начинают поглядывать на него с ненавистью в сердце.

Готфрид Румплер горячо заверил её, что полностью доверяет её способности справиться с Папой Шиммельхорном и защитить его от ярости туземцев.

— Ах, Готфрид! — ответила она. — Ты не понимашь. Сам Парацельс со всей определённостью заявлял, что сексуальные излишества делают алхимические исследования невозможными.

— Но, дорогая фройляйн, — его тон предполагал, что в конце концов мальчишки есть мальчишки, — излишества Шиммельхорна, э-э, никогда не мешали его прошлым достижениям. Более того, его внучатый племянник Антон Фледермаус — весьма обаятельный и надёжный молодой человек — утверждает, что они абсолютно необходимы для его успеха.

Она понизила голос.

— Сейчас на Малом Палеоне всё иначе, — напряжённо и внушительно заявила принцесса. Папа Шиммельхорн почти полностью забросил алхимию. Даже мейстер Гансфляйш, этот добрый и терпеливый человек, в отчаянии. Необходимы немедленные и решительные меры.

— Так-так, — встревожился доктор Румплер. — Если это действительно так, то какие меры вы предлагаете предпринять, дорогая леди? Полагаю, я мог бы прислать... ну, подкрепление. То есть ещё...

Фройляйн позволила себе фальшивый, но вполне убедительный всхлип.

— Я... я надеялась, Готфрид, что вы, как мужчина, сможете придумать что-нибудь практичное. Отправка новых молодых женщин только ухудшит ситуацию.

— Тогда что, чёрт возьми, мы можем сделать?

— Готфрид, дорогой друг, — ответила она, — боюсь, есть только один путь. Мы должны лишить его если не желания, то хотя бы возможности.

Она услышала, как её компаньон ахнул от ужаса.

— Но... но мы не можем этого сделать! Это... это было бы незаконно! И такая жестокость! Моя дорогая фройляйн...

— О, Готфрид, Готфрид! — прервала она его. — Из всех людей только тебе не нужно называть меня фройляйн — для тебя я Филиппа. — Она снова всхлипнула. Затем пообещала ему, что они не причинят вреда Папе Шиммельхорну. И рассказала ему о формуле Парацельса — совершенно безвредной и исключительно временной, так как существует безотказное мгновенное противоядие. — Вы, дорогой Готфрид, должны позвонить фрау Шиммельхорн; она поймёт и даст нам своё разрешение.

Перемена в её поведении, явное желание укрыться за его сильной мужской натурой — это были веские аргументы, но он всё ещё колебался.

Она всхлипнула в трубку.

— О, пожалуйста, — взмолилась она, — только попытайтесь понять. Готфрид, он приставал даже ко мне!

Внезапно доктор Румплер увидел Папу Шиммельхорна в новом свете.

— Это возмутительно! — вскричал он. — В это невозможно поверить! Этот человек — просто животное! Моя Филиппа! Моя дорогая Филиппа! Я немедленно позвоню фрау Шиммельхорн! А потом перезвоню вам.

Он разорвал соединение, и фройляйн положила свою трубку на рычаг. «Думкопф! — подумала она об уже не слушавшем её докторе. — Какое счастье, что ты такой мужской шовинист! Если бы не это, моя маленькая пьеса не прошла бы так блестяще. — Она злорадно рассмеялась. — Что ж, после того как формула подействует на Шиммельхорна, мне, вероятно, придётся применить её и к тебе тоже. О, дорогой Готфрид, я прямо-таки жду не дождусь этого».

Улыбаясь себе в предвкушении столь приятной перспективы, она откинулась на спинку кресла, ожидая звонка Румплера.

Тот последовал раньше, чем она ожидала. Мама Шиммельхорн была дома, вязала плед для пастора Хундхаммера. Она была удифлена, как сказала господину доктору, не изфестием о прегрешениях Папы Шиммельхорна, а тем, што ему удалось набедокурить прямо под носом у фидных шфейцарских банкирофф, унд што они не смогли этому помешать. Унд теперь он портит фсё, так что, мошет быть, церкофф даше не получит шпиль?

Доктор Румплер мрачно ответил: он искренне надеется, что церковь не останется без обещанного, но весьма обеспокоен происходящим, и кроме того, разве банк Румплера и его партнёры не имеют права на скромную прибыль от своих инвестиций? С этим она полностью согласилась — унд не хочет ли герр доктор, штоб она немедленно фылетела ф Цюрих для принятия дисциплинарных мер?

Он поспешно заверил её, что в этом нет необходимости, и есть более простой способ исправить её мужа, чем крутить ему уши и тыкать зонтиком в грудину. Затем он изложил предложение фройляйн: один из величайших швейцарских врачей изобрёл некую тонкую субстанцию, которую предполагалось использовать для этого случая. Она была тщательно проверена, и мгновенная обратимость эффекта гарантирована.

— Значит, Папе не будет от этого больно? — спросила она. — Это фаше средстфо только на фремя фынимает грифель из дер карандаша, так што он станет как старый Генрих Людезинг унд больше не смошет гоняться за голыми женшшинами? Ну штош, мошет, это проучит старого козла!

Затем, поздравив господина доктора с его проницательностью, она дала официальное разрешение на деактивацию Папы Шиммельхорна. Он пожелал ей доброй ночи, а её смешки всё ещё звучали у него в ушах жутковатым эхом.

— И вы записали разговор, Готфрид?

— Натюрлих, дорогая леди!

— Ах, Готфрид, — прошептала она, — ты так находчив! Не знаю, что бы я без тебя делала...

Мейстер Каспар Гансфляйш вернулся в свою башню в прекрасном расположении духа. Он бодро вошёл внутрь, два или три раза крутанулся на месте от восторга, не обращая внимания на Твитчгиббета и, напевая немелодичный, но торжествующий мотив, принялся стирать почти законченную пентаграмму, посредством которой должна была совершиться продажа его души.

Твитчгиббет понял, что, как он и боялся, его надежды на быстрое повышение испарились. Стараясь не скрежетать своими жёлтыми зубами, он умолял алхимика передумать.

— Хозяин, — заныл он, изо всех сил стараясь казаться искренне смиренным, — за что вы так со мной? Ладно, я всего лишь мелкий бес, а не какая-нибудь шишка вроде Мефистофеля и прочего высокого начальства, но ведь и у меня есть права, не так ли? Разве я не делал всегда всё, что вы говорили, как того требовал контракт? А? Ну разве нет?

Мейстер Гансфляйш не обращал на него внимания. Он закончил стирать пентаграмму и начал убирать чёрные свечи и прочий хлам, который приготовил для церемонии.

— Вы только послушайте меня, хозяин — меня, вашего верного слугу, — пищал Твитчгиббет, не меняя плаксивого тона. — Не говорите потом, что я вас не предупреждал. А теперь вы позволили этой... как её там... принцессе схватить вас за яйца...

— Молчать, паразит! — взревел мейстер Гансфляйш.

Твитчгиббет мгновенно притих, но пробормотал под нос:

— Ну погоди, старый умник. Думаешь, ты так же меня зацапал, как та девка тебя, но ещё не бывало контракта, в котором не нашлось бы лазейки. Поживём — увидим...

Алхимик закончил уборку. Он переоделся в более официальное одеяние, вышел и запер за собой дверь. Ровно через полчаса он постучал в дверь принцессы. Ниоба впустила его.

Он прошёл вперёд, подобострастно кланяясь, и принцесса холодно, снисходительно кивнула ему. Она снова полулежала в кресле, держа на коленях старинную книгу в переплёте из тиснёной белой свиной кожи, закрытую на медные застёжки.

Фройляйн открыла её и жестом велела подойти ближе.

— Вот, — сказала она ему, — та самая формула, о которой я говорила, написанная рукой самого Парацельса. Садись вон за тот стол и перепиши только её. Затем я сверю твою копию с оригиналом. После этого мы проделаем то же самое со следующей формулой, которая отменяет действие первой. Ты не будешь сидеть ко мне спиной и не станешь пытаться заглянуть на другие страницы рукописи. Надеюсь, это понятно?

Мейстер Гансфляйш, который с радостью заложил бы свою едва спасённую душу за возможность прочитать книгу от корки до корки, подтвердил, что всё так и есть.

— Очень хорошо, — сказала она. — Начинай.

Дрожащей рукой, пока фройляйн следила за ним как ястреб, он переписывал неразборчивую латынь рукописи. Едва скрывая волнение, он зачитал ей готовый текст. То же самое он проделал со следующей формулой.

Принцесса закрыла книгу.

— Теперь, — командным тоном произнесла она, — ты вернёшься в свою лабораторию и немедленно примешься за изготовление достаточного количества каждого из этих средств. Как тебе известно, я достаточно разбираюсь в тайных науках, чтобы понимать, что у тебя есть все необходимые ингредиенты, и вся операция не должна занять более двух, от силы трёх часов. Поэтому, когда закончишь, ты немедленно принесёшь их мне, в какой бы час суток это ни случилось.

— Конечно, ваше высочество, конечно! — радостно прокудахтал алхимик. — О, я прямо-таки жду не дождусь увидеть выражение лица этого старого распутника, когда... когда...

— Я уверена, — сказала она ему с мимолётной улыбкой, — что зрелище будет вполне вознаграждающим. Но, — выражение её лица стало жестоким, — злорадствовать ты будешь очень тихо и только про себя. Ты ни в коем случае не должен показать Шиммельхорну своё торжество. Будешь относиться к нему с особым почтением и исполнять любые просьбы, касающиеся его работы. У меня есть деловые встречи в Цюрихе, на которых мне необходимо присутствовать, и я останусь здесь лишь настолько, чтобы убедиться в эффективности нашего лечения. Меня не будет как минимум неделю. В течение этого времени, если Шиммельхорн выдаст тебе то, что ты называешь его списками покупок, ты отправишься в Афины и добросовестно закупишь всё, что ему потребуется.

Мейстер Гансфляйш начал было протестовать, но принцесса властно оборвала его.

— Тише! — приказала она. — На данный момент ты должен довольствоваться тем, что собираешься сделать с этим человеком. Позже — что ж, увидим.

Она сделала отпускающий жест. Мудро поклонившись, он начал пятиться к выходу.

— Я изготовлю это... это снадобье, хе-хе! О да, принцесса! Приготовлю его быстро и со всем моим искусством. — В своём воображении он снова увидел лицо Папы Шиммельхорна, каким оно станет в первый ужасный момент осознания. — Да, да, ваше высочество! И оно будет готово сегодня же ночью, обещаю вам! И...

Она решительно указала на дверь, и, сжимая в руках копии формул, он спиной вышел в коридор. Ниоба закрыла дверь.

— Что за отвратительное существо! — заметила принцесса. — Ниоба, пойди и приведи ко мне Мавронидеса. Будет отрадно поговорить со столь простым, честным и преданным человеком.

Пока она ждала, фройляйн, как обычно в таких случаях, чтобы занять себя, просматривала комментарии и инструкции Парацельса, в мыслях отмечая те из них, которые могли бы пригодиться ей либо как принцессе-жрице, либо как влиятельной особе в мире швейцарских банков. Когда Ниоба появилась с Мавронидесом, она почти с неохотой отложила книгу.

— Сарпедон, — сказала она, величественно улыбаясь ему, — садись и внимательно слушай, что я скажу.

Затем, не стесняясь в выражениях, подробно рассказала ему всё, что произошло, о безмерной наглости Папы Шиммельхорна и о том, что по этому поводу предпринимается.

— Мейстер Гансфляйш, — сообщила она, — принесёт мне сегодня готовые снадобья. Я хочу, чтобы ты дождался, пока я пришлю Ниобу с тем средством, которое предназначено для Шиммельхорна. Его нужно подмешать ему в завтрак, и ошибки быть не должно. Поэтому я поручаю это задание тебе. Ты должен положить его в блюдо, которое будет есть только он, и подать его ему лично. Это ясно?

Пока она говорила, на лице Мавронидеса отразились сначала шок и недоверие при известии о невероятной дерзости Папы Шиммельхорна, а затем покорность, порождённая преданностью всей его жизни.

— Ясно, — ответил он. — Госпожа, Шиммельхорн получит это утром.