Пока происходили эти события, Мама Шиммельхорн, избавленная от мужа и забот, вовсю наслаждалась свадьбой своей внучатой племянницы. Ей было приятно видеть, что из всех родственников мужа был приглашён только один — его почтенный кузен Алоис, известный своим мастерством игры на фаготе; ещё больше ей льстило, что к ней относятся как к непогрешимому кладезю мудрости во всех вопросах, касающихся мужчин и брака (вероятно, из-за её многолетнего опыта и долготерпения); и она была в восторге от возможности важно качать головой и прикладывать палец к губам, когда кто-нибудь спрашивал, чем занят Папа Шиммельхорн. Верная своему слову, она лишь тонко намекала на некие тайные дела огромной важности, искусно уклоняясь от того, чтобы хоть капельку утолить чужое любопытство. Прошло больше недели, прежде чем она довольно неохотно позвонила доктору Румплеру и попросила организовать её возвращение домой.
Тот сделал это без возражений. Фройляйн фон Гогенхайм проинформировала его об успехах Папы Шиммельхорна, предусмотрительно удалив все упоминания о тревогах мастера Гансфляйша — не потому, что хотела его обмануть, а из убеждения, что мужчине, как существу низшего порядка, незачем об этом знать. В самом деле, несмотря на два отчаянных звонка алхимика, она ни в коей мере не испытывала опасений. Даже не прибегая к унаследованной ею власти и престижу, она всегда умела эффективно и быстро справляться с любым мужчиной, и теперь не видела причин ожидать, что события пойдут по какому-то иному сценарию, кроме как намеченному ею. В Цюрихе она занималась обычными делами своего процветающего «Швейцарише Фрауэнбанка», посмеиваясь над тем, как основательно пробила брешь в банковском деле, этом доселе мужском оплоте, и время от времени выделяя время на деликатные наведения справок о запасах свинца, которые можно было бы выгодно приобрести.
Для Папы Шиммельхорна время текло приятно и незаметно. Теперь во время каждого сеанса с мастером Гансфляйшем он знал, что впереди его ждёт целый день игр и забав без единого хмурого взгляда наставника или писка Твитчгиббета. Это не означало, что он забыл о своих обязательствах перед доктором Румплером, Мамой или церковным шпилем пастора Хундхаммера. Напротив, каждое свободное утро он проводил, нежась в роскошной постели, рассеянно играя со своими кисками и штудируя различные учёные труды, которые привёз в саквояже: некоторые сохранились ещё со времён его работы в «Пенг-Плантагенет», другие же были поспешно подобраны его подсознанием в публичной библиотеке Нью-Хейвена незадолго до отъезда. Тут были два любимых тома 11-го издания «Британники», инструкция к набору «Юный электронщик» Вилли Фледермауса, различные работы Нильса Бора и Эрвина Шрёдингера, в которых на сознательном уровне он не понимал ровным счётом ничего, биография Николы Теслы, написанная пятистопным ямбом, экземпляр «Путеводителя Азимова по Шекспиру» и разнообразные книги по теории чисел, химии в Древнем Китае и НЛО как источнику загрязнения воздуха. Кое-что он просматривал сам, другие книги и брошюры Ники и Эмми читали ему вслух; и судя по возникавшему в результате этого ощущению самодовольства и благополучия он понимал, что его подсознание впитывает знания в неимоверных количествах.
После каждого такого утра интенсивной учёбы Мавронидес, по его просьбе, приносил полную корзину для пикника и сопровождал их в исследованиях Малого Палеона, его флоры, опьянённой весной фауны и древних руин. Лишь одна область казалась запретной — огромный курган на краю острова, окружённый рощами и увенчанный ещё бо́льшим количеством руин, которого Мавронидес избегал как чумы, да и сам Папа Шиммельхорн тоже ни разу не заинтересовался этим местом.
Жители острова, поначалу относившиеся к нему с большим подозрением, в конце концов приняли его с распростёртыми объятиями после того как он подружился со всеми их детьми, продемонстрировал свои часы с кукушкой, рассказал им чудесные истории (при посредничестве Ники и Мавронидеса как переводчиков) о своих приключениях во времени и пространстве и с немалым весельем перебросил через плечо двух неразумных юношей, решивших, что смогут его побороть. Даже первоначальное неодобрение его вечерних купаний нагишом со своими кисками пропало после того как он спас безрассудного внука Мавронидеса, который едва не утонул, а затем, чтобы малец усвоил урок, отшлёпал его по мокрой заднице на глазах у всех. Вскоре они также выяснили, что мастер Гансфляйш относится к нему враждебно. Ничего больше не требовалось, чтобы Папа стал желанным гостем для всех слуг фройляйн.
Что касается алхимика, то он был в отчаянии. Каждый следующий сеанс казался ему всё более удручающим. Папа Шиммельхорн выслушивал его разглагольствования и объяснения, а затем задавал вопросы, лишённые всякого смысла, или просто сидел и играл со своими часами. Наконец, будто этого было мало, он начал просить на время редкие старинные книги: одни на греческом, другие на арабском, третьи на древних версиях более распространённых современных языков. Сначала мейстер Гансфляйш отделывался отговорками или поспешно переводил разговор на другие темы, изо всех сил стараясь не выказывать раздражения. Но Папа Шиммельхорн упорствовал, и однажды Каспар сорвался:
— Это бесполезно! Вы не умеете читать ни по-гречески, ни по-арабски!
Папа Шиммельхорн весело признал своё невежество.
— Найн, йа не умею читать по-гречески, — сказал он, мечтательно закрыв глаза. — Но мисс Ники умеет, унд она будет читать мне ф постели. Так мило! А для арабского йа пошлю за Исмаилом.
— И-и-исмаил? — заикаясь, переспросил алхимик. — Евнух? Он же не умеет читать!
— Йа, йа! Он сам выучился. Предстафьте — раз нет грифеля ф карандаше, чем ему ишшо заниматься? Будет точь-ф-точь как Дуглас Фалентино унд дер Шейх из Багдада{7}.
Далее он принялся пространно рассуждать о воображаемых радостях гаремной жизни и о том, как печально, что бедный Исмаил был так жестоко их лишён. Затем во всех подробностях поведал о том, как после того, как их с Мамой похитил космический корабль с планеты, где доминируют женщины, ему удалось вернуть утраченную мужественность тамошним угнетённым мужчинам, и сентиментально задумался, не сможет ли он, применив свой гений, оказать подобную услугу несчастному Исмаилу. В этот момент, заметив, что его замечания расстраивают собеседника, который скрежетал зубами, сжимая и разжимая серые костлявые руки, Папа деликатно сменил тему. Он заявил, что глубоко заинтересовался алхимией, в которой мастер Гансфляйш так сведущ, и теперь просто не может дождаться возможности покопаться в личных бумагах господина Парацельса.
— Мошет, сегодня унд начнём? — с энтузиазмом предложил он. — Если старый йазык окашется слишком трудным, мы сядем прямо сдесь, унд ты смошешь почитать мне фслух унд объяснить фсё, штобы йа понимал.
— Бумаги великого Парацельса?! — истерически вскричал мастер Гансфляйш. — Никогда! Я... я хочу сказать, не сейчас. Вы ещё не готовы, герр Шиммельхорн! Это было бы слишком... слишком опасно. Вместо этого я... я позволю вам взять некоторые книги из тех, что вы просили. Да-да.
Он принялся снимать книги с полок и складывать их в подставленные руки Папы Шиммельхорна, в то время как Твитчгиббет злобно сверкал глазами из кармана.
— Берегите их пуще глаза, — предупредил алхимик, сверкая глазами не менее злобно. — Я дам вам одну на арабском и подробно объясню Исмаилу, как с ней обращаться. Это книга силы, очень редкая, которая пугает даже меня! Прежде чем взяться за неё, во время чтения и после, нужно соблюдать определённые церемонии и ритуалы. Я проинструктирую Исмаила.
— Не фолнуйся, — заверил его Папа Шиммельхорн. — Нам это ни к чему. Моё подсознание фсегда подсказыфает мне, как поступать. Йа буду беречь их, ф точности как книги из дер библиотеки Нью-Хафена. Йа их даше спрячу, штоб Густав-Адольф на них не уселся. Ф любом слючае, софсем скоро — мошет, как дочитаем этого Парацельса — йа начну строить машину.
— Машину? — взвизгнул мейстер Гансфляйш.
— Натюрлих, мою машину, штоб делать золото из сфинца.
— Но... но вы... вы неуч! Золото нельзя делать с помощью машины! Смотрите, смотрите, смотрите! — он неистово замахал руками в сторону загромождавшего лабораторию инвентаря. — Вот как мы делаем золото. Философский камень, Арканум, это... это...
— Найн, — вежливо возразил Папа Шиммельхорн. — Моё подсознание сейчас планирует дер машину. Тебе не понять — это слишком глюбоко для тебя. Но ты уфидишь!
Издав стон, мейстер Гансфляйш поспешно закончил грузить книги, уронив пару-тройку из них. Затем, бормоча себе под нос на неизвестном, но явно бранном языке, он выставил незваного ученика за дверь. Было поздно, прохрипел он, слишком поздно, чтобы работать сегодня дальше.
— Ауфвидерзеен, — сказал Папа Шиммельхорн, скорчив кошачью рожу Твитчгиббету, когда дверь за ним захлопнулась, и бодро зашагал прочь со своей ношей.
Внутри лаборатории алхимик несколько минут в исступлении мерил комнату шагами. Он искал утешения в наполненном кубке. Посидел, выпил, снова зашагал. Он ужасно стонал.
— Машина! — повторял он. — Машина! Он идиот! Безумец! Золото нельзя делать с помощью машины! Почему принцесса не понимает опасности? Твитчгиббет, о Твитчгиббет, как мне, чёрт возьми, его остановить?
Твитчгиббет, который выбрался из кармана, как только они остались одни, вскарабкался по мантии к нему на плечо и пропищал на ухо:
— Ты велел мне не давать тебе дельных советов, так что я просто напомню — ты же чернокнижник. Почему бы тебе не разделаться с этим кошатником так же, как те арабы разделались со стариком Исмаилом? Хе, это бы живо подрезало крылышки его подсознанию! — Твитчгиббет зашёлся в хихиканье. — А что, круто бы вышло!
Его хозяин резко замер. В тусклых глазах на мгновение вспыхнул огонёк надежды.
— Я... я уверен, что смог бы, — произнёс он. — Возможно, не… э-э, хирургическим путём, но результат был бы тот же. — Затем так же внезапно огонёк погас. — Нет, нет, — уныло заявил он. — Нельзя. Принцесса...
Твитчгиббет выдал нечто столь грубое и интимное в адрес принцессы, что хозяин немедленно приказал ему убраться обратно в карман. Затем, несмотря на глубокое уныние и не осознавая своих действий, мейстер Гансфляйш принялся осматривать полки с банками, бутылями, кувшинами и склянками в поисках какого-нибудь злого дистиллята или тонкой эссенции, способной произвести рекомендованный эффект на его противника.
На самом деле Папа Шиммельхорн сильно упрощал, называя «машиной» устройство, рождавшееся в его подсознании. Он знал, что в него придётся включить некоторые механические элементы: латунные и стальные шестерни, которые планировал извлечь из старых стиральных машин и часов; эксцентрики странной формы, на которых будут установлены ещё более странные кристаллические структуры; несколько больших плоских пружин, которые можно было бы удобно заводить, а также один-два насоса и напорных бака, функции которых были ему не совсем ясны. Однако в нём должны были присутствовать и высокотехнологичные компоненты из электронного конструктора Вилли Фледермауса, и бесчисленное множество неописуемых элементов, берущих своё начало не только в европейской, но и в китайской алхимии и тауматургии.
Этому способствовали занятия Папы с Каспаром Гансфляйшем, а также куда более приятные и эффективные сеансы с его кошечками. Позже в тот же день, когда он с наслаждением развалился на подушках, положив голову на пышные колени Эмми и слушая как Исмаил зачитывает арабский текст древнего тома, переводя его на турецкий для мисс Ники, которая изо всех сил старалась переложить услышанное на английский, Папа поздравлял себя с той уникальной формой, которую принял его гений.
«Просто машина! — говорил он себе. — Без всякой работы, как в “Тысяче и одной ночи” с дер джинном внутри бутылки!» И на какое-то время Папа увлёкся мыслью о том, чтобы заставить своё подсознание поработать над проблемой джиннов в бутылках. Было бы так здорово иметь джинна, который мог бы приносить ему хорошеньких кошечек откуда угодно, так что даже не пришлось бы пользоваться машиной времени...
Исмаил, широко улыбаясь, читал формулы и заклинания высоким, мягким, приятным голосом. Время от времени посмеиваясь, он переводил их. Ники внимательно слушала. Изредка она краснела, но чаще вздрагивала или вскрикивала при упоминании ингредиентов и процедур. Тем не менее она не сдавалась, и хотя её английский перевод, вероятно, оставлял желать лучшего в плане точности, Папу Шиммельхорна это устраивало: он полностью доверял способности своего подсознания отсеивать любые ошибки или пропуски.
— Уф! — поёжилась она. — Просто не представляю, как плесневелые жабы, сваренные в черепе раба вместе с испорченным гашишем, крысиными мозгами и... и всем прочим, могут оживить труп «нечистого неверного» и зачем это вообще кому-то нужно!
— Йа тоше этого не понимаю, — сказал Папа Шиммельхорн, утешительно поглаживая её по бедру. — Но мейстер Гансфляйш гофорит, что чтение этого, фозмошно, помошет мне ф моей работе. Фечером пойдём купаться унд забудем обо фсём.
Он позволил Исмаилу продолжать ещё около часа. Затем объявил, что на сегодня пищи для подсознания достаточно. Какое-то время они просто сидели, слушая откровенные рассказы Исмаила о том, что творилось в почти королевском гареме, где он провёл детство и юность, и истории Папы Шиммельхорна о его приключениях — научных и внебрачных. Бедного Исмаила особенно заинтриговал рассказ о том, как с помощью мутировавшей кошачьей мяты Папа вернул утраченную мужскую силу населению целой планеты.
— Эфенди, — тоскливо спросил он, — как вы думаете... эта волшебная трава, если бы я смог её достать, могла бы что-нибудь сделать для меня?
И Папа Шиммельхорн пообещал ему, что, несомненно, могла бы — хотя, учитывая тяжесть его увечья, это может занять больше времени, чем обычно.
— Но ты не фолнуйся, Иззи. Когда йа фернусь домой ф Нью-Хафен, то пришлю тебе немного. Хо-хо-хо! Йа тебе скашу, што, думаю, от моей мяты даше у змеи фырастут шары как у быка!
Исмаил выглядел встревоженным. Опасливо оглянувшись через плечо, он заверил своего потенциального благодетеля, что вполне удовлетворится гораздо более скромным оснащением. Затем откланялся и вышел из комнаты, задержавшись лишь для того, чтобы прошептать, что если Папа Шиммельхорн действительно сможет исправить нанесённый ущерб, он охотно станет его рабом до конца жизни.
— Как странно! — воскликнул Папа Шиммельхорн. — Почему он так испугался, когда я загофорил про быка? Как-нибудь спрошу герра Зорбу, мошет, он знает.
И за ужином действительно задал этот вопрос Мавронидесу, к своему изумлению, вызвав этим очень похожую реакцию. Нервно заикаясь, Мавронидес ответил, что, возможно, бык напал на бедного Исмаила, когда тот был маленьким — кто знает? Или, может, восприняв слова Папы Шиммельхорна слишком буквально, просто испугался перспективы замены утраченных органов чем-то столь чудовищно заметным — какой мужчина не пришёл бы в смятение от такой идеи? Затем он поспешно сменил тему, бормоча, что есть вещи и поважнее. Нравится ли герру Шиммельхорну и его барышням кухня? Удобно ли им? Стал ли мейстер Гансфляйш более сговорчивым? И так далее.
Папа Шиммельхорн не стал настаивать, но его любопытство было задето. На следующем занятии с алхимиком он затронул эту тему, как ему казалось, довольно тонко.
— Скаши мне, мейстер Гасси, — осведомился он, — почему здесь фсе так боятся быкофф? Йа только сказал Исмаилу...
Ему не дали закончить. Реакция была такой, будто он без предупреждения влил в собеседника крепкое пойло с небольшой глубинной бомбой. Алхимик вскочил, его редкие волосы взметнулись, глаза страшно расширились. Пока Твитчгиббет пищал из кармана, он стоял, напряжённый и дрожащий, гневно размахивая указательным пальцем под носом у Папы Шиммельхорна.
— Никогда! Никогда! Никогда больше не упоминай быков в моём присутствии! — визжал он. — Это замок принцессы, жрицы! Я её слуга! Ты... ты бабуин! Ты простофиля! Здесь никто не смеет так легкомысленно говорить о быках!
Задыхаясь и внезапно обессилев, он снова сел, и Папа Шиммельхорн благоразумно оставил эту тему. «Ах, — сказал он себе, — так, может, вот почему у него нет пороха! Может, ему тоже что-нибудь отрезали, как бедному Исмаилу, унд потому он завидует быкам. Только... — он задумчиво нахмурился, — у моего друга Зорбы вроде нет такой дер проблемы. Ну, может, это унд неважно...»
На самом деле нервозность Мавронидеса была вызвана не только вопросом Папы Шиммельхорна о быках. Уже несколько дней он всё больше беспокоился о мейстере Гансфляйше. Многие слуги фройляйн сообщали, что видели, как алхимик мечется по крепостным стенам, делая театральные жесты вызова и отчаяния, и постоянно, то умоляюще, то с необычайной яростью разговаривает на чужом языке, которого они не понимали, то ли с самим собой, то ли с Твитчгиббетом. Его также видели стоящим в амбразуре своей башни и грозящим кулаком башне напротив, которую занимал Папа Шиммельхорн со своими кошечками.
Сарпедон Мавронидес оказался в затруднительном положении. Разумеется, он был беспредельно предан фройляйн, но вместе с тем проникся симпатией к Папе Шиммельхорну, не говоря уже о том, что был в долгу перед ним после спасения жизни внука. Поведение мейстера Гансфляйша всегда было эксцентричным, теперь же, по его мнению, оно стало просто опасным. Ещё день он терзался, пытаясь решить, что делать. Затем позвонил фройляйн фон Гогенхайм в Цюрих, кратко, но подробно изложил ей события, заявил, что просто не знает, как быть дальше, и умолял её немедленно вернуться на Малый Палеон.
Фройляйн была раздосадована, так как надеялась остаться в Швейцарии, где у неё было более чем достаточно дел, ещё хотя бы на несколько дней. Однако Мавронидес служил ей всю жизнь, и она знала, что его суждениям обычно можно доверять. Она пообещала, что прибудет завтра рано утром и быстро положит конец любым глупостям, которые может замышлять мейстер Гансфляйш.
— Не беспокойся об этом, Сарпедон, — сказала она. — Этого проклятого Каспара нужно приструнить, причём жёстко. Очевидно, он ревнует к герру Шиммельхорну, и, полагаю, не по одной причине. Что ж, я скажу ему, что у него есть ещё один шанс — и только один. Иначе... в Лабиринт.
От её тона у Мавронидеса по спине пробежал холодок.
— Да, госпожа. Благодарю вас, госпожа, — смиренно проговорил он.
Она повесила трубку. Затем позвонила Готфриду Румплеру, сообщила, что завтра утром отправляется в первый раз проверить, как идут дела у Шиммельхорна, и затребовала его джет для перелёта в Афины. Он не стал задавать лишних вопросов, лишь вежливо выразил надежду, что всё идёт успешно, а когда она пожелала ему спокойной ночи, погрузился в грёзы, в которых они с ней резвились, подобно самым раскованным античным нимфам и пастухам, на берегах синего Эгейского моря...
Когда на следующий день она прибыла на Крит, Мавронидес и Исмаил уже ждали её. Папа Шиммельхорн, объяснили они, ещё в постели — занимается со своими... ну, со своими юными леди. К тому времени, когда она достигла замка, на её многочисленные вопросы были даны ответы, и картина происходящего сложилась. Она оказалась не в пользу мейстера Каспара Гансфляйша. Папа Шиммельхорн, как сообщили ей оба, был чрезвычайно жизнерадостным, неизменно милым стариком, вежливым со всеми, особенно добрым к детям, любящим кошек и сильным как бык, а единственным его недостатком был пылкий и на диво активный интерес к мисс Ники и мисс Эмми.
В замке её встречала свита, застывшая в торжественном ожидании. Она улыбнулась им, выделила двух своих личных горничных и в сопровождении Исмаила, нёсшего её ручную кладь, поднялась в свои покои.
— Переоденусь во что-нибудь более подходящее, — произнесла она, уходя. — Затем пообедаю. После этого, Сарпедон, я займусь делами по телефону. А в четыре часа приведи ко мне Гансфляйша в большой зал.
— Подготовить трон? — спросил Мавронидес.
— Да, — приказала она. — И обязательно поставь рядом двух самых дюжих лакеев. Ах да, и пусть они пойдут с тобой, когда будешь забирать его. Вели им хмуриться и игнорировать всё, что он попытается сказать.
— Да, ваше высочество, — прошептал Мавронидес, низко кланяясь.
Ровно в четыре, исполнив её приказы до последней буквы, он и двое мрачных лакеев подвели мейстера Гансфляйша к трону. Позолоченный, резной, увенчанный балдахином из парчи, он стоял на возвышении в дальнем конце большого зала. Там она заставила его бормочущего, дёргающегося и переминающегося с ноги на ногу, ждать более двадцати минут.
Наконец она величественно вошла. Филиппа и впрямь была одета более чем подобающе. Её платье цвета кобальта, украшенное жемчугом и замысловатым золотым кружевом, было сшито одним из ведущих и самых дорогих кутюрье Италии в духе XVI века; такое вполне могла бы носить Лукреция Борджиа. Наряд демонстрировал изумительное декольте, предоставляя её прекрасной минойской груди опасную степень свободы, а стянутая талия подчёркивала пышную плавность бёдер. На безупречной шее красовалось то самое золотое ожерелье, что приковало взгляд доктора Румплера, а на голове, над роскошными сияющими кольцами волос, возвышалась строгая тиара из изумрудов, бриллиантов, жемчуга и платины.
Все затаили дыхание, когда она взошла на трон. Подняв руку в призыве к тишине, Филиппа нахмурилась, глядя сверху вниз на несчастного алхимика. Сама Лукреция не справилась бы лучше.
— Говори, — произнесла она.
Тот, шевеля губами, смотрел на неё со страхом и вожделением.
— П-принцесса, — прохрипел он. — К-кто на меня донёс?
Она промолчала. Выражение её лица не изменилось.
— Принцесса! — взвизгнул он. — Я уже несколько лет у вас на службе и никогда, никогда не давал вам повода усомниться во мне. Ведь так? Так?!
Она лишь презрительно посмотрела на него.
— Принцесса! Принцесса! — В голосе его звучало отчаяние. — Я изо всех сил старался обучить этого... этого типа Шиммельхорна самым сокровенным тайнам алхимии. Это невозможно! Он кретин! Он... он думает, что золото можно делать с помощью машины. Смотрите! Смотрите! — Алхимик выхватил из кармана бумажку и неистово затряс ею. — Вот что он мне дал — список покупок! Он хочет, чтобы я, мейстер Каспар Гансфляйш, ходил для него по лавкам, покупая этот... этот хлам! Это невероятно! Послушайте: «шестерни от семискоростного французского велосипеда, небольшой рентгеновский аппарат вроде тех, что раньше стояли в обувных магазинах{8}, восемь квадратных метров медной сетки (самой тонкой), шведская швейная машинка с электромотором (можно б/у), три ртутные лампы (тоже можно б/у)» и... и...
Голос его сорвался, и фройляйн прервала его.
— Дальше не читай, — жёстко произнесла она. — Тебе следует купить это для него. Я уверена, он знает, что делает.
— Но, принцесса, — вскричал алхимик, — это ещё не всё! Вы не понимаете. Он... он чудовище... он сексуальный маньяк! Он проводит время, развращая этих бедных юных девушек, и не только ночью в постели, но и вечером в кустах, на пляже! Я сам наблюдал за ними в телескоп...
Один из лакеев хихикнул.
— В восемьдесят с лишним лет! Это непристойно! Это демониакально! Ваш благородный предок, Парацельс, говорил, что половая распущенность всегда препятствует успеху в алхимии! Делайте что хотите, но я обязан предупредить. Если вы и дальше будете использовать Шиммельхорна, то должны сначала сделать с ним то, что арабы сделали с Исмаилом. Иначе из-за его похоти и невежества на волю могут вырваться ужасные силы. Вы сами окажетесь в страшной опасности. Вы, принцесса, происходите от великих императоров, древних королей, жрецов и жриц, на протяжении веков передававших вам грозные тайны, которые вы поклялись хранить! — Мейстер Гансфляйш уже почти бредил, а Твитчгиббет в его кармане издавал жуткий писк. — Вы сами жрица! В-вы должны выбирать! Вы...
Взмахом руки Филиппа заставила его замолчать.
— Послушай, Каспар, — сказала она, и в её голосе послышался режущий лязг топора палача, — всё, что ты говоришь — правда. Я принцесса и жрица. Но, — она сделала паузу и наклонилась вперёд, впиваясь в него взглядом, тем самым, что произвёл столь глубокое впечатление на герра доктора Румплера, — это только с одной стороны. По отцовской линии я швейцарка, и в моём роду был знаменитый Парацельс. Прежде всего я швейцарка, но самое главное — швейцарский банкир. Никогда не забывай об этом. Ты понимаешь?
Он издал сухой всхлип.
— Так вот, как швейцарский банкир, я очень сомневаюсь, что ты способен изготавливать золото. Как швейцарский банкир, я имею все основания полагать, что Шиммельхорн может это делать. Поэтому, как швейцарский банкир, я даю тебе ещё один шанс: работать с ним, не создавая проблем, ходить для него за покупками и всячески ему помогать. В противном случае, — она выдержала паузу, чтобы слова дошли до адресата, — я снова стану принцессой и жрицей, и ты закончишь свои дни в Лабиринте. — Она кивнула Мавронидесу. — Уведите его.
Филиппа подождала, пока всхлипывающий мейстер Гансфляйш удалится. Затем скомандовала:
— Приведите ко мне этого Шиммельхорна. И, пожалуй, его девиц тоже.
Мавронидес замялся.
— Ваше высочество, — произнёс он извиняющимся тоном, — возможно, его не получится привести немедленно. Он... он может быть занят своими любимыми, э-э, упражнениями. В таком случае ему... ну, потребуется время, чтобы одеться.
Она тонко улыбнулась.
— Очень хорошо. Приведите их в мои покои ровно через час.
Мавронидес оказался совершенно прав в своей оценке деятельности Папы Шиммельхорна. Он тактично постучал в дверь, подождал, пока хихикающая Эмми чуть приоткроет её, объявил, что их вызывает принцесса, и сказал, что зайдёт за ними позже.
Когда он вернулся, все уже были готовы. Ники и Эмми скромно облачились в свои лучшие парижские костюмы, Папа Шиммельхорн надел облегающие джинсы, сандалии-хуарачи, ярко-красную рубашку с вышитыми кактусами, осликами и спящими мексиканцами, и свои наручные часы с кукушкой. На его плече, освобождённый по этому случаю из-под домашнего ареста, восседал Густав-Адольф. В бумажном пакете Папа нёс одни из своих особенных часов с кукушкой, припрятанные в саквояже. В них было трио кукушек, которые не просто выкрикивали банальное «ку-ку!», а мелодичным йодлем выпевали часы на фоне заснеженного Маттерхорна.
— Ах, Густав-Адольф, — провозгласил он, — для фройляйн-принцессин это будет отличный подарок. Она смошет их слюшать пока сидит, шьёт и смотрит телефикторины или читает маленькие готические романы, как Мама.
Каким-то образом, ни разу не спросив описания внешности фройляйн фон Гогенхайм, и зная, что она пользуется определённым авторитетом, Папа нарисовал себе образ женщины зрелых лет, возможно, чуть моложе его жены, чуть менее решительной, но, вероятно, с очень похожими взглядами на людей, манеры и жизнь в целом.
Пока они шли за Мавронидесом по лестницам и бесконечным коридорам, он мысленно репетировал приветственную речь. Подобно своему деду, водившему многих коронованных особ по альпийским дебрям, он сначала поклонится — грациозно, но независимо, как подобает истинному швейцарцу, — затем пробормочет: «Целую ручку, фаша сфетлость», и если она протянет руку, исполнит это столь же аристократично, как любой эрцгерцог.
Увы, но все эти благие намерения пошли прахом. Они вошли в крыло замка, напоминавшее пышное венецианское палаццо с примесью Нойшванштайна, миновали последний коридор, уставленный бюстами на пьедесталах, прекрасными обнажёнными статуями античных времён и великолепными гобеленами. Подойдя к огромной полированной двери, Мавронидес деликатно постучал. Дверь тут же распахнулась, и он жестом пригласил их войти.
— Принцесса Филиппа Теофраста Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм! — провозгласил он.
Папа Шиммельхорн увидел гостиную, которую влюблённый король мог бы обставить для Лолы Монтес{9}, но не обратил никакого внимания на обстановку. Перед ним, в ярком свете, льющемся из высоких окон, полулёжа на кушетке в стиле ампир, всё ещё в парадном облачении и с потрясающим декольте, выставленным в самом выгодном свете, находилась фройляйн.
Он замер на месте. Дар речи на мгновение покинул его.
— Майн готт ин химмель! — выдохнул он, скорее для самого себя, чем для всех остальных. — Какая роскошная кошечка!
Папа даже не почувствовал, как Мавронидес пнул его в голень, и не услышал удивлённых вздохов своих спутниц. Он просто стоял, вытаращив глаза и глупо ухмыляясь, пока принцесса поднималась и плавной походкой приближалась к нему.
— Йа, йа! — пробормотал он, тщетно пытаясь проникнуть рентгеновским взглядом сквозь её наряд. — Герр доктор Румплер был прафф! Ф шфейцарских банках скрыто гораздо больше, чем кашется на перфый фзгляд.
Фройляйн, казалось, не расслышала. Вместо этого она рассматривала Густава-Адольфа.
— Ваш кот в самом деле красавец, герр Шиммельхорн, — сказала она. — Но не думаю, что ему понравится, если вы будете называть его кошечкой. — Она почесала подбородок Густава-Адольфа, и тот ответил страстным «мррроу», идеально выразившим чувства хозяина. — Идёмте, присаживайтесь вместе с вашими прелестными подругами, и мы поговорим сразу после того, как нас представят должным образом.
Папа Шиммельхорн промолчал, поскольку Мавронидес снова пнул его. Их подвели к креслам в стиле ампир. Фройляйн, ставшая теперь истинной принцессой, приступила к расспросам. Удобно ли им? Предоставили ли слуги всё, что может им потребоваться? И не находят ли они климат Малого Палеона совершенно божественным? Ники и Эмми с энтузиазмом благодарили за гостеприимство, а Папа Шиммельхорн, всё ещё ослеплённый, отделывался кивками, смешками и невнятным бормотанием.
Наконец, когда она перешла от светской беседы к делам, поймав стальной взгляд Мавронидеса, он сумел выдавить, что фсё идёт прелестно; что йа, он мошет работать с мейстером Гасси, от которого толку софсем немного, унд он фечно фоняет горшками унд дымит огнём, унд что он не перешифает нашшот этого, поскольку ф подсознании он гений. Всё ещё не до конца придя в себя, он продемонстрировал работу своих часов с кукушкой, объяснив, что никто другой не смог бы такое изобрести, и презентовал поющие йодлем часы.
— Фаше фысочестфо, — солгал он, — йа сделал это специально для фас. Фозмошно, фы пофесите их в ванной, штоб маленькие кукушки фидели, как... — Он осёкся, хихикая про себя и даже покраснев от представшей перед глазами картины.
Фройляйн знаком велела служанке забрать часы. Она поблагодарила его за внимание, похвалив сообразительность, и велела спутницам беречь Папу, ведь он, в конце концов, гений. Мавронидес взял его под локоть и развернул к выходу.
— До свидания, герр Шиммельхорн, — сказала Фройляйн. — Ауфвидерзеен.
— Ауфвидерзеен, фаша сфетлость, — отозвался Папа Шиммельхорн. «Филиппа Теофраста Бомбаст фон унд так далее, — думал он, пока Мавронидес выталкивал его за дверь. — Может, когда мы узнаем друг друга получше, я буду звать тебя просто Филли».
На обратном пути Мавронидес сообщил ему, что никогда прежде не видел принцессу столь милостивой, снисходительной и терпеливой. По правде говоря, это было выше его понимания, и он предостерёг старика, чтобы тот не вздумал этим пользоваться и не позволял себе ни малейшей дерзости.
Папа Шиммельхорн хлопнул его по спине.
— Герр Зорба, — заявил он, — она добра ко мне, потому што йа гений. — Но в голове у него крутилась совсем другая мысль. «Может быть, — говорил он себе, — она такая же, как другие женщины и видит, что у меня ещё полно пороха в пороховницах...»
Тем временем принцесса развернулась от двери к своей служанке.
— Клянусь богами Греции! — воскликнула она. — Всеми сатирами клянусь! Самим Минотавром! — Она расхохоталась. — Ниоба, а я-то думала, что Готфрид Румплер — это предельный тип мужского шовиниста и швайнехунде! Но в сравнении с этим старым козлом он просто ничто. Этот Шиммельхорн просто невероятен — он подлинный самец-шовинист и убершвайнехунде! Тебе повезло, что с ним эти две маленькие шлюшки, иначе он бы заставил тебя бегать от него по всему Малому Палеону. Ты видела, как он пожирал тебя глазами?
— Меня, госпожа? Он на меня и не смотрел.
Принцесса нахмурилась. Её смех оборвался.
— Должно быть, смотрел, — отрезала она. — Это просто мужлан. Он бы никогда не посмел так смотреть на меня! — Она вернулась на кушетку. — Ниоба, принеси мне графин хорошего бренди и бокал.
Она подождала, пока Ниоба нальёт. Затем улыбнулась, глядя в бокал с бренди, и эта улыбка была родом из второго ледникового периода.
— Пусть развлекается! — пробормотала она. — Даже с Ниобой, если хочет. Если он и впрямь может превращать свинец в золото, то кому какое дело до этого?