Масштаб и сложность стоявшей перед ним задачи ничуть не тревожили Папу Шиммельхорна. Он и не думал о тысячах блестящих и целеустремлённых умов, которые на протяжении веков бились над этой проблемой без малейшего успеха. Передав дело на откуп своему подсознанию, он полностью освободился для того, чтобы посвятить всё внимание своему главному хобби. Он почти не заметил, как на следующее утро взлетел самолёт; когда в Афинах они пересели на другой, поменьше, единственной его заботой было проследить, чтобы мисс Эмми и мисс Ники не отстали. И наконец, когда они приземлились в небольшом критском аэропорту, он даже не потрудился спросить, где именно они находятся.
Их поджидал высокий, суровый грек средних лет. Он поприветствовал герра Грундтли, лихо подкрутил ус и сверкнул грозными чёрными глазами на обеих красоток, которые в ответ лишь хихикнули. Таможенники, пасуя перед его авторитетом, пропустили их без задержек, даже не потрудившись открыть огромный саквояж Шиммельхорна или спросить, привит ли Густав-Адольф от бешенства.
Под лучами средиземноморского солнца их ожидало потрёпанное такси. Когда грек открыл дверцу, герр Грундтли попрощался с ними, сообщив, что дела вынуждают его вернуться в Швейцарию.
— Впрочем, — добавил он, — вы в надёжных руках. Герр Мавронидес — мажордом фройляйн фон Гогенхайм. Он позаботится о том, чтобы у вас было всё необходимое.
— Герр кто? — переспросил Папа Шиммельхорн.
— Мавронидес, — ответил грек. — Сарпедон Мавронидес.
Папа Шиммельхорн потянулся к нему и энергично затряс его руку.
— Хо-хо-хо! — воскликнул он. — Йа буду зфать тебя Зорба — так куда проще запомнить!
Герр Мавронидес улыбнулся.
— Хорошо, что вы говорите по-английски, — произнёс он, — потому что на Прин... на её острове мы не будем использовать никакой другой язык. Мой долг — доставить вас туда, всё объяснить и представить вас мейстеру Гансфляйшу, с которым, — на мгновение на его лице отразилось изрядное сомнение, — вам предстоит работать. Что касается имени Зорба, то я не обижаюсь. Я тоже видел это кино.
Он подождал, пока гости заберутся в машину, а затем запрыгнул на переднее сиденье рядом с водителем. Измученная трансмиссия издала жуткий протестующий вопль, и они тронулись. Одной рукой обнимая Эмми и держа на коленях Ники, Папа Шиммельхорн высунул голову в открытое окно и втягивал носом ветерок, развевающий его бороду.
— Только понюхай этот дер фоздух, Густав-Адольф! — восторженно вскричал он. — Козы, куры, чеснок унд, кашется, цфеты апельсина — как романтично!
Густав-Адольф, сидя у заднего стекла, одобрительно мяукнул.
— Ишшо бы, — сказал он по-кошачьи. — Местные мыши должны быть очень сочными.
Герр Мавронидес оглянулся через плечо.
— Мейстер Гансфляйш, — нерешительно произнёс он, — вряд ли будет доволен тем, что вы привезли кота.
— Унд почему это? — спросил Папа Шиммельхорн. — Мошет, он состоит ф этом... общестфе любителей дер афтобанофф? Густав-Адольф ошень редко лофит птичек, потому што у него перья застрефают ф зубах.
— Он очень милый котик! — преданно заступилась Ники, а Эмми энергично закивала в знак согласия, как и подобало членам местного фан-клуба Папы Шиммельхорна.
Они продолжали путь через окраины города; такси повернуло вдоль берега залива. Папа Шиммельхорн с энтузиазмом комментировал все виды, звуки и запахи, что им встречались, изредка прислушиваясь к детальным наставлениям Мавронидеса.
— Причина, по которой мы будем говорить только по-английски, — сообщил ему Мавронидес, — такова: все слуги происходят либо от греков, которых семья мисс фон Гогенхайм спасла от турок, либо от турок, спасённых от греков. Кроме того, есть такие, как я, кто служит её семье... вечно. Вы понимаете? Вот почему все так верны, послушны и готовы защищать её до смерти. Как и её остров Малый Палеон, куда мы направляемся. Там говорят по-турецки и по-гречески, а сама она многих научила немецкому. Но английским владею только я. Поэтому, так как ваша работа секретна, мы должны использовать именно этот язык.
Папа Шиммельхорн, отвлёкшийся на любовную гимнастику двух осликов на соседнем поле, попросил повторить эту информацию, что Мавронидес и сделал с большим терпением.
— У вас будут собственные комнаты, — сообщил он затем, — у вас и ваших очаровательных спутниц. — Его глаза сверкнули, он снова подкрутил усы, и Папа Шиммельхорн начал подозревать, что за манерами мажордома скрывается человек, близкий ему по духу. — Там вам будут подавать еду, за исключением, возможно, тех случаев, когда прин... когда мисс фон Гогенхайм будет находиться здесь. Тогда, может быть, она разок пригласит вас отобедать с ней. Ни при каких обстоятельствах, — он заметно содрогнулся, — вам не придется делить трапезу с мейстером Гансфляйшем.
Папа Шиммельхорн нахмурился.
— Ах, герр Зорба, — осведомился он, — этот мейстер Гансфляйш — он не есть хороший человек, нихт вар?
— Я и так сказал слишком много, — ответил Мавронидес. — Мне больше не следует ничего говорить. Скоро вы сами сможете составить о нём суждение. В любом случае вы будете находиться радом с ним только в процессе работы. В остальное время он не любит бывать с людьми, только со своим фамильяром, чьё имя... — он сотворил знак против сглаза — переводится как Твитчгиббет{4}.
— Ой, как захватывающе! — пискнула Ники. — Прямо как в «Изгоняющем дьявола»!
— Што это есть — дер фамильяр? — спросил Папа Шиммельхорн. — Мошет быть, какой-то призрак? Или гоблин?
— Я больше ничего не скажу. Увидите сами.
Папа Шиммельхорн пожал плечами. «Ну, — подумал он, — что бы там ни было, меня и Густава-Адольфа так просто не напугать». И снова переключился на созерцание пейзажа.
Такси свернуло на мощёную улицу, идущую вдоль каменной набережной, и остановилось у небольшого причала, где их ждал сияющий чистотой моторный катер. Они поднялись на борт, где были церемонно встречены по-турецки обветренным шкипером фройляйн фон Гогенхайм и вышли в море. Катер обогнул мыс, выйдя на пологие волны синего Эгейского моря, и в трёх-четырёх милях впереди они увидели остров Малый Палеон. Папа Шиммельхорн, тут же забыв о мейстере Гансфляйше и его фамильяре, обратил внимание на кружащих над головой чаек (одну из которых он уверенно опознал как того самого Джонатана Ливингстона) и на пару дельфинов, следовавших за ними по правому борту. Он интимно пощекотал Ники, ущипнул Эмми за пухлую розовую попку и пообещал обеим, что нынче же ночью поведёт их купаться в этой чудесной водичке — и раз никто не будет смотреть, им даже не придётся надевать бикини.
Лодка обогнула миниатюрный маяк на краю каменного волнореза и вошла в защищённую бухту, где стояли на якоре несколько рыбацких судов; другие лежали на берегу, суша сети и паруса, а кряжистые рыбаки и просолённые рыбачки неспешно занимались своими делами. Шкипер пристал к аккуратному пирсу, и они сошли на берег. Мавронидес погрузил их багаж в красный японский универсал, за рулём которого сидел чудовищно толстый левантинец, усадил их, и они двинулись по единственной мощёной улице рыбацкой деревушки.
— Этого человека, — сказал Мавронидес, указывая на водителя, — зовут Исмаил. Мисс фон Гогенхайм получила его от одного араба, с которым вела дела. Тот сделал его... сотрудником гарема. Вы понимаете?
Папа Шиммельхорн сочувственно застонал, показывая, что понимает это слишком хорошо. Две его хорошенькие кошечки взвизгнули. Исмаил ухмыльнулся им, сверкнув удивительно белыми зубами.
— Но сейчас он не чувствует себя несчастным, — добавил Мавронидес.
Оставив деревню позади, они проехали через несколько аккуратных оливковых рощ и зелёных полей, где паслись жирные овцы и козы и резвились влюблённые ослики. Малый Палеон был крошечным островком, но невысокие холмы скрывали резиденцию фройляйн фон Гогенхайм, пока машина не достигла гребня. И вдруг она предстала перед ними во всём своём странном и грозном величии.
— Разве это не прекрасно? — воскликнул Мавронидес, представляя замок широким жестом.
И в самом деле, хотя любому архитектору было бы крайне трудно определить все эпохи, стили и культуры, которые внесли свой вклад в это сооружение на протяжении веков, у здания был свой характер и красота. При ближайшем рассмотрении выяснилось бы, что фундамент покоится на древнем известняке и мраморе, что большая его часть, включая как минимум две стены и две угрюмые башни, досталась ему в наследство от крепости крестоносцев, а остальное было достроено несколькими поколениями учёных князей эпохи Возрождения и виртуозов XVIII века. Большое количество мрамора украшало фасад с обильной резьбой; колокольня в итальянском стиле также был отделана мрамором и порфиром. Они въехали через огромные ворота в вымощенный плитами двор и остановились перед мраморной лестницей, ведущей к двум величественным бронзовым дверям, украшенным интимными сценами из жизни греческих богов и богинь, которые сразу же очаровали Папу Шиммельхорна.
Слуги с поклонами впустили их, и Мавронидес провёл гостей в огромный зал с балочными перекрытиями и панелями на стенах. Там несли свою безмолвную вахту доспехи, фамильные портреты, мечи и боевые секиры украшали стены, старинные знамёна висели в ярких контрастных лучах света и тенях, падающих из высоких многостворчатых окон. И там их ждал мейстер Каспар Гансфляйш. Когда они вошли, он словно развернулся к ним всем телом. Он был чрезвычайно длинным и тощим. Кожа его была серой и покрытой волосами, и почему-то казалось, что у него слишком много рук и ног, будто в его родословной не обошлось без тарантула. Его одежда выглядела так, словно её сшил портной-самоучка в захолустном немецком городке во время особенно ужасной войны.
Мавронидес представил их. Мейстер Гансфляйш уставился на них немигающим, злобным взглядом глаз-бусинок. Он очень официально поклонился, затем улыбнулся, и его зубы напомнили Папе Шиммельхорну об опоссуме, с которым его однажды познакомили. Густав-Адольф, припавший к широкому плечу Шиммельхорна, посмотрел на него и с отвращением зарычал. Папа Шиммельхорн шикнул на него и сказал, что нельзя рычать на хорошего человека, который будет с ним работать.
— Это не есть хорошие манеры, — заявил он. — Он не финофат, што так фыглядит. — И добавил, что уверен: они с мейстером Гансфляйшем замечательно проведут время вместе.
Улыбка Гансфляйша исчезла; брови сошлись на переносице. Высоким, сухим, скрипучим голосом он сообщил, что приветствует герра Шиммельхорна, о талантах которого его известила фройляйн фон Гогенхайм. Он выразил надежду, что они сработаются. Мистер Мавронидес сейчас покажет им покои и устроит их поудобнее, а сам он ждёт герра Шиммельхорна в лаборатории сразу после завтрака.
— Дас ис гут, — сказал Папа Шиммельхорн. — Йа тоше хочу приняться за работу. Но, — он рассмеялся, — фсё фремя гофорить «мейстер Гансфляйш»? Мошет, лучше йа буду зфать тебя просто Гасси?
— Я первый среди алхимиков Европы и всего мира! — холодно заявил мейстер Гансфляйш. — Пожалуйста, обращайтесь ко мне по имени и титулу.
— Ладно, — охотно согласился Папа Шиммельхорн. — Но я не протифф, если ты будешь зфать меня Папа.
Его замечание проигнорировали.
— Где вы изучали алхимию? — потребовал ответа его новый коллега.
— Йа не изучал. Йа просто гений, — скромно сообщил ему Папа Шиммельхорн.
Мейстер Гансфляйш издал странный, сухой, ржущий звук, и Густав-Адольф снова зарычал.
Воцарилось долгое холодное молчание. Наконец Гансфляйш произнёс:
— Что ж, посмотрим. Но, — он уставился на Густава-Адольфа, в волнении потирая руки, — этого кота я больше не желаю видеть. Я не могу практиковать герметическое искусство в присутствии кошек. Вы должны держать его в своих покоях, и он не должен оттуда выходить. Вы понимаете?
Папа Шиммельхорн пожал плечами.
— Хорошо, — сказал он, — но йа думаю, што бедный Густав-Адольф не будет счастлифф
Мейстер Гансфляйш развернулся на каблуках и вышел без единого слова. Когда он уходил, Ники издала испуганный писк.
— Смотрите! — прошептала она. — Поглядите на карман его пиджака!
Они посмотрели. Из кармана высунулась голова с маленькими красными блестящими глазками — голова огромной чёрной крысы.
— Готт ин химмель! — ахнул Папа Шиммельхорн. — Што это есть?
— Это, — ответил Мавронидес, — Твитчгиббет, его... его фамильяр. — Он снова сотворил знак против дурного глаза. — Сэр, это не то существо, которое стоит злить.
— Майн готт! Крысы ф дер кармане! Неудифительно, что Густав-Адольф рычит. Йа фам скашу, што не так с мейстером Гасси. Фы только посмотрите на него! Он даше не заметил здесь Эмми унд Ники! Ф нём софсем нет перца. Фозмошно, он за фсю сфою шизнь ни разу не гонялся за милыми кисками. Подумать только! Просто сидит со сфоей крысой унд, мошет, играет сам с собой. — Он печально покачал головой.
— Пожалуйста, не обращайте на него внимания, — извиняющимся тоном произнёс Мавронидес. — Уверяю вас, он очень старался быть вежливым. Как видите, в нём живёт некая горечь — вежливость не в его натуре.
Папа Шиммельхорн снова пожал плечами.
— Ну, ф любом слючае, раз тут ф карманах носят крыс, лутше йа надену на Густава-Адольфа дер ошейник от блох прямо сейчас. — Он выудил из кармана ошейник, и Густав-Адольф благодушно позволил Ники нацепить его на себя через усы.
На самом деле в своём суждении о мейстере Гансфляйше Папа Шиммельхорн проявил к алхимику вопиющую несправедливость. Этот человек был истинным аскетом. Более двадцати лет он посвятил тайным искусствам и наукам — в грубый материалистический век, когда покровителей днём с огнём не сыскать. Бывший раджа скудно содержал его несколько лет, а затем, обнаружив, что никакого прогресса в деле обогащения или восстановления его былого могущества не предвидится, бесцеремонно выдал правительству Индии как самозванца. Его носило по свету; однажды он пал так низко, что готовил афродизиаки для сирийского врача, практиковавшего в Эль-Пасо. Наконец, пять лет назад, он поступил на службу к фройляйн фон Гогенхайм — и немедленно влюбился в неё, безумно и безнадёжно, да так сильно, что в тайне от всех тратил уйму времени на поиски эликсира, который превратил бы его если не в прекрасного принца, то хотя бы в фигуру достаточно мужественную и динамичную, чтобы вызвать её интерес. Затем, после каждой тщетной попытки, он возвращался к своим обычным алхимическим занятиям, отчаянно стремясь к некому поразительному прорыву, к настолько значительному успеху, что мог бы вызвать если не её любовь, то хотя бы благодарность.
Теперь, в уединении своих покоев высоко в южной башне крепости крестоносцев, он поглощал свой одинокий ужин, почти не чувствуя вкуса еды и изредка переговариваясь с Твитчгиббетом, который, припав к скатерти по правую руку от него, с гораздо большим аппетитом грыз кусок мяса.
Твитчгиббет представлял собой один из редких триумфов Каспара; он призвал его после серии тёмных ритуалов, предписанных в средневековом гримуаре, украденном из румынской библиотеки, и заставил служить себе с помощью грозных заклинаний. Уже тогда он понимал, что вызванный им бес не обладает ни высоким рангом, ни великим могуществом — в адской иерархии Твитчгиббет котировался не выше ефрейтора, — но тот оказался полезен. Он не только составлял компанию магистру Гансфляйшу в его самые одинокие и отчаянные минуты, но и служил сторожевым псом сокровищ своего господина, не давал слугам — особенно служанкам — докучать ему и был крайне полезен в мелких магических операциях. А поскольку его разговорные способности в теле крысы были довольно ограниченными, он обычно был ещё и хорошим слушателем.
Покои магистра Гансфляйша отличались почти монашеской строгостью. На голых стенах висели всего две картины: одна с Парацельсом, другая с каким-то безымянным арабским колдуном с пугающими глазами. Там был огромный камин с перегонным кубом внутри; стояли древние тома в переплётах из белой свиной кожи, дублёной квасцами, из телячьей кожи и пергамента, а также один или два (по слухам, когда-то находившихся в библиотеке Елизаветы Батори) в человеческой коже. Книги громоздились на каминной полке, на стульях, в тёмном высоком книжном шкафу. У окна стоял длинный латунный телескоп, через который он время от времени наблюдал за звёздами. В двух железных сундуках хранились самые ценные принадлежности: рукописи, восходящие к Золотому веку алхимии и предшествующим ему Тёмным векам; бронзовый ключ (о краже которого не знала даже фройляйн) от одной из самых страшных дверей на острове и — самое ценное — настоящий гомункул по имени Хамфри, первоначально созданный доктором Джоном Ди во времена правления Елизаветы I и передававшийся из рук одного алхимика в другие на протяжении последующих столетий. По слухам, он был создан по рецепту, разработанному и записанному самим великим Парацельсом{5}, и сосуд, в котором он был заключён, надёжно хранился в большом сундуке. Это был секрет, который магистр Гансфляйш тщательно скрывал от фройляйн фон Гогенхайм, ибо подозревал, что гомункул всё ещё хранит в тайне многое из того, что его не сумели заставить раскрыть: как приготовить универсальный растворитель, как создать философский камень, возможно, даже рецепт вечной молодости — любой из этих секретов (как он тщетно надеялся) мог бы смягчить сердце фройляйн.
Магистр Гансфляйш отодвинул тарелку и уставился на нетронутый бокал вина.
— Что же нам делать, Твитчгиббет? — простонал он, хлопнув обеими ладонями по бледному лбу. — Что мы можем сделать? Принцесса настроена решительно. Она верит, что этот жалкий Шиммельхорн — истинный гений, и… и я боюсь, что она может быть права! Ты же видишь, что этот человек — сама невинность! Он не жаждет власти. Он не стремится к богатству. Он не знает ни ненависти, ни зависти, ни ревности. Поэтому он опасен. К тому же — он вздрогнул, — у него есть кот.
Маленькие глазки Твитчгиббета вспыхнули, как раскалённые угли. Он оскалил жёлтые зубы.
— Да не парься ты, шеф, — пропищал он. — Не бывало ещё кота, которого я не мог бы вывернуть наизнанку. Только скажи слово!
— Нет, нет! Принцесса просто не потерпит этого — по крайней мере, сейчас. — Он принялся в смятении расхаживать взад-вперёд по комнате. — Помни, она сама обладает ужасающей силой! Веками её семья хранила обряды и тайны, которые даже я не осмеливаюсь постичь. Нет, мне следует терпеть нестерпимое. Я должен оказать этому мужичине любую помощь, какая ему потребуется.
— А нельзя просто притвориться? — услужливо предложил Твитчгиббет.
— Не выйдет — она поймёт мгновенно.
— Или, возможно, шеф, ты мог бы обменять меня на кого-нибудь посильнее? Я ж говорил тебе, когда ты меня сцапал: всё, что нужно — это подписать контракт.
Магистр Гансфляйш прекрасно знал, что для получения услуг любого демона более высокого ранга ему придётся продать душу, подобно своему более безрассудному предшественнику Фаусту.
— Никогда больше не говори мне об этом! — рявкнул он. — Эта тема под запретом.
— Ладно, — пискнул Твитчгиббет. — Дело твоё. Валяй, помогай ему во всём, раз приспичило, но продолжай копаться в своих книгах — может, найдёшь какой-нибудь трюк, который его сразит. И ещё, как насчёт того, чтобы достать Хамфри из кладовки и спросить у него? Нет смысла держать гомункула, если ты его не используешь.
Магистр Гансфляйш застонал.
— Хамфри очень стар и немощен. К тому же мне пришлось бы рассказать ему, что происходит, а я боюсь это делать, потому что он меня ненавидит, и единственный способ давления, какой у меня есть — это угроза лишить его питания. Если он подумает, что может погубить меня, даже это может не сработать. Нет, если я и хочу получить помощь от Хамфри, то это должно быть сделано хитро, с помощью уловок. Тут ты можешь мне помочь. Ты должен перестать мучить его, когда охраняешь, даже если это доставляет тебе удовольствие. И иногда ты должен шептать ему, что я желаю ему добра, что… что я испытываю угрызения совести из-за того, как я с ним обращался.
— Ну, может, стоит попробовать, — с сомнением пробормотал Твитчгиббет.
Ещё час или два алхимик продолжал ходить по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы заломить руки или поискать в книгах какой-нибудь обнадёживающий отрывок. Расхаживая, он произносил монолог, обращаясь то к самому себе, то к своему фамильяру, то, умоляюще, к отсутствующей фройляйн. Наконец он решительно остановился и позвонил ей домой в Цюрих.
— Что тебе нужно, Каспар? — требовательно спросила она. — Мавронидес уже сообщил мне, что Шиммельхорн и его друзья благополучно прибыли, а я вообще-то занята.
Каспар Гансфляйш рассыпался в извинениях. Он говорил, что никогда бы не позвонил, если бы знал, что прерывает её; разумеется, ей известно, что её удобство всегда на первом месте в его мыслях; разве он не её преданный слуга? Но… но он чувствовал, что ей следует это знать. Шиммельхорн приехал туда с котом.
— Ну и что с того? — Голос его нанимательницы был ледяным.
— Но… но проводить спагирические операции, когда поблизости присутствуют коты, совершенно немыслимо, о… о чём вы, несомненно, и так прекрасно знаете.
Ответом в трубке была смертельная тишина.
— К-кроме того, — сказал магистр Гансфляйш неубедительно, — у… у меня на них аллергия.
— Не говори глупостей! Ты не будешь обращать внимания на этого кота. Не станешь предпринимать попыток навредить ему. Если потребуется, ты возьмёшь его на колени и будешь с ним играть. И будешь продолжать в том же духе, пока я не приеду, вероятно, через несколько дней. Это ясно?
Прежде чем он успел заявить, что подчинится ей беспрекословно, связь прервалась.
К этому времени солнце уже давно село; взошёл прекрасный полумесяц. Магистр Гансфляйш, пошатываясь, подошёл к окну и уставился на море. На мгновение он замер у своего телескопа; затем он подумал, что созерцание какой-нибудь далёкой туманности или галактики принесёт ему утешение. Каспар наклонился и заглянул в окуляр. Но он не увидел величия небес. Он оставил телескоп направленным на залитый лунным светом пляж, на тёплый, искрящийся, ласковый прибой.
И там, в ярком круге его зрения, поднимаясь из моря подобно отцу Нептуну, был Папа Шиммельхорн в чём мать родила, не считая бороды, мускулов и прочих украшений, которыми его наделила природа. Он обнимал за плечи обеих своих нереид и явно наслаждался жизнью.
Магистр Гансфляйш с хриплым рыданием отвернулся от прибора и в ту ночь, впервые за много лет, выпил мощное снотворное собственного приготовления.
На рассвете Папа Шиммельхорн проснулся чудесно отдохнувшим после тех разнообразных нагрузок, которым предавался накануне. Он довольно потянулся в своей огромной кровати с балдахином. С любовью похлопал по гладкой тёмной головке подруги и приласкал обе половинки розового зада. Его покои, хоть они и находились в другой башне замка, были совсем не такими непривлекательными, как у магистра Гансфляйша: их дорого обставил сибаритствующий предок фройляйн в восемнадцатом веке, наполнив редкой эротикой. Роскошные гобелены и великолепные итальянские зеркала украшали стенные панели; повсюду стояли столы и туалетные столики работы Буля{6} с фантастическими изгибами и инкрустацией; фарфоровые фигурки Каподимонте и Мейсена жеманно улыбались с полок изящных шкафчиков, в которых кое-где имелись потайные отделения — стоило только как следует их поискать. В роскошной современной ванной комнате наличествовало не только обычное оборудование, но и старинная фарфоровая сидячая ванна, украшенная нимфами и сатирами, которую Мавронидес приспособил под кошачий лоток для Густава-Адольфа. Наконец, на почётном месте, куда он поставил его после распаковки своего саквояжа вечером, стоял маленький цветной телевизор, который Папа Шиммельхорн захватил с собой, чтобы убедиться, что сможет продемонстрировать свои часы с кукушкой всем и каждому.
Наслаждаясь солнечным светом, он помог своим спутницам принять душ, с восхищением наблюдая, как они одеваются. Они все вместе съели плотный завтрак, который подали две хихикающие служанки. Затем в дверях появился Мавронидес, чтобы проводить его вниз в лабораторию, где ему предстояло работать вместе с магистром Гансфляйшем.
Поцеловав своих милых кошечек и наказав им хорошенько присматривать за Густавом-Адольфом, он позволил увести себя. Часы с кукушкой озвучивали часы и минуты, пока они шагали по тёмному, увешанному портретами коридору и спускались по винтовой лестнице.
Лаборатория находилась в главной башне, но этажом ниже покоев. Мавронидес молчал, пока не подошёл к огромной дубовой двери, обитой железом. Там он остановился.
— Пожалуйста, не обращайте внимания, если магистр Гансфляйш будет вести себя оскорбительно, — сказал он тихим, напряжённым голосом. — Пошумит и перестанет, только и всего. Скажу вам вот что — фройляйн сама по праву является принцессой. Она знает много древних тайн. Он всегда будет повиноваться ей, поскольку не посмеет поступить иначе. И она дала ему строгие указания. Позже я расскажу вам больше.
— Не беспокойтесь, герр Зорба! — Папа Шиммельхорн весело похлопал его по спине. — Если он не будет фести себя как следует, то фозмошно, йа позфолю Густаву-Адольфу позабафиться с ним. Хо-хо-хо!
Мавронидес трижды резко постучал в дверь. Они подождали. Вскоре послышался звук отодвигаемых засовов и поворачивающегося большого ключа. Дверь медленно и тяжело распахнулась.
За ней стоял магистр Гансфляйш, выглядевший довольно помятым. Вместо своего лучшего костюма теперь он был облачён в испачканную чёрную мантию со странными знаками. Он уставился на посетителя налитыми кровью глазами и ничего не ответил на громогласное приветствие Папы:
— Гутен морген, герр мейстер Гасси! Ты, наферное, не спал фсю ночь? Штош, когда мы немного поработаем фместе, йа обешшаю, у тебя будет ишшо много пороха!
Он отпрянул, когда Папа Шиммельхорн вошёл в комнату, и как только Мавронидес ушёл, поспешил запереть дверь на три засова.
Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга, причём Папа Шиммельхорн печально качал головой. Затем, сделав усилие, алхимик начал свою вводную лекцию.
— Мой долг, герр Шиммельхорн, — заявил он, — п-показать вам всё в этой лаборатории. Вы должны понимать, что она имеет долгую и очень интересную историю...
— Мошет, лучше йа присяду, — сказал Папа Шиммельхорн, отодвигая флакон с мутной зеленоватой жидкостью, чтобы освободить место на старинном столе.
— Если вам угодно, — нахмурился магистр Гансфляйш. — Я постою. Эта лаборатория была основана более трёхсот лет назад прямой предшественницей фройляйн фон Гогенхайм, которая сама была способным алхимиком и тауматургом. По материнской же линии она является прямым потомком Палеологов, представителей династии византийских императоров. Так что с обеих сторон она происходит из алхимиков. Её отец, профессор Ульрих Бомбаст фон Гогенхайм, унаследовал все книги, рукописи и лабораторное оборудование своего знаменитого родственника, о котором даже вы, возможно, слышали.
— Йа, — сказал Папа Шиммельхорн. — Йа слышал. Йа читал его книшки, когда работал на Пенг-Панфлажолета унд китайцефф. Ф его слофах не было никакого смысла.
— Никакого смысла?! — чуть не закричал от возмущения магистр Гансфляйш. — Вы понимаете, кого критикуете? Парацельса, гения, сделавшего тысячи несравненных открытий в алхимии и медицине, первого человека, прописавшего лечение сифилиса ртутью!
Папа Шиммельхорн хихикнул.
— Мошет, мне просто пофезло. Предстафь себе — за фсю жизнь ни разу не поймал! — Он пожал плечами. — Ты долшен быть терпелифым со мной, мейстер Гасси. Когда йа гофорю, что книги Пара-как-его-там не имеют смысла, то имею ф фиду только себя. Ты долшен понимать это так ше хорошо как герр доктор Юнг, который гофорил мне, што йа гений только ф подсознании, а ф дер ай-кью софсем не вумный.
Алхимик с трудом взял себя в руки.
— Что ж, — сказал он. — Я покажу вам всё, с чем мы работаем. И постараюсь объяснить простыми словами. Для начала осмотрите горны...
Папа Шиммельхорн изо всех сил старался слушать внимательно. «В конце концов, — убеждал он себя, — это всё ради Мамы унд шпиля церкви, унд к тому же, пока я тут не работаю, у меня получается отлично проводить время. Так что пусть герр Гасси себе болтает, а пока моё подсознание как-то ищет способ делать золото, я буду думать о своих милых кисках».
Мейстер Гансфляйш расхаживал перед ним взад-вперёд; его волосатые руки так и мелькали, словно жвала насекомого, когда он указывал на горны и тигли, мехи, щипцы и клещи, объяснял назначение слитков неизвестных металлов, огромных стеклянных колб и бутылей с таинственными и, по-видимому, сильнодействующими жидкостями, а также банок с редкими и пахучими мазями; когда разъяснял смысл каббалистических символов, выгравированных на бронзовых ступках и пестиках, оглашал названия и содержание фолиантов и тетрадей, унаследованных от Парацельса и его преемников, и наконец — хоть и с явным неодобрением и неохотой — когда демонстрировал разнообразные современные приспособления, добавленные фройляйн, начиная от неонового освещения под потолком и заканчивая тем, что Папа Шиммельхорн, припомнив свои времена работы дворником в Институте высшей физики, определил как электронный микроскоп.
Лекция продолжалась всё утро, прерываясь лишь изредка, когда Папа Шиммельхорн не мог удержаться, чтобы осведомиться у своих часов с кукушкой, сколько сейчас времени. В такие моменты Твитчгиббет неизменно высовывал свою уродливую чёрную голову из кармана мантии, оскаливал зубы и гневно таращился на нарушителя тишины — на что Папа Шиммельхорн всякий раз отвечал тем, что старался сделаться похожим на Густава-Адольфа и корчил свирепые рожи за спиной мастера Гансфляйша.
В полдень Мавронидес снова постучал в дверь, чтобы пригласить их на обед, и Папа Шиммельхорн с благодарностью вернулся в свои покои для двух часов заслуженного отдыха и развлечений, которыми воспользовался по полной программе. Затем он провёл в лаборатории остаток дня, стоически перенося в ней всё то, что было описано выше, при этом обращая как можно меньше внимания на своего наставника, развлекаясь своими часами и тайком поддразнивая Твитчгиббета. Время от времени он задавал вопросы, которые подсказывало ему подсознание: некоторые из них мастер Гансфляйш игнорировал, на другие отвечал свысока, используя самые простые слова, а один или два, казалось, ввергли его в кратковременный шок, будто Папа Шиммельхорн своим любопытством нарушил высшую алхимическую тайну.
К концу рабочего дня алхимик был совершенно измотан. Когда Папа Шиммельхорн поблагодарил его, заверив, что сам он получил массу удовольствия и с нетерпением ждёт завтрашнего сеанса, тот сухо ответил, что насчёт завтра он совсем не уверен. Попытки объяснить что-то человеку, абсолютно неспособному к пониманию, слишком его утомили, у него болит голова и к тому же сейчас он проводит несколько критически важных экспериментов...
Папа Шиммельхорн велел ему не беспокоиться. Подмигнув, он сказал, что у него и самого есть планы на парочку маленьких экспериментов, над которыми он хочет поработать со своими милыми кисками.
— Мошет быть, — с надеждой предложил он, — если мы станем работать через день, этого будет достаточно?
Мейстер Гансфляйш поспешно выпроводил его за дверь, где ждал Мавронидес, торопливо задвинул за ним засов и рухнул на верстак. Несколько минут он просто сидел, тяжело дыша, затем налил себе изрядную порцию какого-то жуткого варева из мензурки, хранившейся в запертом шкафчике. Глаза его закатились, он содрогнулся и расправил узкие плечи, на одно из которых взобрался Твитчгиббет.
— Я величайший алхимик Европы или нет? — риторически вопросил он. — Ну! Человек я или мышь?
— Хороший вопрос, босс, — пропищал Твитчгиббет, скрежеща зубами. — Но вы только послушайте, что этот старый мерзавец со мной вытворял.
— Да что он мог тебе сделать?
— Он корчил мне кошачьи рожи каждый раз, как вы отворачивались! Босс, разве мало того, что мы чуем запах его проклятого кота по всему этому дурацкому замку? Неужели мы должны смириться с тем, что он обращается со мной как с какой-то обычной крысой? Вот именно — человек вы или мышь?
— А ну, брысь в карман! — прикрикнул хозяин.
— Но, босс...
— Не спорь! Я сделаю всё, что в моих силах.
Он встал, налил себе из мензурки ещё одну порцию для храбрости, затем вышел из лаборатории по потайной лестнице и медленно поднялся в свои комнаты. Вскоре он набрался духу, чтобы сделать ещё один звонок в Цюрих и доложить о событиях дня своей нанимательнице.
Хотя она его не перебивала, он чувствовал, как во время их разговора температура в трубке стремительно падает. Тем не менее в конце концов он заявил, что, по его мнению (а оно, как ей известно, является экспертным), Папа Шиммельхорн — это угроза не только для него самого, но и для искусства и науки алхимии, для её проекта, её замка, её слуг, репутации её семьи и всего, что ей дорого. Более того, он ленив — теперь он хочет работать только через день. Он убеждал её и даже умолял немедленно отправить старика обратно в Соединённые Штаты.
— Это всё? — осведомилась фройляйн. Он признал, что всё. — В таком случае, — произнесла она голосом, живо вызвавшим в памяти образ готовящейся к броску кобры, — ты продолжишь делать ровно то, что тебе было сказано, мой маленький Каспар. Если Шиммельхорн не желает работать каждый день, ты будешь работать с ним тогда, когда он захочет. Он скажет тебе, что хочет знать, а ты его научишь. И будешь с ним очень любезен. Слушай внимательно. Если, вернувшись на Малый Палеон, я узнаю, что ты не повиновался мне в точности, то прикажу запереть тебя в Лабиринте, тебя и эту твою противную крысу, и оставить там. Вы оба знаете, что это будет означать. Не смей больше меня беспокоить!
В трубке раздался решительный щелчок, но он ещё какое-то время просто сидел, глядя на телефон.
— Твитчгиббет, — прошептал он, — ответ на наш вопрос получен. Там, где дело касается её, я — мышь.
— Я тоже, — пискнул в ответ Твитчгиббет. — Но послушай, босс, а нельзя ли мне связаться с кем-нибудь из, ну, вышестоящих ребят там, внизу? Среди них полно таких, кто мог бы разобраться даже с тем, что у неё в этом Лабиринте.
Мейстер Гансфляйш не ответил. Он положил трубку. Затем снова спустился по потайной лестнице, прихватил с собой мензурку и провёл следующие несколько часов, допивая её содержимое. Его отчаяние не рассеялось, но отступило на задний план сознания; и Твитчгиббет, прислушиваясь к нему, с удовлетворением отметил, что страх, гнев и обида начинают порождать мрачные планы и отчаянные замыслы.
За весь вечер алхимик ни разу не прильнул к своему латунному телескопу — и, пожалуй, к лучшему, ибо если бы он сделал это, то вполне мог бы стать свидетелем интересного эксперимента, который Папа Шиммельхорн и Ники проводили за залитым лунным светом холмиком на пляже, в то время как Эмми лениво обмахивала их старинным французским веером из расписного шёлка и резной кости, позаимствованным по этому случаю из коллекции сибаритствовавшего предка фройляйн.