Тщательно составленное письмо доктора Румплера дошло до Нью-Хейвена две недели спустя. Стоял погожий апрельский вечер, и Папа Шиммельхорн невинно коротал время в своей подвальной мастерской. Он обсуждал новый проект со своим старым полосатым котом Густавом-Адольфом, который подозрительно наблюдал за хозяином с огромного телевизора. Папа выглядел щегольски: очень тесные синие джинсы, такая же облегающая куртка с медными пуговицами (выгодно подчёркивающая мощные мышцы плеч), огромная белая борода и ярко-зелёная спортивная рубашка, украшенная алыми какаду.
Он был доволен собой. Среди обычного хлама на верстаке лежала вскрытая коробка с надписью «Набор юного электронщика» (от 9 до 12 лет), которую он успешно каннибализировал на запчасти. В руках он держал японские цифровые часы, над которыми только что закончил колдовать.
— Aх! Только посмотри, Густав-Адольф! — гордо воскликнул он. — Только предстафь! Неделю назад йа ничего не знал про эти микро-как-их-там-емы унд маленькие электронные чипсы, а теперь йа сделал то, чего не делал никто. Это прафда, Густав-Адольф. Йа гений!
В этот момент одни из многочисленных часов с кукушкой на стене над верстаком зашипели, дверцы распахнулись, и птичка прокуковала половину пятого. Густав-Адольф, который презирал любых птиц, если они не были тёплыми и съедобными, недовольно проворчал: «Мурр-р-а!».
— Не фолнуйся, теперь у нас есть кой-што получше! — Папа продемонстрировал часы. Прямо под дисплеем находился маленький прямоугольник, которого не было, когда они сошли с заводского конвейера. — Гляди!
Он нажал кнопку. Под дисплеем засветился крошечный прямоугольник, и на нём появилась миниатюрная, ослепительно яркая кукушка. Она открыла клюв и мелодично пропела: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» А затем ещё дважды.
— Йа! Четыре раза — по часу, унд тфа раза — тфе четферти. Перфые ф мире наручные часы с кукушкой! Но ты ишшо ничего не фидел.
Он подошёл к телевизору и включил его. Добродушная молодая домохозяйка в рекламе восторженно демонстрировала своим восхищённым детям суперсредство для чистки унитазов.
Папа отступил на шаг, нажал вторую кнопку на часах — и в тот же миг семья из рекламы исчезла, а на экране во весь рост появилась его кукушка в полном цвете и деталях. Её пение заполнило комнату.
— Ку-ку! — пропела она четыре раза, потом ещё два и ещё раз после этого.
— Ха! — торжествующе воскликнул их изобретатель. — Дер часы, дер четферти унд даше дер минуты! Это как прекрасный шфейцарский репетир от Одемар Пиге или Патек Филипп, только лутше. Послюшай, Густав-Адольф, это феликое достишение — как фысадка этого… как там его… на Луну! Ты ишшо не фстречал малютку Клотильду из дер юфелирной лафки, маленькую Тильду Блатник... ах, такая хорошенькая кошечка, с такой фот милой кругленькой попкой — он сложил свои огромные ладони чашечкой — унд рышими фолосами... йа думаю, фезде рышими! — Он испустил тяжёлый, тоскливый вздох. — Это ошень плохо, что послезафтра Мама унд йа летим в Шфейцарию на эту сфадьбу. Но, мошет быть, фремя ишшо есть. Когда Тильда увидит эти часы с кукушкой — там даше нет категории Х! — йа тебе гофорю, она...
Он как раз собирался поведать Густаву-Адольфу, как после тщетных попыток применить все возможные любовные техники, магия часов с кукушкой наконец позволит ему сокрушить девичью скромность фройляйн Блатник, но в этот момент наверху раздался звонок в дверь.
Мама Шиммельхорн, как он знал, была на собрании женского благотворительного общества при церкви пастора Хундхаммера.
— Наферное, это просто муниты{1}, — проворчал он. — Но нам надо пойти унд посмотреть.
Он наклонился, чтобы Густав-Адольф запрыгнул ему на плечо, и они вместе направились к входной двери.
Это был почтальон — здоровенный, лохматый юнец с крошечными глазками, всем своим видом демонстрирующий абсолютное изнеможение.
— Вам письмо, папаша, — пробурчал он.
— А пошему бы не бросить его ф шшель? — спросил Папа Шиммельхорн. — Мошет, ты слишком устал, нихт вар? Йуноша, сколько раз йа долшен тебе пофторять? У тебя никогда не будет пороху, если ты не будешь бегать за хорошенькими кошечками! Хо-хо-хо!
Почтальон лишь печально посмотрел на него.
— Оно заказное. Нужно расписаться на бумажке.
Густав-Адольф свирепо посмотрел на него и зашипел, а Папа Шиммельхорн, нахмурившись, подписал квитанцию и взял конверт. Он взглянул на него и увидел, что письмо с его родины.
— Дер банк Румплера, — пробормотал он, глядя, как почтальон побрёл прочь по улице. — Это имя йа слышал. Но почему? Мошет быть, йа долшен денег кому-то ф Шфейцарии?
Затем ему пришла в голову более приятная мысль: возможно, какая-нибудь соотечественница, храня нежные воспоминания о прошлом, упомянула его в своём завещании.
Он вернулся в дом, сел в гостиной под двумя родовыми портретами (его самого и Мамы Шиммельхорн в парадных китайских одеждах, полученных во время его межпространственного путешествия для Пенг-Плантагенета и вскрыл письмо перочинным ножом.
Письмо было весьма почтительно и сердечно подписано доктором Готфридом Румплером, президентом «Г. Румплер и К°».
Дорогой герр Шиммельхорн (прочёл он). Некоторое время назад ваш необычайный научный гений и достижения, которыми, мой дорогой сэр, по праву гордится каждый истинный швейцарец, привлекли наше внимание.
Поскольку мы, сотрудники "Г. Румплер и К°", готовимся к осуществлению чрезвычайно смелого и инновационного исследовательского проекта, для которого ваши таланты казались почти чудесным образом подходящими, мы позволили себе уточнить полученные нами благоприятные отзывы. Излишне говорить, что наши ожидания оправдались с лихвой.
Как вы, несомненно, знаете, банк Румплера является самым солидным из всех частных банковских учреждений Швейцарии, и для нас было бы честью и удовольствием, если бы вы согласились присоединиться к нашей захватывающей и амбициозной программе. Вы получите должность главного исполнительного директора и администратора отдела исследований. Вам будет предоставлено всё необходимое: идиллическое место для работы, любые книги и инструменты, самые способные технические помощники, а также дружелюбный и во всех отношениях привлекательный персонал.
Поскольку проект носит чрезвычайно важный и секретный характер, а ресурсы, необходимые для его реализации, как правило, труднодоступны, вам необходимо будет работать за границей, хотя и не на европейском континенте, и я прошу вас никому об этом не сообщать (кроме, разумеется, вашей жены). Мы можем тактично договориться о вашем отпуске на фабрике часов с кукушкой Людезинга, где вы являетесь весьма ценным сотрудником.
Уверяю вас, мы будем щедры. После вашего согласия аванс в размере 75 000 швейцарских франков будет выплачен на ваш номерной счёт в нашем банке, и эта сумма останется вашей независимо от того, добьётесь ли вы успеха или потерпите неудачу. Затем, когда вы добьётесь успеха — в чём я лично уверен — сумма как минимум в один миллион швейцарских франков, а возможно, и гораздо больше, станет вашей.
Кроме того, вы получите удовлетворение от оказания выдающейся услуги стране вашего рождения и вашим соотечественникам.
Примите уверения, дорогой сэр, в нашем высочайшем личном и профессиональном уважении. Искренне надеемся на скорейшее начало нашего сотрудничества.
Папа Шиммельхорн, нахмурившись, прочитал его один раз, перечитал во второй, и наконец презрительно хлопнул по бумаге.
— Што за чушь! — воскликнул он. — Сумасшедшие банкиры, они фезде одинакофы, даше шфейцарские — бизнес, бизнес, бизнес, деньги, деньги, деньги унд глюпые титулы — глафный феликий исполнительный администратор! Ба! Гофорю тебе, Густав-Адольф, мне это не нушно. У меня есть хорошая работа у Хайнриха Людезинга. У меня есть мой милый «Стэнли Стимер» с антиграфитацией от китайцефф. Унд теперь у меня есть прелестные часы с кукушкой, унд даше с телефизором — унд скоро, о-хо-хо-хо! — чюдесная малютка Клотильда!
— Мррр-яу! — выразительно согласился Густав-Адольф, что на кошачьем означало: «Так их, приятель!».
Папа Шиммельхорн почесал ему за ушами. Он скомкал письмо герра доктора Румплера и бросил его вместе с конвертом в корзину для мусора под маленьким письменным столом Мамы Шиммельхорн.
— А теперь, — сказал он, — мы ишшо немного поработаем с часами, прешде чем назначим сфидание крошке Тильде.
Вернувшись в мастерскую, он, посмеиваясь, ещё несколько раз проверил часы с кукушкой, и каждый раз они казались ему ещё более совершенными, чем прежде. Затем звонок телефона снова вызвал его наверх.
— Йа? — ответил он.
— Ты чертовски прав, йо! — Это был его сосед с юга, отставной полицейский. — Шиммельхорн, какого дьявола ты мешаешь мне смотреть бейсбол своей проклятой кукушкой? Ты что, получил лицензию от общества Одюбона{2} или что-то в этом роде? Она на всех каналах — и не вздумай отрицать — я знаю, что это ты!
Искренне изумлённый, Папа Шиммельхорн пробормотал извинения: ему ошень шаль, он фнесёт настроечки...
Сосед повесил трубку, невнятно ворча, и тут же телефон зазвонил снова. На сей раз это была соседка с севера, толстая миссис Клаузевиц, которая недолюбливала Папу и была закадычной подругой его жены по чаепитиям. Она тоже была возмущена: никому не должно быть позволено прерывать её любимый сериал про врачей и медсестёр прямо на середине напряжённой сцены у операционного стола, особенно кукушками, и она позаботится о том, чтобы Мама Шиммельхорн узнала об этом всё, и...
Папа Шиммельхорн слушал её, не перебивая, не желая усугублять ситуацию. Он даже не осознавал, что Мама Шиммельхорн вернулась домой, пока не услышал её властные шаги у входной двери.
Он быстро попрощался с миссис Клаузевиц и воскликнул: «Как мило! Мама, ты уше дома!» пытаясь изобразить радость, что у него не очень-то получалось.
Она зловеще промолчала. Папа поднял глаза. Высокая и суровая в своей чёрной шляпе и строгом чёрном платье, сжимая в руках жёсткий чёрный зонт, она смотрела на него, как Торквемада в юбке на особо сочного еретика. Он попытался снова, со слабой улыбкой:
— Ты... ты пришла рано, йа?
— Ф гостиную! — скомандовала она, взмахнув зонтиком. Он нехотя подчинился, Густав-Адольф последовал за ним. — Унд сядь!
Папа сел. Она тоже. Густав-Адольф тут же покинул его и, мурлыча, прыгнул к ней на колени,.
— Так! — прошипела она. — Теперь ты расскашешь мне фсё про эту мисс Клотильду!
Папа Шиммельхорн заёрзал, ухмыльнулся и попытался притвориться, что не понимает.
— Не фри! Грязный старик! Её папа, герр Блатник, рассказал католическому сфященнику, тот рассказал дер раффину, тот своей шене, а та — миссис Хундхаммер ф дер магазине. Ах, тебе долшно быть стыдно! Ф фосемьдесят с лишним лет...
Мама принялась вспоминать длинную историю его измен, упоминая лишь самые яркие моменты, вроде голых танцовщиц на выставке в Сан-Франциско в 1915 году, венского женского струнного квартета и дюжины других случаев. Она фыркнула.
— Мошет быть, на Бетельгусе йа софершила большую ошибку — надо было отдать тебя дер фетеринару! Шшёлк! — Она сделала соответствующий жест. — Как мы мошем ехать ф Шфейцарию на дер сфадьбу моей собстфенной фнучатой племянницы, Минны Швегельхаймер с таким хорошим молодым челофеком, у которого фся дер семья сфязана с церкофью? С таким старым козлом мне будет стыдно!
Папа Шиммельхорн понуро опустил голову.
— Мошет... мошет, мне лучше остаться здесь, в Нью-Хафене, унд присматрифать за Густавом-Адольфом? — нерешительно предложил он.
— Ха! — воскликнула она. — Штоб не спать по ночам, бегать за хорошенькими кошечками и пристафать к бедной фройляйн Блатник? Никогда! — Её глаза сузились. — Не беспокойся, на сей раз йа придумаю, как это испрафить.
И тут её взгляд упал на корзину для мусора.
— Что это? Письмо с шфейцарскими марками? Одна из твоих голых женшшин пишет тебе?
Он вяло пробормотал, что это просто реклама.
Мама посмотрела на него с презрением. Ручкой зонта она подтянула корзину к себе, достала конверт и уставилась на него.
— Дер банк Румплера! — воскликнула она с благоговением. Затем извлекла письмо, разгладила его и прочитала — сначала про себя, а потом вслух.
Жестоко улыбаясь, она посмотрела на него.
— Так значит, это просто реклама? Штош, на этот раз, гений, ты сам себя перехитрил. Это объяфление о найме, унд теперь у тебя есть дер работа! К телефону, думкопф. Мы зфоним герру доктору Румплеру прямо сейчас.
— Но Мама! — жалобно запротестовал Папа Шиммельхорн. — У меня уше есть хорошая работа у Хайнриха, унд у нас достаточно денег, унд у меня есть изобретения, над которыми йа работаю, унд...
— Заткнись! — приказала она с огнём в глазах. — Мошет быть, у тебя унд достаточно денег, но у нас — нет. Фесь день дамский софет гофорил о том, как нам собрать средстфа на нофый дер шпиль для дер церкфи. Сначала пастор Хундхаммер произнёс речь унд рассказал, что на фсех других церкфях, кроме мошет быть синагоги, есть прекрасные шпили, унд застафил нас фсех устыдиться. Так что ты будешь работать на знаменитый дер банк Румплера унд делать что-то полезное фместо машин фремени, унд мы смошем построить шпиль фыше чем у пресфитерианцев или методистов. Фсё решено. — Она угрожающе наставила на него острый конец зонта. — К дер телефону, иначе я фоткну эту дер парасолю тебе ф дер рёбра! Мы позфоним за их счёт. Йа буду слюшать по другой дер линии, так што никаких фокусофф.
Папа Шиммельхорн, зажатый в тиски с одной стороны скандалом с крошкой Клотильдой, а с другой — вполне реальной угрозой зонтика, заёрзал, испустил глубокий вздох и направился к телефону в прихожей. Его супруга, свирепо глядя на него и сопровождаемая преданным Густавом-Адольфом, отправилась снимать трубку в своей швейной комнате. Минутный порыв обмануть её, притворившись, что в Цюрихе уже слишком поздно, был мгновенно пресечён предупреждением Мамы о том, что в письме доктора Румплера был указан и его домашний телефон, а не только рабочий.
Папа Шиммельхорн вызвал международного оператора. Он сделал звонок за счёт абонента, слушая одобряющее бормотание жены. Телефон в Цюрихе звонил и звонил, наконец разбудив доктора Румплера от крепкого сна рядом с его petite amie. Когда оператор упомянул Папу Шиммельхорна, тот мгновенно проснулся, шикнул на свою подружку и принял звонок так сердечно, как принял бы его от любого процветающего нефтяного шейха из бывшего Договорного Омана{3}. Он был в восторге от звонка герра Шиммельхорна. Нет, конечно же, никогда не бывает поздно; он просто обсуждал с другом высокие финансовые дела.
Папа Шиммельхорн покорно сообщил ему, что принимает его щедрое предложение и приложит все усилия, чтобы угодить новому работодателю. И каков же, спросил он, будет характер его задания?
Доктор Румплер сообщил ему, что острая необходимость соблюдения секретности исключает любое обсуждение до того как Папа приступит к исполнению своих обязанностей, но может вновь твёрдо пообещать, что в отношении условий работы и помощников у него будет всё, что только может потребоваться.
— Абсолютно всё! — хихикнул он.
В этот момент Мама Шиммельхорн кашлянула. Это был довольно резкий, скрежещущий кашель, исполненный угрозы, и её муж поспешил объясниться. Это просто Мама, которая так много слышала о знаменитом банке Румплера и герре докторе и хотела бы познакомиться с ним хотя бы по телефону.
Доктору Румплеру, конечно, докладывали о Маме Шиммельхорн, и он растерялся лишь на мгновение. Он поздравил её с тем, что у неё такой выдающийся муж-гений, проигнорировал её приглушённое «Ах, этот старый козёл!» и принялся разливаться соловьём насчёт высокого качества технической помощи и исследовательского оборудования, предоставляемых за такие огромные деньги. Доктор вздохнул. Как жаль, сказал он, что из-за нагрузки на работе совсем не останется времени для развлечений, но он позаботится о том, чтобы Папа Шиммельхорн как можно больше отдыхал и правильно питался.
Мама Шиммельхорн была смягчена. Она спросила, как долго Папа может отсутствовать, и ей ответили, что это непредсказуемо, но, судя по его прошлым успехам, это наверняка займёт не более нескольких недель. И когда же герр доктор планирует принять нового работника?
— Мой личный самолёт заберёт его послезавтра, как можно раньше. Вас это устраивает, фрау Шиммельхорн?
Она ответила, что это её вполне устраивает, так как это именно та дата, на которую запланирован её собственный отъезд на свадьбу Минны Швегельхаймер и, увидев шанс не только сэкономить немного долларов, но и продолжить надзор за мужем ещё какое-то время, сообщила, что, возможно, могла бы полететь вместе с ним.
Доктор Румплер колебался, но лишь мгновение. Её благосклонность, несомненно, стоила того, чтобы сделать крюк до Швейцарии. Папа Шиммельхорн застонал, но согласился. Когда всё было улажено, они завершили разговор, обменявшись многочисленными заверениями во взаимном почтении.
— Хорошо! — триумфально воскликнула Мама Шиммельхорн, возвращаясь в гостиную. — На этот раз йа уезшаю унд не беспокоюсь о голых девицах! У такого феликого шфейцарского банкира, как этот дер почтенный герр доктор, нет фремени на глюпости — только дела.
Она добродушно усмехнулась и села. Густав-Адольф с утробным «Мрр-яу!» запрыгнул к ней на колени. Она погладила его.
— Ты хороший кот, Густав-Адольф, — доверительно сообщила она ему. — Трудишься фесь день унд даше ночью, лофишь мышей, не то что некоторые наши знакомые... — Она вдруг выпрямилась. — Доннерветтер! Чуть не забыла! У меня для тебя есть подарок, чудесный подарок от миссис Лаубеншнайдер.
Мама пошарила в своём чёрном ридикюле, расшитом бисером.
— Она из этих, как их назыфают, пенсильфанских немцефф, унд знает фсё про федьм унд заклятия, а теперь смастерила моему Густаву-Адольфу отличный ошейник от блох.
— Ошейник? — фыркнул Папа Шиммельхорн. — Для Густава-Адольфа? Никогда! Он не станет его носить.
— Глюпости! — Она вытащила ошейник. Казалось, он был сплетён из разноцветных шёлковых нитей, конского волоса и тончайшей серебряной проволоки; в узор были искусно вплетены не менее дюжины колдовских знаков. — Фидишь, Густав-Адольф, сколько маленьких знакофф миссис Лаубеншнайдер сюда поместила? Они отпугифают фсяких призракофф унд чертей, а не только блох.
Она заманчиво подержала его перед Густавом-Адольфом. Тот обнюхал вещь — сначала подозрительно, затем с нарастающим интересом. Внезапно, с громким «Мрр-ау!», он сам просунул в него свою огромную морду и остался сидеть, громко мурлыча, пока Мама заканчивала возиться с застёжкой.
— Фидишь, как он горд? — проворковала она. — Он знает, щто это медаль за усердную работу унд лофлю фсех мышей.
С сожалением, но весьма благоразумно, Папа Шиммельхорн отложил свои планы по соблазнению мисс Блатник и решил приберечь свои часы с кукушкой для более благоприятного случая. Весь следующий день он провёл, готовясь к путешествию и выслушивая отточенные нравоучения Мамы Шиммельхорн о грязных стариках, которые упорно гоняются за неизменно голыми женщинами, когда им следовало бы думать о том, как попасть в рай после смерти.
Она сменила тему лишь дважды: сначала чтобы отчитать его за кражу «Набора юного электронщика» (для детей 9-12 лет), который должен был стать подарком на день рождения их малолетнему родственнику Вилли Фледермаусу, а затем чтобы доказать, как глупо с его стороны даже думать о том, чтобы брать с собой Густава-Адольфа. Она заявила, что кот должен остаться дома, ловить мышей и кормиться у миссис Клаузевиц. Впрочем, сама миссис Клаузевиц эффектно пресекла эту идею, позвонив и обвинив Папу Шиммельхорна в том, что он подсылает кукушек, чтобы портить её телепередачи. Когда же Мама Шиммельхорн притворилась, что ничего не понимает, та истерически закричала, что это она его подговорила.
В итоге Папа Шиммельхорн засунул в багаж трёх свежих игрушек-мышей с кошачьей мятой и спрятал ошейник от блох и порчи в карман куртки. Его супруга тем временем уложила кошачий лоток и большой мешок наполнителя в огромную сетчатую сумку, объяснив, что это для Густава-Адольфа в самолёте. Рано утром на следующий день элегантный реактивный «де Хэвиленд» забрал всю троицу в аэропорту и, несмотря на ругань и ворчание Густава-Адольфа, немедленно взлетел. Папа Шиммельхорн путешествовал по британскому паспорту, который когда-то выхлопотали для него Пенг-Плантагенет.
Вскоре Густав-Адольф уютно устроился в роскошном мягком кресле самолёта и самозабвенно принялся терзать одну из мышек с мятой, катаясь на ней и издавая вопли кошачьего экстаза. Мама Шиммельхорн порылась в саквояже, достала какое-то фиолетовое вязание и позволила стуку спиц расставлять знаки препинания в её бесконечных морализаторских рассуждениях.
Что касается её супруга, то ему удалось скрыть разочарование от того, что вместо двух-трёх хорошеньких стюардесс-кошечек на борту оказался лишь пухлый, румяный и крайне манерный стюард. Какое-то время он утешал себя тем, что разглядывал облака и вспоминал более приятные путешествия — например, полёт в Гонконг, где его так искусно развлекали прелестные и изобретательные мисс Киттикул и Мактавиш. Время от времени он вздыхал. Затем, забывшись, попытался развлечься, проверяя свои часы с кукушкой, пока не понял, что супруга перестала вязать.
— Фот значит как! — Пронзив его ледяным взглядом, она угрожающе постучала по ручке зонтика. — Значит, бедная миссис Клаузевиц, мошет, и не сумасшедшая фофсе? Ах, ну погоди...
В этот момент вышел второй пилот и пожаловался, что какой-то электронный прибор создаёт помехи для навигационных приборов.
Последовало долгое гробовое молчание. Стюард подал ланч. Время тянулось. Стюард подал полдник. Время шло ещё неохотнее. Густав-Адольф с презрительным видом воспользовался лотком, разбросав наполнитель по дорогому ковровому покрытию.
Стюард подал ужин, и Мама Шиммельхорн открыла пакет со свежей печенью, которую прихватила для кота. Она ела свой обед сурово; Папа Шиммельхорн свой — удручённо; Густав-Адольф сожрал печень и заорал, требуя добавки. Стюард начал убирать посуду.
Затем по внутренней связи раздался голос пилота, сообщивший на французском, что через десять минут они совершат посадку в Люцерне.
— Люцерн! — воскликнула Мама Шиммельхорн. — Это потому, что Минна шифёт так близко. Это устроил дер добрый герр доктор, который яфляется дшентльменом, ф отличие от тебя.
Она засуетилась, собирая вещи и читая мужу лекцию о том, что он должен беспрекословно выполнять всё, что скажет герр доктор.
— Ха! — добавила она напоследок. — Будь он ф сфоём уме, то запирал бы тебя ф подфал на ночь!
Стюард помог им с ремнями безопасности; самолёт коснулся земли; дверь открылась, выдвинулся трап. Почти сразу на борт поднялся чрезвычайно педантичный человечек в очках, аккуратный, как тайная бухгалтерская книга швейцарского банкира. Он представился как герр Грундтли, поклонился Маме Шиммельхорн (что произвело на неё неизгладимое впечатление) и объявил, что лимузин уже стоит на взлётной полосе и отвезёт её прямо к дому мисс Минны Швегельхаймер. Затем он настоял на том, чтобы помочь ей с сумками и коробками.
Папа Шиммельхорн скорбно наблюдал за тем, как жена бросила на него прощальный предостерегающий взгляд, поцеловала Густава-Адольфа и исчезла вместе с герром Грундтли за дверью. Следом за ними вышел стюард. Он видел, как она села в роскошный лимузин. Папа смотрел ему вслед, пока машина не скрылась из виду.
— И што теперь? — уныло произнёс он. — Густав-Адольф, мошет, она унд прафа. Мошет, герр Грундтли унд прафда запрёт нас ф подфале на ночь.
При этой мысли слёзы увлажнили его ярко-голубые глаза. Он всё ещё жалел себя, когда герр Грундтли появился снова, вежливо откашлявшись.
Папа Шиммельхорн поднял взгляд. Он вздрогнул. Его рот открылся. Герр Грундтли внезапно стал выглядеть гораздо более человечным, чем раньше. Кроме того, он был не один.
Позади него стояли две самые прелестные кошечки, каких только видел Папа Шиммельхорн.
Герр Грундтли с гордостью представил их: Эмми Хоогендейк из Амстердама и Ники Араманлис родом из Стамбула. Мисс Хоогендейк была очаровательно округлой и румяной, а мисс Араманлис — высокой, темноволосой и весьма пышной.
Жизненные соки Папы Шиммельхорна мгновенно взбурлили. Его густые брови подпрыгнули, усы затрепетали. Все страхи испарились. Он вскочил на ноги и, убедившись, что его модные джинсы выгодно подчёркивают мускулатуру, отвесил дамам галантный поклон.
Милые кошечки изумлённо уставились на него, и он поспешил их успокоить.
— А-а! — вскричал он. — Йа прочитал фаши мысли! Фы, наферное, ошидали уфидеть просто бедного старика без пороха в пороховницах? Хо-хо-хо! — Из кармана куртки он вытащил две шоколадки, ставшие слегка гибкими от тепла его эмоций, и протянул им. — Эмми и Ники, йа покашу фам, как можно фесело профодить фремя, софсем не так, как фы ошидали!
Слегка ошеломлённые, Эмми и Ники взяли шоколад, который он услужливо развернул для них. Они принялись грызть его маленькими острыми белыми зубками. Папа Шиммельхорн обнял их обоих за талии.
— Наш работодатель, — вполголоса сказал ему герр Грундтли, — распорядился, чтобы они были здесь. Он хочет, чтобы ваше путешествие оказалось как можно более приятным и, э-э, расслабляющим.
Затем он снова покинул самолёт.
Через пять минут милые кошечки уже прижимались к Папе Шиммельхорну, перебирали тонкими пальчиками его бороду, сидели у него на коленях, ласкали Густава-Адольфа и всячески старались выполнить обещание герра Грундтли. Папа развлекал их, демонстрируя часы с кукушкой и давая пощупать свои играющие мускулы. Он даже не заметил возвращения герра Грундтли, на этот раз в сопровождении Готфрида Румплера, который приехал на неприметном «фиате».
Герр Грундтли кашлянул, отчего девушки тут же вскочили на ноги и, почтительно улыбаясь, поспешили в заднюю кабину.
— Не беспокойтесь, — заявил он, увидев разочарование Папы Шиммельхорна. — Они вернутся, как только герр доктор Румплер — он поклонился своему нанимателю — введёт вас в курс предстоящей задачи.
Папа Шиммельхорн встал. Он посмотрел на внушительную фигуру Румплера. Сияя от удовольствия, он заявил, что никогда не осознавал, как глубоко заблуждался, считая всех банкиров сухарями, которые думают только о плюсах, минусах и о том, кто кому должен. Теперь он видит, что герр доктор, как и он сам, полон жизни и понимает, что именно не даёт мужчине стареть, несмотря на годы. Он жестом указал на заднюю кабину и подмигнул.
Доктор Румплер подмигнул в ответ.
— Герр Шиммельхорн, — усмехнулся он, — в швейцарском банковском деле всё не так просто, как кажется на первый взгляд.
Герр Грундтли усадил их и удалился к Эмми и Ники, оставив мужчин наедине.
Выразив восторг по поводу того, что у них есть такой гений для решения их проблемы, и ещё раз взяв с него клятву о полной секретности, доктор Румплер заговорщицки понизил голос и сообщил, в чём будет заключаться его задача.
— Мы хотим, чтобы вы выяснили, как превратить свинец в золото, — объявил он. — Вот и всё.
Папа Шиммельхорн громко рассмеялся. Возможно, сказал он, это будет не так уж и трудно. Пожалуй, даже легче, чем путешествия во времени или антигравитация. Подсознание в его голове уже начало многообещающе шевелиться. Что за славная забава выйдет, подумать только! Все эти свинцовые трубы, рыболовные грузила и все пули в ружьях! Он ласково хлопнул Готфрида Румплера по колену, и герр доктор ответил ему смешком, правда, довольно натянутым.
— Фройляйн фон Гогенхайм, мой партнёр в этом предприятии, — произнёс он, — владеет очаровательным островом неподалёку от побережья Крита, где она уже обустроила алхимические лаборатории под руководством мейстера Каспара Гансфляйша, величайшего из ныне живущих экспертов в этой области. Он будет тесно сотрудничать с вами и помогать во всём. Если вам что-то понадобится, только попросите. Разумеется, поскольку мы с моей коллегой постоянно находимся на виду у публики, я не буду поддерживать с вами прямую связь, но она, если получится сделать это незаметно, будет прилетать примерно раз в две недели, чтобы проконтролировать ход дел.
Папа Шиммельхорн немного обеспокоенно поинтересовался, полетят ли с ними мисс Хоогендейк и мисс Араманлис, и доктор Румплер пообещал, что да.
Тепло улыбнувшись, доктор встал.
— Теперь мне пора, — сказал он.
Папа Шиммельхорн вскочил и заключил его в свои могучие объятия.
— Ах, фам не о чем беспoкоиться! — прогремел он на английском. — Мистер банкир, фы получите фаше золото!
— Сегодня вы останетесь в Люцерне, — сказал ему доктор Румплер. — Завтра вылетите в Афины, а оттуда на Крит, где вас встретят и доставят на остров. Уверен, вы добьётесь успеха!
Они расстались в самых лучших отношениях. Вскоре тихо подкатил другой лимузин, и той ночью в люцернском «Хилтоне» Папа Шиммельхорн уютно спал между своими прелестными кошечками, совершенно измотанный трудами. Засыпая, он грезил, что слышит, как обе они (а также Густав-Адольф, свернувшийся у него в ногах) счастливо мурлычут.