Разумеется, Папа Шиммельхорн обратил свой гений к (более или менее) чёрной магии вовсе не по злому умыслу. Разрешив к собственному удовлетворению и для чисто практических целей столь заумные научные проблемы как путешествия во времени, манипуляции с маленькими чёрными дырами, прыжки в альтернативные вселенные и восстановление похищенного мужского достоинства целой планеты, он счёл бы мысль о занятиях магией совершенно абсурдной.

По крайней мере, на самых ранних этапах у него просто не было выбора. Первые критические решения были приняты солидным швейцарским банкиром и Мамой Шиммельхорн, уважавшей солидные швейцарские банки и банкиров столь же глубоко, как свою церковь и пастора Хундхаммера, который тоже оказался косвенно замешан в этом. (Она, разумеется, и не подозревала, что фройляйн Филиппа фон Гогенхайм, о которой она никогда не слышала и чьё поведение вряд ли бы одобрила, также будет тесно связана с этим предприятием).

Всё началось с того, что Антон Фледермаус, внучатый племянник Шиммельхорнов, доставил партию слитков драгоценных металлов доктору Готфриду Румплеру, президенту и владельцу «Г. Румплер и К°» — самого престижного частного банка Швейцарии, расположенного на Банхофштрассе в Цюрихе. Он уже не был прежним Малышом Антоном, тем пухлым и прыщавым юнцом, которого родители когда-то с облегчением сплавили на попечение Шиммельхорнов. Он возмужал: цвет лица стал свежим и чистым; налёт культуры Итона и Оксфорда облагородил его (пусть и несколько опосредованно), не говоря уже о хороших манерах, перенятых у такого аристократичного китайца, как Гораций Пенг. Его крепкая фигура идеально заполняла великолепно сшитый костюм из итальянского шёлка.

Сидя напротив доктора Румплера за его нарочито скромным столом, Антон грелся в лучах славы своих работодателей — «Пенг-Плантагенет Лтд», крупнейшего в мире конгломерата корпораций — и наслаждался собственной значимостью в роли директора по спецпоручениям. Эта должность включала в себя такие задачи, как сопровождение груза золота на сумму в несколько миллионов швейцарских франков из Гонконга. Как и всякий истинный швейцарец, Малыш Антон взирал на доктора Румплера с безмерным уважением. Он видел перед собой высокого, массивного мужчину лет пятидесяти пяти, с густой седеющей шевелюрой, благородным носом, глубоким голосом и строгой военной выправкой. Антон изо всех сил старался скрыть удовольствие от того, что герр доктор оценил его и, судя по всему, отнёсся к нему с не меньшим почтением.

— Позвольте сказать, герр Фледермаус, — заявил доктор Румплер, — что мне лично и, разумеется, компании «Г. Румплер и К°» чрезвычайно лестно иметь в качестве клиента компанию «Пенг-Плантагенет», столь известную и уважаемую во всём мире. — Он милостиво наклонил голову. — И я лишь надеюсь, что вы, со своей стороны, найдёте наши услуги и наше сотрудничество вполне удовлетворительными.

Мурлыча от удовольствия, Малыш Антон заверил его, что именно так всё и обстоит, подкрепив свои слова чрезвычайно уместной учёной цитатой из Конфуция, которая была по достоинству оценена. Затем доктор Румплер перешёл к вопросам о рынке золота на Дальнем Востоке, коллекционировании нефрита и — с заговорщицким смешком — о том, остаются ли девушки Гонконга такими же красивыми и, скажем так, отзывчивыми, какими они были во время его визита несколько лет назад. Малыш Антон, будучи полностью осведомлённым во всех этих вопросах, выдал по ним даже больше информации, чем ожидалось, и к концу получаса их знакомство переросло в дружеские отношения. Доктор Румплер объявил, что они в самом деле являются родственными душами, отменил две встречи и, отмахнувшись от слабых протестов Малыша Антона, пригласил его на ужин.

— Вы познакомитесь с моей дорогой petite amie, — сказал он ему, — и я также приглашу фройляйн Экстром, мою секретаршу, которую вы наверняка заметили...

— Ту блондинку? — с готовностью спросил Малыш Антон.

— Её самую! Как это говорят по-английски? Мы закатим пир горой!

Наконец после экскурсии по банковским хранилищам, осмотра золотых слитков, новеньких соверенов, ностальгических американских «двойных орлов» и сияющих крюгеррандов, они вместе с мисс Экстром укатили на «ситроене» доктора Румплера с шофёром. Заехав за Бригиттой, его пассией, которая хихикала, щекотала его и называла «Румпли», они отправились в особняк Румплера — образец непритязательной роскоши. Там, за превосходным ужином из множества блюд, Малыша Антона потчевали изысканными винами, мисс Экстром оказывала ему радушное внимание и вела с ним увлекательную беседу, в которую герр доктор ненавязчиво вкраплял довольно проницательные вопросы.

Несмотря на то, что вино ударило ему в голову, Малыш Антон понимал, к чему клонит хозяин, и ловко парировал большинство расспросов, отвечая тонко и вежливо. Когда же вопросы становились слишком острыми и назойливыми, он изящно менял тему и рассказывал о своём двоюродном деде, которому было уже за восемьдесят, о его неугасающей сексуальной энергии, о его изобретениях и о том, что на сознательном уровне он был почти бестолковым — простым мастером на фабрике часов с кукушкой, — но в его подсознании скрывался научный гений, о котором даже великий Юнг опубликовал несколько работ.

— Друг мой! — воскликнул банкир. — Вы не шутите? Вы действительно хотите сказать, что ваш двоюродный дед, этот Папа Шиммельхорн, сумел разрешить все эти проблемы? И что сам знаменитый доктор Юнг изучал его?

Малыш Антон заверил его, что всё так и есть. После этого хозяин на некоторое время странно замолк, хотя мисс Экстром вполне успешно заполняла паузы. В целом, Антон отлично провёл время, и когда на следующий день он покидал Цюрих на личном самолёте «Пенг-Плантагенет» в императорской жёлтой раскраске, мисс Экстром тепло поцеловала его на прощание в аэропорту.

Доктору Румплеру не потребовалось много времени, чтобы восстановить самообладание и снова включиться в разговор, но во время рассказа Антона о достижениях Шиммельхорна его осенила настолько дикая идея, настолько притягательная мечта для сердец всех швейцарских банкиров, что ему потребовалось всё своё мужество, чтобы скрыть огромное волнение. Ложась спать, он не мог успокоиться; мысли вихрем крутились в голове, и даже заснув, он ворочался и бормотал себе под нос, пока подружка не растолкала его, пригрозив немедленно уйти домой. Они встали на рассвете, и вскоре он оставил её дуться за завтраком, а сам отправился прямо в банк. Там он всё утро мерил кабинет шагами, то ударяя кулаком по ладони, то хмуро глядя на Банхофштрассе, не замечая прохожих.

— Возможно, — бормотал он, — возможно, это безумная идея... но что, если слова этого юноши — правда? А почему бы и нет?

После часа или двух таких размышлений он решительно сел за стол и сделал несколько осторожных звонков влиятельным людям в Швейцарии, Европе и США. Затем принялся нетерпеливо ждать результатов, попутно рассеянно совершив ряд сделок на несколько сотен тысяч франков. Обед, заказанный в любимом ресторане, он съел лишь наполовину, и сообщил мисс Экстром, пришедшей поздно и немного запыхавшейся, что ждёт важных звонков и просит его не беспокоить.

Звонки поступали в течение всего дня. Его знакомые не смогли подтвердить все научные триумфы Папы Шиммельхорна, но к трём часам дня он услышал достаточно, чтобы понять: Малыш Антон сказал ему чистую правду. Стало ясно, что его идея, пожалуй, была не такой уж безумной. Прагматично обдумав детали, он понял, что на пути возникнет немало трудностей, поскольку задуманное им определённо далеко выходило за рамки консервативной швейцарской банковской практики. Понимая, что ему нужна помощь, он принялся перебирать в уме людей, которые, учитывая склонности Папы Шиммельхорна и крайне деликатный характер проекта, могли бы обладать соответствующей квалификацией для задуманного дела.

На ум снова и снова приходило одно и то же имя — фройляйн фон Гогенхайм, — и каждый раз, думая о ней, его передёргивало. Он долго боролся со своей банковской совестью, со всем своим цюрихским воспитанием, но идея захватила его так сильно, что у них не было ни единого шанса. В конце концов он вызвал мисс Экстром, велев ей позвонить фройляйн и спросить, не примет ли она его по важному делу в банке или у себя в офисе — желательно сегодня же.

Мисс Экстром подчинилась, удивлённо подняв брови, и вскоре вернулась с известием, что данная леди может уделить ему несколько минут, если дело действительно важное и если он прибудет ровно через полчаса.

Доктор Румплер, не привыкший к такому бесцеремонному обращению, особенно со стороны женщины, стиснул зубы и велел передать, что будет вовремя.

За двадцать минут до назначенного срока он вызвал шофёра и «ситроен», чтобы проехать несколько сотен ярдов вниз по Банхофштрассе — хотя бы для того, чтобы прибыть в подобающем статусе. Однако с немалой тревогой он вошёл в небольшое здание с простой бронзовой табличкой: «SCHWEIZERISCHE FRAUENBANK, P. v. Hohenheim, President». Содрогаясь при мысли о столь наглом женском вторжении в чисто мужскую сферу, он позволил тощей и остролицей женщине-клерку проводить его к кабинету.

Фройляйн фон Гогенхайм сидела за столом и не встала, чтобы поприветствовать его. В ответ на его вежливый поклон она лишь указала на кресло.

Он неловко присел. Это была великолепная женщина: статная, с пышной минойской грудью, огромными тёмными глазами и массивными завитками бронзово-чёрных волос. Арабы неизменно надевали тёмные очки, когда вели с ней дела. И сейчас доктор Румплер не мог удержаться от того, чтобы мысленно не раздеть её — сначала парижский костюм, затем золотое ожерелье в стиле Челлини на восхитительной шее... Но тут она поймала его взгляд своими глазами — и он невольно вспомнил время, когда, путешествуя по Мексике, заглянул в ледяные глубины бездонного чёрного колодца, куда веками бросали девственниц, приносимых в жертву. Он также понял, что она прекрасно знает, чем заняты его мысли, и покраснел как школьник викторианской эпохи.

— Чему я обязана честью этого визита? — спросила она глубоким, прекрасно модулированным и холодным голосом, столь же холодным, как взгляд, пронзивший его насквозь. — В прошлом мы вели дела менее прямолинейно.

— Это верно, — ответил он, начиная потеть. — Но дело, которое я хочу обсудить с вами, дорогая фройляйн, носит столь конфиденциальный характер и сулит столь огромную прибыль, что я должен быть предельно откровенен. Полагаю, вы единственный человек, который может мне помочь. — Он с трудом сглотнул. — Вы тоже швейцарский банкир. Вы необычайно талантливы и проницательны. Я знаю, к примеру, что у вас три докторские степени — по экономике, управлению бизнесом и ещё одна, полученная в малоизвестном университете, по тайным наукам. Я также знаю — и поверьте, это ещё важнее, — что ваше полное имя Филиппа Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, и что вы являетесь потомком и тёзкой нашего великого швейцарца, Филиппа Теофраста Бомбаста фон Гогенхайма, более известного миру как Парацельс, так называемого «Золотого Доктора», князя алхимиков, чьи таланты и интересы вы — э-э-э, как говорят некоторые — унаследовали.

Она нахмурилась, и доктор Румплер поджал ноги и заёрзал в кресле.

— Мне кажется, mein Herr, — сказала она, — что вы приложили слишком много усилий, чтобы узнать обо мне больше, чем следует.

— Потерпите, дорогая госпожа! — взмолился он. — Только выслушайте меня, и вы всё поймёте.

— Хорошо. Продолжайте.

— Всё, что я вам скажу, останется в строгой тайне? То есть...

Фройляйн фон Гогенхайм не удостоила его ответом. «Боже мой, какой мужлан и шовинист!» — подумала она. Без единого слова ей удалось передать, насколько глубоко она оскорблена.

Он снова покраснел. Затем, поначалу запинаясь, он рассказал ей всю историю визита Малыша Антона, о гении и достижениях Папы Шиммельхорна и о том, как сам проверил их достоверность. Во время рассказа он следил за её выражением лица, ища намёк на реакцию, и время от времени вставлял извинения: «Вы понимаете, дорогая фройляйн, в это трудно поверить, но меня заверили...» или «Я точно знаю, что этот Шиммельхорн выполнил научную задачу для "Пенг-Плантагенет", но герр Фледермаус не сказал, какую именно».

Постепенно, по мере того, как он наблюдал за ней, выражение её лиц начало терять суровость, а в глазах появился растущий интерес. Её живой ум анализировал данные, оценивал их и делал выводы. Задолго до того как он закончил, она в точности поняла, что у него на уме, и одобрила это.

Он замолчал. Впервые она улыбнулась ему, отчего по его спине пробежали приятные мурашки.

— Итак, герр доктор Румплер, — произнесла она сладким голосом, — раз этот Шиммельхорн творит такие чудеса, то вы полагаете, что ему не составит труда сделать то, что когда-то совершил мой великий предок — превратить свинец в золото?

— Но... но вы читаете мои мысли! — воскликнул он.

Она снова улыбнулась.

— Вовсе нет. Я просто сделала логический вывод. Какая ещё научная проблема могла бы так взволновать виднейшего швейцарского банкира? Если это удастся, крупнейшие международные банкиры окажутся просто пигмеями по сравнению с нами! И теперь вы, конечно, скажете, что миру несказанно повезло, раз такой секрет попал в руки швейцарцев — особенно в наши, — в силу нашей исключительной ответственности?

Доктор Румплер, который как раз собирался выразить именно эти чувства, заявил, что не думал об этом, но это несомненная истина.

Она рассмеялась вслух.

— Что ж, — объявила она, — вам будет приятно узнать, что я, Филиппа Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, согласна с вами. Я согласна, что этот Папа Шиммельхорн вполне может открыть нам секрет алхимиков, и было бы замечательно его заполучить. Но прежде чем мы перейдём к делу, я должна рассказать вам больше о себе.

Она наклонилась вперёд, снова пронзая его взглядом.

— Хоть я и не являюсь прямым потомком великого Парацельса, поскольку у него не было детей, он мой предок по боковой линии. Я унаследовала все его сохранившиеся бумаги, о существовании которых мир даже не подозревает — да, все его записи, — и многое другое. Уверяю вас, на самом деле нет чёткой границы между наукой и алхимией, между алхимией и магией. Я сама повторила многие из его экспериментов. Я знаю это. Вы поступили мудро, придя ко мне, mein Herr.

— Вы мне льстите. — Он поклонился. — Да, я также пришёл к вам из-за вашей репутации практичного и проницательного человека. Вы понимаете, насколько деликатен — и опасен — этот проект. Если мы возьмёмся за него, то никак не можем рисковать, позволяя Папе Шиммельхорну работать дома или даже здесь, в Швейцарии...

— А! — перебила она. — Значит, вы слышали о моём убежище?

— Фройляйн, я слышал, что вы владеете небольшим островом в Средиземном море. Такое место было бы идеальным для наших целей. Шиммельхорн мог бы посвятить себя своим... хм... исследованиям без помех и не опасаясь слежки.

— Да, — сказала она, — у меня есть такой остров. Он находится недалеко от Крита. Как и это ожерелье, он достался мне от матери, которая была гречанкой по происхождению. — Её глаза снова стали бездонными. — Из очень древнего греческого рода. Там у меня есть... назовём это замком. В нём я создала лучшую в мире алхимическую лабораторию под руководством величайшего из ныне живущих алхимиков. Я предоставлю Шиммельхорну доступ ко всем работам Парацельса. Вы говорите, что даже если он не понимает многого из прочитанного, его подсознание впитывает это и воплощает в реально действующие процессы и устройства?

— Совершенно верно. Так мне сказал герр Фледермаус. Даже добившись успеха, Шиммельхорн толком не понимает, что он сделал и как — настолько, что, закончив работу, теряет к ней всякий интерес и никогда не может повторить процесс.

— Для нас, герр доктор, одного раза будет достаточно. — Её зубы в улыбке были белыми и крепкими. Готфрид Румплер на мгновение зажмурился, воображая, как страстно... — Сейчас я велю подать коньяк, — сообщила она, — чтобы мы могли выпить за наше сотрудничество и успех. — Она нажала кнопку. — Но сначала обсудим маленький вопрос о процентах.

Доктор Румплер, вырванный из своих грёз, забыл о пятнадцати процентах, которые изначально хотел предложить. И когда она сказала, что, по её мнению, партнёрство 50 на 50 будет справедливым, у него не хватило духу торговаться.

Вошла плотная молодая женщина с подносом, на котором стоял графин «Баккара» с превосходным коньяком и два бокала. Фройляйн фон Гогенхайм наполнила их и подняла свой бокал.

— За золото! — сказала она, и её глаза внезапно вспыхнули. — За всё наше золото!

Ещё полчаса они обсуждали детали, договорившись, что каждый из них по отдельности соберёт всю возможную информацию о Папе Шиммельхорне — особенно в том, что касается его поразительной мужской силы, — и тогда они решат, как к нему подступиться.

В ту ночь Готфрид Румплер спал один, и всю ночь ему снилось, что он преследует обнажённую Филиппу фон Гогенхайм в бесконечных лабиринтах из чистого золота и никак не может её догнать.