Когда Папа Шиммельхорн выронил копьё при первом взгляде на Минотавра, это произошло отнюдь не от страха. Это случилось от чистого изумления, ибо он мгновенно понял, что уже видел Минотавра раньше — его самого или его брата-близнеца — во время своего плена на Бетельгусе Девять. Ему показывали его полноцветное изображение в книге, написанной очень простым языком для мужчин и отсталых детей под названием «Странные существа других звёздных систем». Это воспоминание столь же отчётливо вызвало в памяти описание, сопровождавшее иллюстрацию: «Рост более десяти футов, невероятное долголетие, ужасающий внешний вид, но при этом исключительная преданность эстетическим идеалам и занятиям».

— Но... но ты не Минотафр! — с немалым облегчением выкрикнул он на бетельгусском языке. — Ты джекемзиг!

Громкие слова разнеслись эхом по Лабиринту, и Минотавр тут же прекратил свой рёв. Он опустил свои огромные ручищи и вытаращился на незваного гостя.

— Как-как? Что такое? — прогрохотал он на том же языке. — Невероятно! Вы говорите на цивилизованном... ну, почти цивилизованном языке планеты больших женщин!

— Йа, — сказал Папа Шиммельхорн. — Мама, йа унд Густав-Адольф были украдены большими женшшинами. Йа расскашу фам обо фсём...

— О, вы должны! Обязательно должны! — Минотавр был весьма взволнован. — Я ужасно рад. Да я не слышал этого языка уже... дайте-ка вспомнить, более четырёх тысяч пятисот ваших лет.

— Фы хотите сказать, што находитесь здесь так долго? — не поверил своим ушам Папа Шиммельхорн. — Унд софсем один? Как грустно! Фсё это фремя без единой леди-джекемзига!

Выражение лица Минотавра изменилось. Его черты действительно были бычьими, но любой мог был понять, что он является продуктом независимой эволюции, а не отпрыском уступчивой царицы и влюблённого быка. Он улыбнулся, обнажив свои зубы плотоядного существа.

— Дорогой мой друг, — прогрохотал он, — мне вовсе не было одиноко. Моя жена была со мной. Я просто не давал местным жителям узнать о ней. Видите ли... Кстати, вы одеты так, как одевались они, когда мы только прибыли, но надеюсь, вы ведь не один из них?

— Найн, — ответил Папа Шиммельхорн. — Йа шфейцарец, а теперь шифу ф Соединённых Штатах. Это ошень далеко отсюда.

— Что ж... — Минотавр покачал головой. — Они ужасно примитивны и жутко неотёсаны. Сначала я пытался войти с ними в контакт, но всё, что они делали, — это убегали и приносили мне человеческие жертвы. Представляете? Им потребовались века, чтобы понять, что мы, джекемзиги, не едим других разумных существ, даже если они не очень-то разумны. Они приняли меня за какое-то подобие божества, судя по их поведению — за бога плодородия. Моя жена была бы страшно смущена, вот почему её не видно. — Он посмотрел на своё собственное внушительное мужское достоинство. — Обычно я не хожу в таком виде, — добавил он, — и моя жена это осуждает, но на туземцев это действительно производит впечатление, и, в конце концов, все эти годы они снабжали нас провизией.

— Боги из открытого космоса! — изумился Папа Шиммельхорн. — Герру фон Дэникену следофало бы об этом узнать!

— Можно было бы подумать, что спустя почти пять тысяч лет они могли бы усвоить, что мы просто разумные существа, а вовсе не боги, верно? Но боюсь, они безнадёжны. После того как мы высадились, они начали строить этот Лабиринт, чтобы держать нас в нём — и поверь мне, мы были только рады этому! — Он вздохнул. — Полагаю, вы уже поужинали, не так ли?

Папа Шиммельхорн кивнул.

— Ну тогда, если вы не торопитесь, почему бы нам просто не вернуться на корабль? Я надену какую-нибудь одежду, вы сможете познакомиться с моей женой, мы выпьем местного вина — я как раз вчера получил свежую порцию — и вы расскажете всё о себе и, может быть, ответите на несколько вопросов об этом варварском мире, а вам, возможно, захочется послушать мою историю.

Папа Шиммельхорн подумал о своей теперь уже, несомненно, крайне разгневанной принцессе и заявил, что никуда не торопится, совершенно не торопится, и с большим удовольствием выслушает его.

— Зачем фы прилетели? — спросил он. — Унд почему остафались здесь так долго?

— Мы прилетели, потому что мне нужно было уединение — я жаждал новой среды, вдохновения, того, что я считал первозданной невинностью первобытных обществ. — Минотавр снова вздохнул. — Вместо этого я нашёл лишь жестокую дикость. Но это не помешало мне работать, о нет! Позволь мне представиться. Я Зонгтур, а мою жену зовут Ксорксан.

— Йа Папа Шиммельхорн, но фы мошете зфать меня просто Папа.

— Очень рад. — Минотавр поклонился. — Да, я работал здесь, — продолжил он. — Я сочинил две тысячи девятнадцать симфоний, почти тридцать тысяч концертов и коротких пьес, несметное количество великолепных опер на самые трагические и романтические темы и бесчисленное множество песен. Моя последняя и величайшая симфония исполнялась, когда вы вошли — в электронной записи, разумеется. Она длится семь ваших лет — естественно, с антрактами. Хотите послушать?

— Мошет быть, как-нибудь ф другой раз, — вежливо сказал Папа Шиммельхорн. — Но почему фы остафались здесь так долго?

— Я и не собирался этого делать, — ответил Минотавр, — но с нашим космическим кораблём что-то случилось после того как мы совершили посадку. Когда мы попытались взлететь снова, он просто не завёлся. Все наши вспомогательные системы работают. Свет и остальные электрические штуковины включаются, как и защитные устройства, и всё такое прочее, так что ясно — дело не в силовой установке. Но когда я включаю зажигание, ничего не происходит. Привод вообще не реагирует. Это действительно очень раздражает — корабль был последней модели, довольно дорогой, и всё ещё находился на гарантии.

— Фы так и не починили его?

— Мой дорогой, э-э, Папа, — с явным удивлением посмотрел на него Минотавр, — я художник, композитор! Я не учёный и не инженер космического корабля. И всё, что у меня есть — это руководство по эксплуатации, которое я едва могу понять. Одному богу известно, когда мы сможем улететь!

— Мошет, йа смогу починить, — предположил Папа Шиммельхорн.

— Вы техник космического корабля? Наверняка нет! Только не на этой планете!

— Найн, — признался Папа Шиммельхорн. — Йа просто гений. Когда мы фернёмся ф корабль, то расскашу фам, што йа изобрёл.

Они с Минотавром продолжали приятную беседу весь оставшийся путь, пока наконец не подошли к чему-то, что выглядело как дверь из нержавеющей стали в известняковой стене. Его новый друг открыл её, кивком пригласил войти, и он увидел, что внутри всё было обставлено очень уютно, с несколькими странными музыкальными инструментами на заднем плане и множеством голографических портретов семейных групп джекемзигов тут и там.

— А это моя жена Ксорксан, — с гордостью сказал Минотавр, когда та вошла. — Дорогая, этот джентльмен родом со Швейцарии, планеты, находящейся далеко отсюда, и он бегло говорит на языке мира больших женщин! Это поразительно. Его зовут Папа Шиммельхорн, но он хочет, чтобы мы звали его просто Папой.

По сравнению со своим мужем Ксорксан была миниатюрной. В ней было едва ли восемь с половиной футов роста, вместо огромных загнутых рогов у неё были изящные маленькие бугорки, и Папа Шиммельхорн с облегчением увидел, что у неё всего две груди и что они находятся там, где им и положено быть. Она была одета в блестящее одеяние лавандового и серебряного цвета, скроенное точь-в-точь как домашние пижамы, которые предпочитали женщины-вамп в фильмах 1920-х годов.

— Я так рада, что вы пришли, — сказала она, протягивая ему руку, когти на которой были аккуратно подстрижены. — У нас не было гостей на протяжении долгих лет. Снимите же шлем и останьтесь с нами ненадолго. — Она махнула рукой, приглашая его устроиться на сиденье, куда он взобрался, и повесила позади него его шлем. — Я налью вина. Местного урожая, но ему много лет, и оно действительно вполне приемлемое. Мы можем поговорить, пока Зонгтур одевается. — Она немного косо посмотрела на козлиную мини-юбку Папы Шиммельхорна. — Что ж, — сказала она, — у разных народов действительно разные обычаи, не так ли?

— Йа, йа, — согласился Папа Шиммельхорн, — унд, как йа фсегда гофорил, разные обычаи делают шизнь более необычной.

Они болтали, сравнивая климат Земли и Джекема, пока не вернулся Зонгтур, на этот раз уже прилично одетый в прекрасно скроенный жемчужно-серый комбинезон, поверх которого были надеты украшенные драгоценными камнями пояса и подсумки.

Он принял бокал вина от своей супруги.

— За ваше здоровье! — сказал он и выпил. — А теперь, пожалуйста, изложите нам всю вашу историю. Мне не терпится услышать...

И Папа Шиммельхорн рассказал им о своём происхождении и достижениях, сообщив о том, что он является гением только в подсознании, и как он изобрёл гнуррпфейф, которая выманивала гнурров из всех щелей, и машину времени, которая выглядела точь-в-точь как игрушечная лошадка-качалка, и паровое устройство с использованием маленькой чёрной дыры, которое открыло путь в параллельную вселенную. Чтобы драматизировать свой рассказ, он продемонстрировал свои часы с кукушкой, объяснив, что в них используется действительно передовая электроника, которую он, её изобретатель, не мог сознательно понять.

Ксорксан восхищённо захлопала в ладоши со звуком, похожим на то, как дельфин бьёт хвостом по воде, а её муж в изумлении воскликнул, что разум Папы Шиммельхорна работает точно так же, как и его собственный.

— Мой дорогой сэр, — сказал он, — вы, как и я, настоящий художник! Со всеми моими учёными степенями в области музыковедения, со всеми моими веками обучения в наших самых престижных институтах, если бы не моё подсознание, я никогда не смог бы создать свои величайшие произведения.

— Я думаю, что это замечательно! — сказала Ксорксан. — Расскажите нам ещё.

Тогда Папа Шиммельхорн сообщил им всю историю своего похищения и о том, как он не только вернул утраченную мужественность крошечным мужчинам с Бетельгуся Девять, но и освободил их; и они одобрительно забормотали, согласившись с тем, что женский шовинизм, который они наблюдали в действии во время своего пребывания там, был ничуть не лучше своего мужского аналога.

— Но скажите мне, — сказал Зонгтур, снова наполняя бокалы всем присутствующим, — что вы делаете здесь после таких приключений?

Папа Шиммельхорн решил, что было бы не слишком разумным рассказывать им всю историю целиком, особенно про Ники и Эмми и его бурные постельные баталии с принцессой, поэтому он изложил им если не версию «Для общего просмотра», то, по крайней мере, вариант своей саги «С разрешения родителей», в конце концов объяснив, что принцесса сделала его почётным принцем, чтобы вознаградить за изобретение машины для производства золота, но успех вскружил ей голову, и она потребовала, чтобы он немедленно вызвал самого Минотавра на смертный бой — поступок, для которого он был слишком цивилизован. Он также рассказал им, как, пытаясь спрятаться от неё, он непреднамеренно наткнулся на тот самый Лабиринт, которого пытался избежать.

— Ну, — заметил Зонгтур, — вам определённо повезло, что вы не ворвались через парадную дверь. Мне пришлось бы включить защитное поле, то самое, которое не пускает шевеляшек, и это оказалось бы крайне неприятным для вас.

— Шефеляшек? — недоумённо спросил Папа Шиммельхорн.

Ксорксан вздрогнула.

— Это место кишит ими! Некоторые длинные и скользкие; другие жужжат и летают вокруг, или ползают на всевозможных ужасных лапках. И все они кусаются или жалят.

— Но поле действительно прекрасно удерживает их снаружи, — добавил Зонгтур. — И оно также очень хорошо действует на туземцев, почти так же хорошо, как моя музыка. Всё, что мне нужно сделать, это включить его с достаточной мощностью, и никто из них, особенно те, кто не живёт на этом острове, близко не подойдёт к этому месту. Иногда, в прежние времена, некоторые из них пытались проникнуть внутрь, но это всегда сводило бедняг с ума. Довольно часто, когда им угрожали захватчики, мне приходилось приходить на помощь. Смею сказать, это ещё одна причина, по которой они приносят мне жертвы. Как ты думаешь, Ксорксан?

— Я уверена, что так и есть, — сказала она. — Слава богу, сломался только привод, так что поле продолжало работать. Кроме того, я не знаю, что бы мы делали без света, горячей воды или морозильника.

— Что ж, — проворчал Зонгтур, — этим туземцам определённо потребовалось немало времени, чтобы понять, что мы не хотим видеть наши жертвы у дверей с перерезанным горлом и со всей шерстью. Прошло несколько веков, прежде чем я смог перестать сам заниматься чисткой, сдиранием шкур, разделкой туш и упаковкой для заморозки — только представьте себе всё это! — и нам удалось донести до них эту мысль только путём приглушения музыки и поля всякий раз, когда они приносили их полностью разрезанными и упакованными.

Они обсудили трудности жизни на космическом корабле, погребённом в центре Лабиринта на Малом Палеоне, а затем рассказали ему всё о Джекеме, их родной планете, где средняя продолжительность жизни составляла от семидесяти до ста тысяч земных лет, а художники и философы были аристократией. Папа Шиммельхорн узнал, что космические путешествия существовали у них так долго, что обычные люди принимали их как должное; он узнал, что они были неагрессивны, не вели войн, но прекрасно заботились о себе, когда того требовали обстоятельства. Он много услышал об их искусствах, университетах, философиях и теологиях. От Ксорксан он узнал, что мужчины и женщины джекемзигов принимали во всём равное участие, что сама она была гастролирующей артисткой и поэтому испытала здесь, на Земле, гораздо большее разочарование, чем Зонгтур. Он также узнал, что на Джекеме у них были домашние животные, в основном кошки, завезённые с планеты больших женщин.

— И мы ужасно тоскуем по дому, — сказала ему Ксорксан, — особенно когда думаем, что, возможно, никогда больше не вернёмся домой. Некоторое время, прежде чем стало очевидно, что народы этой планеты скорее уничтожат себя сами, мы думали, что они смогут продвинуться достаточно далеко, чтобы развить межзвёздные путешествия и либо починить наш привод, либо, по крайней мере, передать сообщение в АККД...

— АККД? Што это?

— Ассоциация космических кораблей Джекема. У них отличная аварийная служба, но у нас нет возможности связаться с ними с поверхности планеты, во всяком случае, на таком расстоянии.

— Папа думает, что, возможно, он мог бы починить наш привод, — сказал Зонгтур с некоторым сомнением.

— Ну, я не вижу причин, почему бы ему это не сделать, ведь он определённо гений, и к тому же художник. Зонгтур, почему бы тебе не отвести его в машинное отделение и не показать там всё, а я пойду с вами и принесу вино.

— Сначала позволь мне показать ему рубку управления, — сказал Зонгтур. — Возможно, это даст ему какое-то представление о том, как всё устроено, да и в любом случае нам придётся пойти туда, чтобы найти руководство по эксплуатации.

Корабль был разделён на множество отсеков, и они миновали несколько переборок, разделявших жилые помещения, прежде чем достигли рубки управления. Она впечатляла своей простотой. Перед панелью с ручными переключателями, индикаторами и видеоэкранами стояли два огромных кресла. Наличествовало несколько устройств, которые с виду не имели вообще никакого смысла. Никакие огоньки не мигали. Никакие циферблаты ничего не показывали.

— В наши дни всё автоматизировано, — заявил Зонгтур. — Большинство из этих переключателей никогда не используется, а если в этом возникает необходимость, компьютер говорит нам, как действовать. Штуковина просто работает сама по себе — когда она работает, конечно. Вы просто даёте ей команду показать вам нужные звёздные карты, говорите, куда лететь, и она доставляет вас туда. Затем, когда вы достигаете планеты, она сообщает вам, безопасно ли приземляться — пригоден ли воздух для дыхания и всё такое, и продвинулись ли коренные формы жизни достаточно далеко, чтобы быть действительно опасными.

Он взял руководство по эксплуатации и начал перелистывать его.

— К счастью, всё объяснено очень просто, — сказал он Папе Шиммельхорну. — Так что я, вероятно, смогу перевести это, даже если сам не пойму. Очень надеюсь, что правильно объясню все термины.

Наконец они добрались до машинного отделения, и сразу стало очевидно, что, независимо от того, работал привод или нет, сам корабль был очень даже живым.

— Здесь есть какая-то силовая установка — атомная, полагаю, — которая поддерживает всё в рабочем состоянии. — Зонгтур указал на группу из четырёх массивных яйцевидных объектов, простиравшихся от пола до потолка. — Накрылся именно сам привод.

Привод стоял совершенно обособленно посреди отсека и не разделял строгих дизайнерских характеристик остальной части корабля. Вместо этого он скорее выглядел так, будто его задумал и вызвал к жизни сам Папа Шиммельхорн. Будучи в два раза больше машины для производства золота, он обладал таинственными движущимися частями, не менее таинственными кристаллическими прозрачными элементами, демонстрирующими крайне сложные, предположительно электронные узлы. В него было встроено несколько огромных соленоидов, по-видимому, изготовленных из керамической проволоки.

Папа Шиммельхорн восторженно уставился на него, и его подсознание тут же поднялось на дыбы и зашептало ему на ухо: «Приятель, это будет проще пареной репы!»

Вдоль стены стояли верстаки, и Папа взобрался на один из них, свесив ноги и совершенно позабыв о своей козлиной юбке. Он жестом пригласил Зонгтура и его жену присоединиться к нему.

— Это феликолепно! — сказал он им. — Никогда йа не видел такого, кроме моего собстфенного, который был бы так — как фы это назыфаете?

— Эстетически приятный? — предположил Зонгтур.

— Йа! Унд моё подсознание гофорит, што если ничего не пропало, то йа смогу это починить — мошет быть, даше если... Ах, йа так рад, што пришёл сюда! Где инструменты?

— Инструменты? Ну, есть какой-то набор, который шёл с ним, когда мы его купили, но продавец сказал, что он нам никогда не понадобится. Должен быть где-то здесь...

Он начал рыться в ящиках и шкафах для хранения и наконец нашёл набор, спрятанный в шкафу вместе с тем, что казалось запасными частями для чего-то.

— Это оно? — спросил он.

Папа Шиммельхорн открыл его, и подсознание мгновенно подсказало ему, что это именно то, что нужно.

— Окей, герр Зонгтур, — весело сказал он. — Фы читайте книгу унд перефодите, штоб мне мошно было понимайт, а йа буду разбирать.

— Разбирать его? Но… но сможете ли вы собрать всё обратно?

Он заверил их, что, конечно же, сможет.

Затем в течение нескольких часов, пока Зонгтур и Ксорксан занимались переводом, он с удовольствием трудился, демонтируя конвертер космических лучей, разбирая симулакрон чёрной дыры на составляющие части и украшая палубу вокруг привода аккуратно разложенным рядом разнообразных штуковин.

Время от времени он удовлетворённо хмыкал, когда обнаруживалась какая-то неожиданная функция, или радостно вскрикивал от остроумности конструкции, поднимая ту или иную деталь и восклицая, что даже он сам никогда не смог бы изготовить это настолько хорошо.

Постепенно, по мере его работы, страхи хозяев улеглись, ибо было очевидно, что, по крайней мере, когда дело доходило до разборки вещей, он действительно знал, что делает.

Вскоре Ксорксан начала напевать отрывки из нескольких лёгких песен, сочинённых её мужем — она объяснила, что петь их целиком заняло бы слишком много времени, — а около трёх часов ночи приготовила для всех перекус из козьего сыра, лучшей колбасы Малого Палеона, свежих фруктов и вина.

Был уже почти рассвет, когда Папа Шиммельхорн с победным криком поднял замысловатый предмет из металла и керамики для.

— Только посмотрите! — взревел он. — Хо-хо-хо! Просто один маленький профодок фнутри отсоединился. Мошет быть, когда они стафили его, кто-то думал о своей маленькой леди джекемзиг, нихт вар?

— Значит, вы можете это починить? — затаив дыхание, спросил Зонгтур.

— Найн, — рассмеялся Папа Шиммельхорн. — Йа не стану чинить. Мы просто фыбрасыфаем это и кидаем другой профод ф обход клемм розетки.

— Выбросить это?

— Дизайнер, поставифший здесь это, был, фозмошно, не такой уш умный. Без этого, если хотите знать, фы мошете летать ф десять раз быстрее.

— Боже мой! — Ксорксан была впечатлёна. — Это было бы в семьдесят раз больше скорости света вместо всего лишь семи. Мы могли бы вернуться домой гораздо раньше.

— Вы уверены, что это сработает? — спросил Зонгтур.

— Йа, йа! Но только после зафтрака, унд ф любом слючае йа сделаю так, што если фы испугаетесь или фам не понрафится, то смошете фернуть фсё как было.

Пока Ксорксан готовила им завтрак, он прочно закрепил провод на месте, а затем перекинул ещё один провод через клеммы. Пункт за пунктом он показал Зонгтуру, как вернуть всё в прежнее состояние.

— Но, — добавил он, — йа думаю, фам это делать не придётся. Спросите у компутера. Он поймёт.

Они весело позавтракали, Папа Шиммельхорн — с отменным аппетитом, а двое джекемзигов — радуясь перспективе, что они, возможно, наконец смогут покинуть Малый Палеон и отправиться домой. После этого Папа Шиммельхорн немного вздремнул, заявив, что он на самом деле не очень устал, а затем провёл остаток утра, собирая привод обратно.

— А теперь мы профедём тест, — объявил он.

Они вернулись в рубку управления. Зонгтур уселся в одно из двух кресел. Он включил компьютер. На своём родном языке сказал ему, чего хочет. Компьютер ответил ему на том же языке.

— Што он гофорит? — спросил Папа Шиммельхорн.

— Он говорит: «Все системы в норме!» — ответил Зонгтур.

Он отрывисто отдал команду. Внезапно земля содрогнулась. Весь корпус корабля начал бороться с удерживавшим его грунтом и камнями. Так же внезапно всё прекратилось. Компьютер заговорил снова.

— Я… я не могу в это поверить! Он… он говорит, что наш привод теперь в десять раз эффективнее, чем был раньше!

— Разумеется, — сказал Папа Шиммельхорн.

— О, как нам отблагодарить вас? — Ксорксан наклонилась и чмокнула его в нос. — Наконец-то мы можем отправиться домой! Наконец работа моего Зонгтура получит признание, которого она заслуживает! Я прямо-таки слышу критиков! — Её лицо просияло. — Почему бы вам не полететь с нами? Вы можете остаться на тридцать или сорок лет, а потом мы вернёмся и привезём вас обратно.

— Мне очень шаль, — сказал ей Папа Шиммельхорн. — Йа бы с удофольстфием посмотрел на фашу планету, но мне нушно как можно скорее фернуться домой к Маме — если принцессин не слишком рассердится и отпустит меня. Но у меня есть маленький друг, фот такого роста... — он коротко рассказал им о Хамфри и его тяжёлом положении. — Фсё, чего он хочет, так это попасть ф открытый космос, штоб его дух мог осфободиться от тела. Мошет быть, фы его подфезёте?

— Конечно, — сочувственно сказала Ксорксан. — Просто приведите его к нам сюда перед тем, как мы улетим. А сейчас вы ведь наверняка останетесь на обед? Мы не можем позволить вам вот так поспешно уйти после всего, что вы для нас сделали!

— Йа останусь на обед. Фы хороший пофар, прямо как Мама. Мошет быть, когда-нибудь я прибуду на Джекем и навещу вас.

Ксорксан потащила их обратно в столовую.

— Мы действительно должны отпраздновать! Я открою бутылку джекемского вина — она у нас почти последняя. — Она занялась приготовлением обеда на примыкающей кухне, пока Папа Шиммельхорн рассказывал Зонгтуру о своих сомнениях и опасениях по поводу собственного возвращения к принцессе.

— Я думаю, — сказал Зонгтур, — что вам не о чем беспокоиться. Если она влюблена в вас — особенно когда узнает, кто мы такие на самом деле, и увидит, как взлетает наш корабль, — то почему-то не думаю, что после этого у вас возникнут какие-либо проблемы.

— Фзлетает? — Папа Шиммельхорн был изумлён. — Но как… как фы фзлетите до того, как они раскопают фсе эти камни, скалы унд фсё остальное?

— Без проблем, — ответил Зонгтур. — Корабль просто раздвинет всё это в стороны.

За обедом они разговаривали о планетах друг друга, о мире больших женщин и о других любопытных местах, которые посещали джекемзиги. Они ели жареного ягнёнка и закончили замечательным десертом, который Ксорксан приготовила по собственному рецепту. Они пили знаменитое вино Джекема, которое Папа Шиммельхорн не счёл слишком хорошим.

Затем, как раз когда они заканчивали, пронзительно затрещал зуммер, и на стене загорелся один из семи красных огоньков.

— Ну надо же! — произнёс Зонгтур. — Это главная дверь, где они оставляют жертвы. Интересно, чего они хотят.

— Могу себе предстафить! — несчастным голосом ответил Папа Шиммельхорн. — Это принцессин преследует меня!

Зонгтур мягко похлопал его по спине, чтобы успокоить.

— Просто идите со мной, — сказал он, протягивая ему шлем. — Мы встретим их, и я всё объясню... Дорогая, — крикнул он Ксорксан, — включи мою симфонию, один из самых драматических фрагментов, но не слишком громко — по крайней мере, сначала.

Хорошо упорядоченную жизнь выдающихся швейцарских банкиров редко нарушают такие существа, как минотавры, или даже их точные подобия. Поэтому когда Готфрид Румплер впервые увидел Зонгтура, он думал только о безопасности своей Филиппы, равно как и она — о его собственной, что красноречиво свидетельствует об эффективности любовного зелья Хамфри. Жалея, что не взял с собой свой «Зиг-Нойхаузен»^{19}, он попытался заслонить её своим телом.

Она попыталась сделать то же самое с ним. Но этот манёвр всего лишь ещё немного приблизил их к Минотавру. Сарпедон Мавронидес, который всю свою жизнь знал, что Минотавр находится там, но никогда его не видел, застыл на месте от ужаса. Только Мама Шиммельхорн сохраняла самообладание.

Точно так же, как и её муж, она сразу же узнала джекемзига.

— Што за глюпости! — воскликнула она. — Он не Минотафр. Он с планеты Джекем, далеко отсюда. Они ошень цифилизофанные, унд йа фстречала его родстфенникофф на Бетельгусе. И он не держит Папу в когтях.

В этом она, конечно, была совершенно права, так как Зонгтур просто дружески держал Папу Шиммельхорна под руку.

Момент первого узнавания пришёл и ушёл. Её глаза сузились.

— Но на нём ше нет штанофф! — строго заметила она. — Мошет быть, это грязный старик джекемзиг? — Она заметила странный наряд своего мужа. — Унд што это такое? Папа ф греческом обезьяньем костюме? Унд без нишнего белья, только маленькая юпка? — Она двинулась на него, держа зонтик наготове. — Джекемзиг без штанофф, а ты без нишнего белья! А ну-ка иди сюда сейчас ше. Йа одолшу тебе сфою шаль, штоб ты фыглядел прилично. Только погоди, пока мы фернёмся домой. На этот раз йа тебя проучу.

Папе Шиммельхорну потребовалось всего несколько мгновений, чтобы оправиться от первоначального шока, и тогда он c одного взгляда оценил всю ситуацию. Он увидел свою жену — чёрное платье, чёрный зонт от дождя и всё прочее. С замиранием сердца он узрел свою принцессу, цепляющуюся за Готфрида Румплера и смотрящую на него с выражением, теперь уже слишком, слишком знакомым. Он понял, что больше не является принцем с принцевыми привилегиями, и сразу догадался, что Мама Шиммельхорн встретила Хамфри, конфисковала оставшееся любовное зелье и использовала его с максимальным эффектом. «Что ж, — подумал он, повеселев, — может быть, это унд к лучшему. Иначе сейчас, когда на мне только маленькая юбка, чтобы прикрыться, унд Мама здесь... — Он содрогнулся при этой мысли. — Во всяком случае, теперь я сорвался с крючка принцессин».

Послушно, с глуповатой ухмылкой, он подошёл к Маме Шиммельхорн, взял шаль, которую она ему сунула, и скромно завернулся в неё.

Прежде чем он успел что-либо сказать, заговорил Зонгтур.

— Мадам, — прогудел он на бетельгусском, — я Зонгтур, композитор. Как я понимаю вам известно, что я уроженец планеты Джекем, и нахожусь на этом диком острове уже почти пять тысяч ваших лет.

— Ну, — отрезала Мама Шиммельхорн, — фы, по крайней мере, могли бы надеть штаны. На Джекеме люди так не ходят. Фашей шене это бы не понрафилось.

Зонгтур признал, что она совершенно права — его жена решительно это не одобряет. Затем он объяснил, что, вопреки своей воле, он подыгрывал тому, чего ожидали от него туземцы Малого Палеона, и это, казалось, их заводило.

Мама Шиммельхорн окинула взглядом мужа. Проницательным взглядом она посмотрела на доктора Румплера и фройляйн.

— Йа сдесь фсего один день, — сказала она, — но уше фсё понимаю. У меня нет другой шали, иначе йа бы одолшила её фам. Мошет быть, фы сумеете открыть парасолю унд дершать её перед собой.

Она протянула ему зонтик, и он принял его.

— А теперь, если фы подошдёте, йа перефеду, штоб фсе знали, што фы гофорите.

Она быстро изложила то, что знала о джекемзигах. Зонгтур зарокотал. Она переводила.

— Он гофорит, фы устанете стоять сдесь. Гофорит, почему бы нам фсем не пойти обратно фнутрь его дома, который яфляется космическим кораблём, не фыпить фина, унд не фстретиться с его шеной?

Фройляйн и её любовник, уставившись на неё с открытыми ртами, заколебались.

— Вы… вы уверены, что это безопасно? — спросил доктор Румплер. — Даже… даже если они вовсе не минотавры, а, как вы говорите, существа из какого-то другого мира, всё равно они огромны, и… и вы видели эти зубы?

Мама Шиммельхорн усмехнулась.

— Папа находится фнутри со фчерашнего дня, — сказала она.

— Йа, — вставил Папа Шиммельхорн, — унд фрау Ксорксан отличный пофар унд ошень мила со мной. Они хорошие люди, почти как мы, шфейцарцы.

Зонгтур снова что-то пророкотал.

— Он гофорит, — перевела Мама Шиммельхорн, — што теперь, когда Папа починил космический прифод, они с шеной улетят на Джекем, мошет быть, сегодня фечером или зафтра утром, унд хотели бы принять фас ф качестфе гостей хотя бы один раз перед отбытием. Он гофорит, што это ф знак признательности за столько лет гостеприимстфа унд принесённых шертф.

Фройляйн посмотрела на доктора.

— О, мой Готфрид! — воскликнула она, обращаясь к нему. — Моя любовь! Мой дорогой, ненаглядный любимый! Это мой долг как принцессы — теперь наш общий долг. Я уверена, что они совершенно законопослушны, ведь фрау Шиммельхорн ручается за них. И если что-то случится — ну что ж, это случится с нами обоими. Мы умрём вместе! — Она повернулась к Маме Шиммельхорн. — Передайте ему, что для нас это будет большой честью, — заявила она.

Приказав Сарпедону Мавронидесу оставаться на месте и охранять дверь, она отважно двинулась вперёд. Доктор Румплер покровительственно держал её за руку.

Небольшая процессия повторила тот путь, по которому Папа Шиммельхорн и Зонгтур прошли накануне. И вновь Ксорксан выступила вперёд, и её представили новоприбывшим. Пугающую музыку снова выключили. Зонгтур вновь надел свой комбинезон, вернув Маме Шиммельхорн её зонтик, а Ксорксан подала вино. Они болтали. Постепенно все расслабились. Готфрид Румплер начал задумываться о возможностях развития прибыльной торговли между Землёй и Джекемом, а быстрый ум фройляйн принялся размышлять о переменах, которые принесёт Малому Палеону отбытие Минотавра, и о наилучших способах управиться с его населением.

Возможно ли, спросила она, чтобы жители острова стали свидетелями отбытия? Они бы устроили великолепную церемонию. Это положило бы начало совершенно новой традиции.

Зонгтур ответил, что они не имеют ничего против, лишь бы это их не задержало.

— На самом деле, — сказал он Папе Шиммельхорну, — я не представляю, как они могут не увидеть наш взлёт — особенно когда мы прорвёмся сквозь все эти камни и обломки, нагромождённые над нами.

Мама Шиммельхорн была постоянно занята переводом. В тех редких случаях, когда её муж пытался ей помочь, она неизменно поправляла его, и через некоторое время он оставил эти попытки, лишь изредка обмениваясь несколькими словами с Зонгтуром или Ксорксан.

В общем и целом, они прекрасно ладили, хотя доктор не мог скрыть своего разочарования, когда Зонгтур как можно деликатнее сказал ему, что, по крайней мере, в ближайшие несколько тысячелетий торговые и культурные контакты между Землёй и Джекемом будут нецелесообразны, поскольку жители Земли — за исключением присутствующих здесь, конечно, — ну, слишком отсталые. Напоследок Зонгтур подарил доктору Румплеру запись своей последней симфонии (которую не смог бы воспроизвести ни один инструмент на Земле) и дал фройляйн портативное устройство, которое, как он заверил, будет создавать то самое защитное поле против шевеляшек, что охраняло Малый Палеон на протяжении многих лет, во всех деталях показав ей, как им пользоваться. Ксорксан подарила Папе Шиммельхорну голографический снимок их троих, сделанный накануне вечером, на котором маленькая козлиная юбка выглядела весьма эффектно и Мама Шиммельхорн конфисковала его сразу же по их возвращении. Затем двое джекемзигов проводили их обратно тем же путём, каким они пришли, снова напугав до смерти бедного Мавронидеса, который и подумать не мог, что Лабиринт скрывает в себе больше одного Минотавра.

У дверей Папа Шиммельхорн, к счастью, вспомнил про Хамфри.

— Чуть не забыл, — сказал он Зонгтуру, — мой маленький друг...

— Принесите его сюда примерно через час, — сказал ему Зонгтур. — Мы будем рады взять его с собой. Я буду ждать здесь у двери.

Они попрощались и заперли за ними дверь. Когда они садились в универсал, к огромному облегчению бедного Исмаила, фройляйн задержалась, чтобы переброситься парой слов с Мавронидесом.

— Слушай внимательно, Сарпедон! — прошептала она. — Здесь, на Малом Палеоне, скоро произойдёт великое событие. Наш Минотавр, полубог, который защищал нас все эти годы, скоро вернётся в свои владения. Оттуда он продолжит присматривать за нами. В жертвоприношениях произойдут определённые изменения, но наши обряды и церемонии продолжатся в неизменном виде. Однако Малый Палеон больше не будет отрезан от внешнего мира, как это было раньше. Мы будем пускать сюда тщательно отобранных посетителей. И, Сарпедон, передай также людям, что Минотавр в своей неисповедимой мудрости решил взять с собой нашего великого принца Августа, а вместе с ним и эту пожилую женщину, которая приходится ему родственницей. Всё понятно?

— Всё понятно, ваше высочество, — послушно ответил Мавронидес.

— Тогда вели им собраться вокруг кургана Лабиринта после наступления темноты, чтобы бодрствовать, пока он не распрощается с нами. Передай им, что будут песни и пляски, еда и питьё. Он не хочет, чтобы мы печалились из-за его ухода, а напротив, преданно славили его. Ты понимаешь?

— Понимаю, ваше высочество. Я всё устрою.

Она присоединилась к остальным в универсале.

— Фрау Шиммельхорн, — мягко сказала она, — когда мы приедем в замок, я хотела бы переговорить с вами с глазу на глаз, прежде чем вы пойдёте освежиться или куда-либо ещё.

Универсал въехал во двор замка, и как только он остановился и все вышли, Мама Шиммельхорн велела мужу подняться в свою башню, надеть штаны и спуститься обратно туда, где она сможет за ним присматривать. Затем последовала за фройляйн в небольшую гостиную, где её любезно усадили на кушетку в стиле Людовика XIV.

Фройляйн села рядом с ней. Она осторожно положила руку на жёсткую чёрную ткань её платья и осторожно коснулась руки Мамы Шиммельхорн.

— Фрау Шиммельхорн, — сказала она, — вы женщина мудрая и опытная. Я ничего от вас не скрыла, а вы проявили доброту и всепрощение. Теперь есть ещё одна услуга, о которой я должна вас попросить. — Она покраснела. — Вы же понимаете, что при... при сложившихся обстоятельствах мои люди здесь, на Малом Палеоне, станут задаваться вопросом, что случилось с их принцем. Я поручила Сарпедону Мавронидесу сказать им, что он уходит вместе с Минотавром, что его забирают в обитель богов в награду за его героизм.

Мама Шиммельхорн накрыла руку фройляйн своей.

— Не беспокойтесь, принцессин Филиппа, — сказала она. — Мы, женшшины, чашше оказыфаемся объектом греха, чем грешим сами, как йа фсегда говорила. Йа знаю, што фы хорошая шфейцарская дефушка унд умница. Сразу после ушина Папа, йа унд Густав-Адольф улетим на фертолёте. Только подошдите, пока йа приташшу этого старого козла обратно в Нью-Хафен! Ха!

Фройляйн поблагодарила её, пообещав, что когда-нибудь навестит её, и в течение нескольких минут они обменивались любезностями, а затем вернулись во двор как раз в тот момент, когда Папа Шиммельхорн, теперь уже в своих лучших джинсах, снова вошёл туда.

Готфрид Румплер ждал их там, выглядя так, будто его стукнули точно между глаз.

— Готфрид! Любовь моя, мой обожаемый! — Фройляйн в тревоге подбежала к нему. — Что случилось?

Он вытер лоб. Не говоря ни слова, он протянул ей лист бумаги. Она посмотрела на него.

— Это радиограмма! — прошептала она. — Из... из Москвы! Н-но мы там никого не знаем.

— Прочитай её, дорогая Филиппа, — уныло сказал доктор Румплер. — Она адресована тебе.

Я ПРИБЫЛ С ТРИУМФОМ! — прочитала она вслух. — МОИ ХОРОШИЕ ДРУЗЬЯ ДОСТАВИЛИ МЕНЯ СЮДА ЭТИМ УТРОМ. НАКОНЕЦ-ТО Я И МОЁ ВЕЛИКОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ ОЦЕНЕНЫ ПО ДОСТОИНСТВУ. ОНИ СДЕЛАЮТ МЕНЯ АКАДЕМИКОМ! У МЕНЯ БУДЕТ ДАЧА И ЛИМУЗИН! ДОЛОЙ ШВЕЙЦАРСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕВОЛЮЦИЯ!

КАСПАР ГАНСФЛЯЙШ.

Фройляйн выронила бумагу. На мгновение её глаза отчаянно забегали, словно в надежде на какое-то спасение в последнюю минуту.

— Ты понимаешь, что это значит? — простонала она.

— Слишком хорошо, слишком хорошо! — ответил доктор.

— Што такое? — спросил Папа Шиммельхорн, подходя к ним. — Што случилось с мейстером Гасси?

— Вчера вечером, пока все искали вас, — сказал Готфрид Румплер, — здесь приземлился вертолёт. Служанка, которая его слышала, сказала, что он оставался здесь довольно долго. Мы тоже вели поиски, на нашем собственном вертолёте, и не услышали его из-за шума наших двигателей и винтов. Когда мы вернулись, Каспар Гансфляйш исчез. Как и ваша машина для производства золота. — Он поднял радиограмму и протянул её Папе Шиммельхорну. — Прочитайте это!

Папа Шиммельхорн прочитал её дважды, шевеля губами. Затем отшвырнул её и покатился со смеху.

— Ах! Ах! — взревел он. — Мейстер Гасси не смог продать душу дьяфолу, поэтому он сбешал к русским! Хо-хо-хо-хо-хо! — Красный как рак, сотрясаясь от веселья, он держался за свои лопающиеся от смеха бока. — Ах, дофольно скоро фместо шаркого местечка, йа думаю, он, возмошно, попадёт ф холодное!

Готфрид Румплер схватил его за плечи и попытался потрясти.

— Боже мой, человече! Вы с ума сошли? Разве вы не понимаете, что это значит? Ваша машина работает. Она превращает свинец в золото!

— Неужели вы не понимаете? — истерически добавила фройляйн. — Он дал им власть скупить весь мир! Разрушить всю мировую экономику! Разве вы не видите? Мы обречены!

— Найн, найн! — сказал Папа Шиммельхорн, изо всех сил стараясь перестать смеяться. — Один раз, маленькая Филли — один раз, фройляйн принцессин, йа пытался фам сказать. Помните? Пошему йа фсегда стафил диск только на тфенадцать? Пошему? Потому што есть одна или тфе регулирофки, которые йа ишшо не сделал. Не знаю, как объяснить, но если его пофернуть слишком фысоко, луч становится шире — сначала софсем немного, потом ишшо немного, а потом сильно. Когда мы доходим, мошет быть, до пятидесяти, мы перестаём делать золото, унд луч станофится шириной, я думаю, ф сто или тфести футофф. Когда мы пофорачифаем на фосемьдесят, это уже почти миля — унд теперь машина работает по-другому. Теперь она... — тут он снова разразился смехом, — теперь она на какое-то фремя префращает золото ф свинец! А потом — потом она плафится! Йа думаю, мейстер Гасси унд русские такие шадные, што они узнают об этом на собстфенной шкуре.

— Будем молиться, — сказал Готфрид Румплер, — чтобы вы оказались правы.

— Не беспокойтесь, — сказал Папа Шиммельхорн.

— Ф любом слючае, — вставила Мама Шиммельхорн, — золотая машина пропала нафсегда. Так что теперь мы теряем деньги на шпиль!

— Конечно же нет, — сказала ей фройляйн. — Герр Шиммельхорн построил машину, и она работала. То, что мы не смогли её уберечь — не его вина. У нас с Готфридом не было бы никакой деловой репутации, если бы мы не сдерживали свои обещания. Деньги будут переведены на ваш счёт. — Она повернулась к доктору Румплеру. — Дорогой Готфрид, я чувствую, что то, что сказал герр Шиммельхорн, — правда: предатель Гансфляйш и его русские хозяева никогда не извлекут выгоды из его предательства! Что касается машины, она нам не нужна, ни тебе, ни мне. Мы швейцарские банкиры и можем превратить в золото всё что угодно! Кроме того, у нас есть Малый Палеон — и теперь, когда Минотавр уйдёт, нужно будет подумать о туристическом бизнесе.