Фройляйн фон Гогенхайм извинилась перед Мамой Шиммельхорн за то, что не пригласила её на обед, сославшись на церемонии, которые пришлось так спешно организовывать, а Мама Шиммельхорн похлопала её по руке и сказала, чтобы та не беспокоилась — она всё понимает. Они обменялись прощальными добрыми пожеланиями, во время которых Папу Шиммельхорна подчёркнуто игнорировали все кроме доктора Румплера, который в некотором смущении пожал ему руку, сделал комплимент его новаторской алхимии и сказал, что ждёт фотографию шпиля, когда тот будет завершён. Затем чета Шиммельхорнов отправилась в башню, чтобы собрать вещи и рассказать Хамфри о событиях дня.

Папа Шиммельхорн вынул его из тайника, снова усадил на маленький стульчик, и ничуть не удивился, когда Мама Шиммельхорн поприветствовала его по имени. Он налил гомункулу, который выглядел очень усталым и встревоженным, напёрсток своего медового бренди, чтобы поднять ему настроение. Затем, с частыми поправками и дополнениями со стороны жены, доложил о событиях предыдущего дня.

Хамфри слушал в изумлении, время от времени восклицая, что ни Ариэль, ни скрюченный Калибан не смогли бы поведать ему о таких чудесах.

— Нет, только вы, милый мастер Шиммельхорн, могли так воспламенить мои надежды! — наконец вскричал он. — О, скажите мне — скажите мне правду! Этот Минотавр — этот джекемит, которого вы спасли после его многовековой корабельной аварии, — действительно ли он планирует снова взмыть в эмпиреи? Бороздить бескрайние просторы между звёздами? Те просторы, откуда явился я, где я был свободен?

— Йа, йа! Этим фечером он улетит, унд поэтому прямо сейчас йа отнесу тебя ф дер бутыли на дер курган, потому што он сказал, што фозьмет тебя с собой.

Бедный встревоженный Хамфри умолял его повторить, что это правда, и когда его заверили, что это действительно так, он был настолько потрясён, что на несколько мгновений расплакался. Мама Шиммельхорн погладила его по голове, утешая.

— Скоро фы окашетесь фнутри дер космического корабля, — пообещала она ему, — но Папа фас туда не повезёт. Папа, — она свирепо посмотрела на мужа, — останется прямо здесь, ф дер башне, где нет голых женшшин, унд займётся упакофкой фешшей. Йа сама отнесу фас к дер джекемзигам.

— Молю, не будьте к нему слишком суровы, дорогая, любезная леди! — взмолился Хамфри. — Он полон жизненных сил и поистине благороден в своём благодеянии! — Он вытер глаза крошечным носовым платком и высморкался. — Но всё же не важно, кто меня туда отнесёт. Достаточно думать о том, что скоро эта жалкая шелуха, это искусственное тело, державшее меня в своих ужасных путах столько лет, увянет, рассыплется и развеется на прекрасных космических ветрах. Да, оно исчезнет, как завтрашние одуванчики! Добрый мейстер Шиммельхорн, я обязан вам всем! Как, как мне отблагодарить вас?

Папа Шиммельхорн уже готов был попросить его повторить формулу любовного зелья, которую он так некстати забыл. Однако вовремя поймал взгляд жены.

— Фы уше сделали достаточно, маленький герр Хамфри. Если бы не фы... — Он снова поймал взгляд Мамы Шиммельхорн и замолчал. — Не беспокойтесь. Фсё ф порядке.

Пока они с Хамфри прощались с бурными выражениями сожаления, привязанности и уважения, Мама Шиммельхорн позвонила фройляйн, сказала, что у неё есть прощальный подарок для джекемзигов, и попросила одолжить ей Исмаила и универсал для поездки к кургану. Затем Хамфри попрощался с ней и с Густавом-Адольфом, который услужливо потёрся об него, мурлыча.

— А теперь, добрые друзья, — сказал он, — вы можете снова вернуть меня в эту бутыль, теперь уже совсем не отвратительную. Прощайте навсегда!

Мама Шиммельхорн сделала, как он просил; убедилась, что пробка забита плотно и положила бутыль в саквояж Папы Шиммельхорна вместе с фляжкой медового бренди.

— Собирай фсе свои пошитки, — скомандовала она. — Йа сейчас фернусь.

Она взяла саквояж, и мгновение спустя дверь за ней закрылась.

Папа Шиммельхорн был подавлен. Он чувствовал, что потерял друга и союзника. Даже Густав-Адольф косо посмотрел на него, угрюмо проворочав что-то на кошачьем. Не принесло ему утешения и то, что через несколько минут Сарпедон Мавронидес постучал в дверь, чтобы попрощаться с ним, пожелать ему всего хорошего и вручить памятный подарок о его недолгом правлении на Малом Палеоне — одну из огромных раковин, которые трубили при его инвеституре и на различных церемониях, в которых он принимал участие.

— Жизненные взлёты и падения следует принимать философски, — заявил Мавронидес. — На протяжении всей истории люди внезапно возносились, а затем так же внезапно оказывались низвергнутыми. — Он торжественно процитировал строки из греческой трагедии о падении принцев. — Вы не должны винить её высочество, которая непогрешима и потому не заслуживает порицания.

— Конечно нет, герр Зорба, — сказал Папа Шиммельхорн. — Это была не её фина. — Он с тоской вспомнил ночи в спальне принцессы. — Йа хорошо профёл это фремя, пока оно продолшалось.

Мавронидес удалился, пообещав приехать в гости в Нью-Хейвен, если позволит туристический бизнес, а Папа Шиммельхорн занялся сбором своих вещей, пока не вернулась жена, что она сделала как раз к ужину.

Служанки, принёсшие его, накрыли на стол и обслуживали их молча и вежливо. Над приготовлением этой трапезы изрядно постарались, и Мама Шиммельхорн дала девушкам на чай по швейцарскому франку каждой. Но за всё время еды она не проронила ни слова, и Папа Шиммельхорн с облегчением вздохнул, услышав в тот момент, когда они заканчивали, как во дворе опустился вертолёт.

Обратный путь в Нью-Хейвен не был для него приятным. Всю дорогу на реактивном самолёте Готфрида Румплера, который вместе с герром Грундтли ждал их на Крите, он не смел сказать ни слова хорошенькой кошечке, служившей там стюардессой. В ту ночь у Мамы Шиммельхорн и Густава-Адольфа была отдельная каюта, а на следующий день они чопорно сидели через проход от него, рассказывая герру Грундтли о грехах и проступках Папы.

Поэтому, когда аэропортовское такси наконец доставило их к дверям и Папа затащил чемоданы на крыльцо и в гостиную, он со значительным облегчением обнаружил ожидавшего их Малыша Антона. Ни он, ни Мама Шиммельхорн ничуть не удивились тому, что Малыш Антон проник в дом, так как они были досконально знакомы с талантами, которые помимо прочего обеспечили ему такой успех на поприще контрабанды. Мама Шиммельхорн была в восторге. Она была разочарована, когда он не смог сопровождать её в её миссии, и — поскольку ошибочно считала его честным, религиозно настроенным молодым человеком — с нетерпением ждала возможности заполучить его в качестве слушателя. Она настояла, чтобы он остался у них хотя бы на день-два.

Малыш Антон сказал ей, что с удовольствием останется на ужин, который по его настоянию принесли из китайского ресторана, но любой более длительный визит придётся отложить до его возвращения из Монреаля, куда он отправлялся в ту же ночь по делам Пенг-Плантагенета. Он пообещал, что вернётся очень скоро.

— Окей, — сказала она с сожалением, — зфони китайцам, а йа после этого позфоню миссис Хундхаммер унд дер пастору унд миссис Лаубеншнайдер унд сообшшу им дер хорошую новость. — Она свирепо посмотрела на Папу Шиммельхорна. — Убери шмутки, — скомандовала она, — унд будь полезен для разнообразия. Накрой на стол, штоб Малыш Антон мог сесть поушинать.

Папа послушно сделал то, что ему велели. Телефонные звонки были сделаны. Прибыл ужин — весьма достойный, благодаря опыту Малыша Антона и его китайским связям.

Они поели, и на протяжении всей трапезы Малыш Антон слушал крайне предвзятый рассказ о том, что произошло на Малом Палеоне. Зная своего двоюродного деда, он умел понимать невысказанное, и порой ему стоило больших усилий не прыснуть со смеху с возгласом: «Уи-уи-у!». При каждой возможности он подмигивал Папе Шиммельхорну, чтобы подбодрить его.

Затем, после ужина, пришли Хундхаммеры и миссис Лаубеншнайдер, чтобы услышать радостную весть из уст самой Мамы Шиммельхорн, а Папу Шиммельхорна сослали в подвал. Когда Малыш Антон попытался присоединиться к нему там, Мама решительно воспротивилась, и потому до самого момента отъезда на свой рейс ему приходилось подавлять любопытство и выслушивать благочестивые восклицания и набожные ликования по поводу шпиля, которому суждено было стать самым высоким в Нью-Хейвене.

Лишь три дня спустя, на обратном пути, он смог услышать от Папы Шиммельхорна гораздо более подробную и драматичную историю, и в течение этих трёх дней Мама Шиммельхорн лишь однажды ослабила свои дисциплинарные меры. В знак признания того факта, что ему действительно удалось превратить свинец в золото и следовательно, он заслуживает хотя бы части похвалы, она разрешила ему посетить торжественную службу в воскресенье, на которой пастор Хундхаммер произнёс проповедь о том, как добродетель, примером которой служат церковные шпили, может удивительным образом расцветать на самой неплодородной почве, и как даже в самом нераскаявшемся грешнике таится пусть и непреднамеренное, с трудом обнаруживаемое стремление принести какую-то пользу человечеству. Поскольку прихожане очень хорошо знали Папу Шиммельхорна, так как им не раз приходилось защищать от него своих жён и дочерей, сестёр, кузин и тётушек, слова пастора были встречены искренними и страстными «Аминь», и ни одно из них не прозвучало более впечатляюще, чем глубокое басовое «Аминь», произнесённое самим Папой Шиммельхорном.

В остальном же он оставался в изоляции, возясь в своей подвальной мастерской, иногда утешая себя созерцанием разнообразных моделей своих часов или нежными звуками часов с кукушкой. Он думал о принцессе, время от времени вздыхая и напоминая себе о философских утешениях Сарпедона Мавронидеса. Он думал о мисс Ники и мисс Эмми и о том, как они резвились в волнах. И беспокоился о своей золотоносной машине и о том, что мейстер Гансфляйш и русские могли с ней сделать. Ожидая возвращения Малыша Антона, он тщательно приготовил пакетик с мутировавшей кошачьей мятой, чтобы тот как-нибудь переправил его бедному Исмаилу.

Малыш Антон вернулся по расписанию, и Мама Шиммельхорн радостно встретила его.

— Ах, — сказала она ему, — у меня теперь плотный график. Пастор Хундхаммер назначил меня председательницей церкофного комитета по нофому шпилю, так што йа занята, занята, занята. Большую часть фремени меня не будет дома, унд, мошет быть, ты смошешь присматрифать за Папой, штоб у нас не было фокусов с другими голыми женшшинами.

Малыш Антон преданно пообещал ей, что действительно присмотрит за двоюродным дедом, и намекнул, что деликатно направит его на путь невинности; и как только она вышла из дома, он вытащил Папу Шиммельхорна из подвала и налил два стакана «Бристольского молока»^{20}.

— Ну ладно, Папа, — сказал он, усаживаясь. — Рассказывай всё.

Папа Шиммельхорн был более чем готов услужить ему. Он был настроен гораздо оптимистичнее, чем раньше, поскольку в то утро Густав-Адольф не только принёс ему свежепойманную мышь в качестве примирительного подношения, но и вновь замурлыкал для него.

Он рассказал свою историю просто и драматично, не упустив ни одной важной детали; и Малыш Антон впервые услышал всю правду о Ники и Эмми, мейстере Гансфляйше и Твитчгиббете, ужасном эпизоде с варевом, которое «фынуло дер стершень из дер карандаша», Хамфри и любовном зелье, принцессе («Ах, готт! — с сожалением воскликнул бывший принц. — Никогда йа не знал такой женшшины!»), его избрании в качестве её супруга и языческих обычаях Малого Палеона, затем о её настойчивом требовании, чтобы он сразился с Минотавром, и наконец о том, как он сразу же распознал в грозном полубоге всего лишь джекемзига.

Малыш Антон был заворожён.

— Ну, — прокомментировал он, — по крайней мере, если не считать мою дорогую двоюродную тётю, ты вышел сухим из воды — как говорят здесь, в Америке. Жаль, правда, что ты никогда не можешь вспомнить конструкцию ни одного из своих собственных устройств, чтобы повторить их. Пенг-Плантагенет были бы на седьмом небе от счастья сделать тебя миллионером за этот твой золотой аппарат.

Лицо Папы Шиммельхорна погрустнело.

— Это одна из причин, почему йа беспокоюсь, Малыш Антон, — признался он, протягивая стакан, чтобы его снова наполнили. — Мошет быть, у мейстера Гасси больше ума, чем йа думал. На Малом Палеоне йа был уферен, што он пофернёт диск слишком сильно унд фсё угробит, но што, если йа ошибся? Если у русских будет золото, а йа не могу сделать машину снофа, фсе будут финить меня.

На мгновение Малыш Антон нахмурился, усиленно размышляя. Затем он вдруг едва не выронил стакан и вскочил на ноги.

— Божечки! — взволнованно воскликнул он. — Почему я не сопоставил два и два? По дороге сюда в самолёте я кое-что прочитал в газете. Подожди секунду, сейчас принесу — она у меня в комнате!

Он вышел. Через полминуты он вернулся с «Монреаль стар».

— Думаю, твоя проблема решена. Слушай! Это в колонке «Горячая линия из Москвы».

«Официальные представители, — прочитал он, — объявили сегодня, что бдительность советских органов безопасности “полностью сорвала западно-капиталистический империалистический заговор против художественного и культурного наследия России, поймав в ловушку секретного агента ЦРУ до того как он смог осуществить свои гнусные намерения”. Лазутчик, заявили они, выдавал себя за выдающегося учёного и невозвращенца из так называемого “свободного мира”. Они категорически опровергли упорные слухи о том, что этот агент до своего задержания сумел проникнуть в сам Кремль, уничтожив бесчисленные предметы искусства из драгоценных металлов и сжечь архитектурную ценность — здание Кремля, восходящее к временам Ивана Грозного».

— У меня такое предчувствие, — заметил Малыш Антон, улыбаясь, — что мы нашли твоего мейстера Гансфляйша и можем догадаться, что с ним будет дальше.

Папа Шиммельхорн издал глубокий вздох облегчения.

— Йа так рад, — сказал он. — Теперь это не тяготит мою душу. Иначе йа чуфстфофал бы себя финофатым фсю сфою шизнь.

Он откинулся на спинку стула.

— Йа, — сказал он, — Малыш Антон, это правда, йа никогда не могу фспомнить, как делаю мои штуковины, так што могу сделать их только один раз. Но... — он задумчиво посмотрел в свой стакан, — но, мошет быть, любофное зелье... ах, йа его не изобретал, так што если попробую... — Папа облизнулся и почувствовал старое знакомое покалывание. Его усы задрожали. Он поднял стакан. — Мы поднимаем тост! — прогремел он. — Пьём за... Но ты федь не знаешь её? Ты ишшо не фстречал маленькую Тильду Блатник? Ах, Малыш Антон — она такая хорошенькая кошечка!