Глава 88

Аурелия

Я просыпаюсь посреди ночи, резко садясь на постели. Глубокое, темное чувство дурного предзнаменования проникает в самые кости.

Что-то не так.

Совсем не так.

— Что случилось? — спрашивает Лайл, приподнимаясь и осматривая меня в поисках возможных ран.

Дикарь вскакивает с кровати и принимается мерить шагами комнату, словно что-то омрачило и его разум тоже.

— Не знаю, — отвечаю я, стирая пот со лба.

Он откидывает с меня одеяло, и я соскакиваю с постели, подбегая к окну, чтобы выглянуть наружу.

Лужайка за школой выглядит мирной, залитой серебристым лунным светом.

— Где, ты говорил, сейчас Коса?

Дикарь тоже подходит проверить окно. Он открывает рот, чтобы ответить, но внезапно цепенеет.

Я резко перевожу взгляд во двор. Туда, где еще секунду назад не было ни души, теперь стоит одинокий пугающий силуэт, устремив взор прямо на нас. Клубящиеся тени, черные как сама пустота, окутывают его с головы до ног, оставляя видимыми лишь горящие красными лазерными лучами глаза, прикованные ко мне. Вишнево-красный огонек сигареты ярко вспыхивает, когда он подносит ее к губам и делает глубокую затяжку.

Растерянная маленькая Регина, — шепчет его голос в моей голове. — Что же она станет делать теперь?

Подойди сюда и скажи мне это, блять, в лицо! — рычу я.

Что я упускаю?

Лайл кладет ладонь мне на локоть.

— Регина, — тихо произносит он.

Тут же встревоженная его тоном, я оборачиваюсь. В своей огромной руке Лайл держит письмо. Плотный белый картон.

— Оно адресовано тебе.

Я выхватываю его, забыв о манерах, и нетерпеливо взламываю клей на конверте. Он поддается легко — печать совсем свежая.

Сердце бешено колотится. Я включаю прикроватную лампу и лихорадочно вчитываюсь в строки.

Я никогда прежде не видела почерка Косы, но он оказывается острым, с сильным наклоном. Безупречным и строгим.

Аурелия,

Я совершенно не ожидал встретить тебя.

Ты знаешь, что я наблюдал за тобой. И увиденное подтвердило: я совершил тягчайшую ошибку, когда вообще посчитал тебя своим врагом.

Наблюдая за тобой с твоими друзьями. С Сабриной после ее возвращения. С Минни после инцидента с Титусом. А затем с Дикарем — то, как ты к нему относишься. С добротой. С преданностью. Все это исцелило что-то внутри меня.

Дикарь научил меня любить. Но ты… Ты научила меня самоотверженности. Одержимости. Я абсолютно одержим тобой.

Возможно, я безумен. Возможно, я теряю рассудок. И если я действительно окончательно сломаюсь, если сорвусь в узкую пропасть безумия, пусть это случится из-за любви. Пусть мой разум не чист, но любовь к тебе — чиста.

Когда я смотрю на тебя, мои реальности сталкиваются самым жестоким и одновременно любящим образом, и я не знаю, что с этим делать, Аурелия. Правда не знаю.

Раньше я четко знал, чего хочу: исполнить волю, вверенную мне Дикой Богиней, а затем вернуться домой.

Но потом появилась ты и поставила все под угрозу. Я хотел прогнать тебя. Хотел, чтобы ты исчезла. Но теперь я хочу, чтобы ты осталась, и уйти должен именно я.

Я всегда буду с тобой. А ты — со мной. Ты течешь по моим венам. Так было всегда.

Но я не могу здесь оставаться.

Тьма наступает на меня. Мне нужно покончить с этим прежде, чем она целиком поглотит мой разум. Прежде чем она сотрет мою личность и оставит от меня лишь худшего из зверей, ступающих по этой земле.

Я задержался здесь лишь для того, чтобы убедиться, что с тобой все будет в порядке.

Ты можешь злиться, Аурелия. Можешь кричать и проклинать меня сколько угодно, но ты должна двигаться дальше. Ради Дикаря. Ради Лайла. Ради Минни. Ради тех, кому не дано права выбора.

Тебе пришлось уничтожить часть себя, чтобы выжить.

Пробуди эту часть, Аурелия. Время пришло.

Мы должны оплакивать павших, но нужно быть осторожными, чтобы не пасть вместе с ними.

Возможно, в следующей жизни.

Навеки твой,

Коса

Письмо выпадает из моих пальцев на пол, и какая-то важная часть моего существа содрогается.

Коса верит, что его удел — смерть. Он считает, что был обречен с самого начала. Что нам никогда не быть вместе.

Одна моя часть — та, что проникала в его разум и видела проявления его психоза, — шепчет: «Я понимаю. Конечно же, я понимаю».

Но другая часть меня — та, что сожгла дотла дом отца и зажгла погребальный костер матери, — просто ревет от ярости и чувства предательства.

На улице воет волк. Я узнала бы голос Дикаря из тысячи. Я почувствовала бы его боль через любые страны, через любые миры. Его мука отдается эхом в вое других волков по всей Академии — они слышат его, распахивают окна и разделяют боль своего вожака.

Ноги кажутся чужими, когда я поднимаюсь и выхожу из спальни. Две половины меня ведут войну, а я, неспособная выбрать, какому голосу следовать, просто превращаюсь в призрак. В человека где-то посредине. В того, кто больше не существует.

— Дикарь нашел вот это, оставленное для него, — говорит Лайл.

Его голос привлекает меня к обеденному столу, где на глаза попадаются серебряная зажигалка в форме акулы и подходящий к ней серебряный портсигар.

— А это досталось мне, — продолжает Лайл. Он держит в руках конверт. Больше и тяжелее моего. Запечатанный.

— Открой его. — Мой голос звучит слабо. Едва слышно.

Мой лев повинуется, а я даже не смотрю, безучастно уставившись в пустоту.

— Здесь авиабилеты, — с удивлением произносит Лайл, веером разворачивая пачку билетов. — Нас всех. В Сингапур. Вылет перед рассветом. Есть даже для Минни и ее стаи… и для Клюва.

Он хотел, чтобы мы тоже уехали.

Клюв потерял свою Регину. Самый могущественный орел в школе. Он стал бы для тебя хорошим кандидатом.

Он все распланировал. Вероятно, планировал годами.

— Где Ксандер? — спрашиваю я.

— Курит на улице. Думаю, он догадывался, но не знал, что все случится именно сегодня. Никто из нас не знал. — Голос Лайла полон изнеможения. Он запускает пятерню в свою гриву, а затем притягивает меня к себе.

Я отстраняюсь.

— Мы не реагируем, — тихо произношу я. — Мы отвечаем.

— Что?

— Мы не реагируем. Мы отвечаем.

Какофония воя на улице стихает, и я чувствую, как дикое, безумное присутствие Дикаря ураганом вносится обратно в дом, направляясь ко мне.

— Мы должны пойти и забрать его! — панически оглядываясь, выпаливает Дикарь. Он подлетает к Лайлу и хватает его за руки. — Нужно идти прямо сейчас, пока он не ушел слишком далеко и я еще могу его учуять!

Мой лев берет лицо Дикаря в свои ладони.

— Он ушел, Дик. И он хочет, чтобы мы тоже уехали. — Он приподнимает билеты.

Дикарь со всей силы бьет ладонью по ним, и бумаги разлетаются во все стороны.

— Да к черту это, Лайл! Никто никуда не уедет. Никто! — Дикарь подскакивает ко мне, хватает за плечи и начинает трясти. — Пойдем за ним, Регина.

— Он сделал свой выбор, — безжизненно роняю я.

Лицо Дикаря искажается от боли:

— Нет.

Я качаю головой.

— Ты можешь идти, если хочешь, но я с тобой не пойду.

Получив разрешение, Дикарь разворачивается и бросается наружу, мысленно выкрикивая имя Ксандера.

Через несколько минут он уже далеко, подхваченный драконьим ветром. Так что теперь вовсе не они заставляют здание дрожать до самого основания.

Снизу доносятся крики.

— Ангел, — произносит Лайл, делая шаг ко мне и заполняя все мое поле зрения обнаженной кожей и мускулами.

— Он бросил нас, — повторяю я. — Вот так просто взял и ушел.

Внутри меня все скручивается. Переворачивается, бьется, кричит и царапается. Моя анима требует власти. Требует избавить сердце от боли, от тьмы, которая жаждет поглотить меня. Мы не реагируем, мы отвечаем. Я не могу сорваться на путь безумия. Не сейчас. Не тогда, когда я дала обещания. Не тогда, когда на кону стоят жизни.

Коса был рядом, когда я давала клятву матери. Он знал, как много для меня значила его помощь.

И он бросил нас.

Точно так же, как моя семья бросила меня когда-то. Он прекрасно знал, какую боль причиняет своим поступком. Он, блять, прекрасно это знал.

— Вот ублюдок, — процеживаю я сквозь стиснутые зубы.

И в этот миг внутри меня зарождается мысль. Нечто, что уже очень давно таилось на задворках моего разума, подобно змее в своем логове.