Глава 42

Аурелия

— Я с-слышала о гиенах Дабу, — говорит Ракель на следующее утро во время наших посиделок в библиотеке, когда я посвящаю друзей в план действий.

— Весьма могущественные ведьмы, — соглашается Коннор, поглаживая Юджина. — Вам, ребята, стоит быть поосторожнее.

— Дикарь, похоже, не беспокоится, — отвечаю я. — Да и другого выхода у нас нет.

— Мардук тоже спокоен, — вставляет Минни. — Как бы мне хотелось пойти с вами в этот раз.

Мне бы тоже этого хотелось, но для такой вылазки критически важна малочисленность группы. Мы не знаем точно, с чем столкнемся в подземельях под особняком отца. Вполне возможно, это окажется самым опасным испытанием в моей жизни.

К тому же я впервые возвращаюсь в дом своего детства с тех пор, как меня вышвырнули оттуда в тринадцать лет. Мысль о том, что отец расставил ловушки по периметру специально для меня, ранит сильнее, чем я готова признать.

— Верни ее, Лия, — яростно шепчет Сабрина, мертвой хваткой вцепившись в дешевенький роман. — Верни свою маму.

В глазах начинает щипать, и я киваю.

— Чего бы мне это ни стоило, я вытащу ее оттуда.

Минни и Стейси украдкой вытирают слезы. Коннор откашливается и отбрасывает волосы назад, пытаясь отвлечь нас от нахлынувших чувств.

— Тем временем, — говорит он, хлопая Стейси по плечу, — мы разрабатываем план, как Стейси соблазнит смотрителя зоопарка Рика и спасет нимпинов.

Стейси заливается краской.

— Ага, мы думаем, что Долорес может прятать и Черри.

Сабрина рассеянно кивает.

Очередным проявлением тирании нашего заместителя-феникса стало закрытие студенческого городка. Он заявил, что школьный бюджет не потянет одновременно и городок, и ежегодный бал. Не думаю, что кому-то был дорог этот бал, но он принял единоличное решение, ни с кем не советуясь.

Лайл намекал, что раньше он сам вкладывал немалые средства в бюджет Академии из собственного кармана, а Долорес явно не горел подобным энтузиазмом. Даже в школьном буфете ощущались сокращения: нас лишили привычной выпечки.

После занятий в библиотеке меня нагоняет Ракель.

Если тебе что-нибудь понадобится, — звучит голос в моем разуме, — ты ведь скажешь мне, Лия?

Я беру волчицу за руку и сжимаю ее. То, что один из моих друзей присягнул Косе, оказалось не так неловко, как я опасалась. Когда я спросила об этом Ракель, она лишь пожала плечами: мол, привыкла к такой жизни, а родители и кузены знали Дикаря годами. Служба в группе, где столько волков, даже пошла ей на пользу.

Честно? — отвечаю я. — Думаю, все будет очень жестко, Ракель. И я чертовски бессильна что-либо изменить.

Я волнуюсь, — признается она. — Это куда опаснее, чем когда Минни пробиралась в Дом Клосонов. Здесь задействовано слишком много переменных.

И не говори. Ксандер будет в одном месте, ты — снаружи со стаей Дабу, Мардук на подхвате с машиной, а остальные попытаются проникнуть внутрь.

Расстановку сил тоже планировал Коса. У Дикаря самая быстрая реакция, так что он пойдет в авангарде вместе со мной и Косой, а Лайл прикроет тыл. Как только Ксандер освободится, он будет готов прийти на помощь в качестве подкрепления. Для такой сложной операции меры предосторожности необходимы.

* * *

Спустя две бессонные ночи Лайл будит меня незадолго до заката. Мы наскоро перекусываем сэндвичами — хотя Дикарь и Лайл умудряются съесть по пять штук каждый. Коса ест сашими, а я стараюсь не пялиться на то, во что он сегодня одет.

Впервые я вижу его не в деловом костюме, и от этого зрелища у меня подкашиваются ноги. Облегающая черная футболка обтягивает мощные плечи и руки, открывая взору больше татуировок, чем он обычно выставляет напоказ. А черные спортивные штаны размера XL и вовсе заставляют меня покраснеть.

Это те самые штаны из лавки тети Шарлотты, которые я подарила ему при нашей первой встрече. Заметив мои пылающие щеки, Дикарь подмигивает мне, подцепляет пальцами мой стул и притягивает к себе.

Сам Дикарь надел лишь короткие шорты для регби, объяснив это тем, что инстинкты работают лучше, когда одежда не сковывает движений. Лайл собрал волосы в аккуратный пучок и облачился в черную майку и свободные штаны. Даже на Юджина нацепили новую черную попону для защиты — в дополнение к его неизменным летным очкам.

От этих перемен нервы натягиваются до предела. Я извиняюсь, выхожу из-за стола и запираюсь в ванной. Прижавшись спиной к прохладному кафелю, я приказываю себе дышать. Как бы мне сейчас пригодился Генри, чтобы считать мои вдохи, как он делал всегда, когда у меня случались панические атаки. Я несколько раз плещу в лицо ледяной водой и справляю нужду на нервной почве. Поразмыслив мгновение, я меняю облик.

Эту форму я не использовала с тех пор, как только начала осваивать свои силы в одиночестве. Но когда тело опускается на пол и вытягивается, а чувства обостряются так, что я улавливаю нервную дробь босой ноги Дикаря по ковру в столовой и тяжелые шаги Лайла в спальне, наступает невероятное облегчение. Я приподнимаюсь, чтобы лучше видеть обстановку; раздвоенный язык скользит наружу, пробуя воздух. Я чую запах своих пар, Юджина и еды на столе. Я скольжу по плитке, чешуя на брюхе даже не чувствует холода.

Чтобы проникнуть в дом змея, я должна мыслить как змея. Нужно настроиться на свою змеиную суть, чтобы не упустить ничего важного. Чтобы не погубить своих мужчин.

Одно из немногих воспоминаний о матери: отец заставлял ее принимать облик кобры всякий раз, когда мы оставались в доме одни, отпуская слуг на праздники. Меня не удивляло, что она может превращаться в разных существ, но мне вдалбливали, что это нужно держать в секрете. Лишь няня Розалина о чем-то догадывалась, ведь она заботилась обо мне с самого рождения и была мне как вторая мать. Но в ту ночь, когда Розалину отослали, отец усадил меня в гостиной, и мы наблюдали, как мама превращается в змею. Он восхищался ее красотой и твердил мне, что кобры — высший вид.

Я искренне верила, что он любит ее.

Я никогда не считала отца добрым человеком. Я видела его гнев, видела наказания, ощущала вполне реальный страх перед его недовольством — если я плохо справлялась с уроками или учителя жаловались на мою забывчивость. Но я думала, что все отцы такие. Считала это порядком вещей и принимала его. Только теперь, оглядываясь назад, я чувствую, как холод пробегает по спине, и замечаю все тревожные знаки.

Мне невыносимо стыдно за то, что я не понимала этого раньше. И еще более стыдно, что я прожила все свои подростковые годы в бунгало, даже не подозревая, что мать томится в темнице.

— Регина. — Голос Лайла за дверью заставляет меня вздрогнуть. — Твоя печаль просачивается сквозь стены.

Я принимаю человеческий облик так быстро, что становится больно. Со стоном отпираю дверь и вижу, что все трое стоят на пороге. Спешно хватаю вещи и натягиваю белье, спортивный топ, черный джемпер и легинсы.

— Тебе не обязательно идти туда, Регина, — говорит Лайл, прислонившись к дверному косяку. — Я просто хочу, чтобы ты это знала.

— Она боится не того, что придется туда идти, — к моему удивлению, произносит Коса. — Верно, Аурелия?

Я вытираю щеки.

— Я просто думала о том, как в детстве проглядела все знаки.

— Дети никогда не несут ответственности за поступки родителей, — говорит Коса с такой яростью в голосе, какой я от него еще не слышала. — Никогда.

Он протискивается мимо Лайла и Дикаря и подходит ко мне, заполняя собой все пространство.

— Дети не обязаны спасать родителей. Не обязаны их защищать. Что бы ни творили взрослые вокруг тебя — это был их выбор. — Он протягивает руку, словно хочет коснуться меня, но, передумав, опускает ее. — И последствия тоже только их.

— Но мама была доброй, — тихо произношу я. — Она этого не заслужила.

— Нет, — соглашается Коса, — не заслужила. Но она не смогла спастись сама. И в этом нет твоей вины.

Тяжелый ком стыда внутри немного ослабевает. Я и не осознавала, как сильно мне нужно было это услышать.

— Спасибо, — шепчу я.

— Самое жестокое, что сделал твой отец, — говорит Дикарь, подходя ближе и беря меня за руку, — это то, что он заставил тебя поверить в свою слабость. Заставил забыть, кто ты есть на самом деле. — Он сияет. — Повезло тебе, что у тебя есть я. Я всегда напомню, что ты… — он легонько щелкает меня по носу, — зубастик, а не нимпин.

От его слов в теле разливается новая сила.

— И еще, — добавляет Лайл, хмурясь, — Селеста до сих пор в шоке от того, что ты угробила ее лифт.

— А я — нет! — восклицает Дикарь. — Крошка, тебе стоит громить побольше лифтов.

Я невольно усмехаюсь.

— Ты готова вернуться в свой старый дом, Аурелия? — серьезно спрашивает Коса. — Готова к тому, что предстоит сделать сегодня ночью?

Я глубоко вздыхаю и киваю, вспоминая лицо мамы.

— Я готова.

* * *

Мы уходим тихо, скрытно, верхом на драконе, чтобы ни Дэмиен, ни кто-либо другой не заподозрил нашего отсутствия. Ракель летит впервые и всячески демонстрирует невозмутимость, но время от времени я слышу приглушенное ругательство — я сижу впереди и придерживаю ее. Ракель одолжила у Минни лыжные очки и толстовку-плед, потому что зима окончательно вступила в свои права, и в ночном небе стоит лютый мороз. Полет занимает чуть больше двух часов, и к тому времени, как мы приземляемся в выбранном парке неподалеку от змеиного квартала, стая Дабу уже развела костер и разбила лагерь.

Мы спешиваемся. Лайл ловко левитирует нас с Ракель со спины Ксандера, и мы направляемся к огню, у которого стоят три высокие фигуры.

Их Регина, Гиацинта Дабу, выходит нам навстречу. Это смуглая женщина, высокая и атлетичная. Золотой пирсинг в брови поблескивает рядом с семейной татуировкой — узором из лотосов и трав, вьющимся полукругом по виску и скуле. На ней серый джемпер и джинсы. Ее пары — женщины пониже, тоже смуглые. Одна в разноцветной шерстяной шали, другая — крашеная блондинка с пирсингом на щеках и в фиолетовом худи.

— Мистер Харкорус, — голос Гиацинты глубокий и мелодичный. — Не знаю, как и благодарить вас за то, что прислали Дикаря освободить нас.

Коса кивает.

— Нам было только в радость. — Он косится на Дикаря, и тот скалится в улыбке.

— Любой повод устроить большой бум! — вставляет мой волк.

Троица женщин мрачно смеется.

— Познакомьтесь с моей Региной, — с гордостью говорит Дикарь, становясь рядом со мной и беря за руку. — Леди Костеплет.

— Зовите меня Аурелия, — говорю я, протягивая руку.

Гиацинта крепко пожимает ее.

— Думаю, Дикарь перегрызет мне глотку, если я так сделаю. Значит, леди Костеплет. — Она улыбается и указывает на свою стаю. — Это мои пары. Сифа и Тейлани.

Обе женщины кивают мне с улыбкой.

— Это и есть заклинание? — с любопытством спрашивает Мардук, подходя поближе, чтобы обнюхать черный чугунный котел, который я только сейчас заметила над огнем. Выглядит точь-в-точь как ведьминский атрибут.

— Оно самое, — подтверждает Гиацинта, демонстрируя половником коричневое варево.

— У меня есть волосы, о которых вы просили, — я достаю зиплок с прядями, которые сняла с расчески сегодня днем.

Гиацинта забирает пакет.

— Вы можете принимать облик гиены, леди Костеплет?

— Могу, — подтверждаю я. — В доме отца бывало немало гиен.

Глаза Гиацинты темнеют.

— Уверена, что так и было. Заходите к нам как-нибудь. Я научу вас паре заклинаний.

Я удивленно вскидываю брови.

— Смогу ли я убивать врагов этими заклинаниями?

Гиацинта разражается лающим смехом.

— Ослаблять. Обездвиживать, возможно — зависит от силы вашей воли. Но подобные чары опасны и требуют своей цены. Я бы научила вас защитным заклинаниям и настойкам от цистита, что-то в таком духе.

Я смеюсь. Но затем хмурюсь, в голове всплывает важная деталь. Я многозначительно смотрю на Косу, и он едва заметно кивает. До меня доходит: моя мать была крайне слаба перед своей так называемой «смертью». Даже в воспоминаниях Косы она выглядела донельзя изнуренной. Могущественная гиена вполне могла спровоцировать такое состояние. И я прекрасно догадывалась, у кого были для этого и средства, и мотивы.

— Мы начинаем, — говорит Гиацинта. — Заклинание будет действовать два часа, не больше. Если мы наткнемся на сопротивление, то дадим знать.

Она кивает Ракель, и та отвечает кивком.

Мы прощаемся с гиенами. Ракель и Коса выводят нас на темную дорогу, где уже ждет внедорожник.

Сердце бешено колотится, когда я забираюсь на заднее сиденье. Вот оно. Через двадцать минут мы будем на месте.