Глава 37

Птицы щебетали, а солнце приветливо светило, когда Силла пересекала двор, но в ее душе царил мрак. Тяжелая банка лежала в кармане, ударяясь о бедро при каждом шаге. Впрочем, ей не нужно было чувствовать ее вес, чтобы помнить о ней. С тех самых пор как Силла вернулась от Харпы, она ощущала ее присутствие с болезненной ясностью.

По ее жилам ползло желание, нашептывая без устали, словно змея. Все навалилось на нее разом, и Силла боялась, что из самого основания ее существа вынули краеугольный камень, и теперь в любой миг она может рассыпаться.

Она пыталась заглушить это тренировками, пока Рей не положил им конец. Где-то в глубине души она была благодарна за его попытки унять ее вину, но его слова не могли заглушить то всепоглощающее жжение, которое разъедало ее изнутри. Она украла листья, пока женщина умирала, и вместе с этим поступком Силла потеряла представление о том, кто она такая. Это было мерзко, настолько, что она больше не узнавала себя.

Кто она теперь?

Омерзительная. Измученная виной. Бесконечно уставшая.

Ее рука сама нащупала банку, пальцы сомкнулись вокруг гладкой поверхности.

Знак. Силла резко отдернула руку. Ей нужен был знак. Что-нибудь, что угодно, что скажет ей не сдаваться. Прошлой ночью она едва не сорвалась. Сидела и смотрела на корявые листья, разложенные на постели. А потом под занавеску задвинули корзину, и она услышала тихое, беспомощное попискивание.

Рей принес ей цыплят.

Тогда это стало знаком. Продержаться одну ночь. Надеяться, что хороший сон принесет ясность уму. И, глядя сквозь щели корзины на крошечные создания внутри, Силла в конце концов уснула.

Но вот настало утро, а ясность так и не пришла. Бурая Лошадь. Если кобыла возьмет овсяное угощение, это и будет знак. Вина обожгла Силлу еще сильнее, когда она вспомнила выражение лица Рея, когда тот услышал, что сегодня она не пойдет к Харпе.

— Почему? — потребовал он, подхватывая цыпленка, который едва не свалился со стола. Птенцы ковыляли по столешнице, как пьяные пушистые шарики, и жадно клевали горсть зерна, насыпанную в центре. В другое утро эта картина показалась бы Силле умилительной. Но не сегодня.

— Спроси у нее сам, — сказала Силла и, задернув занавеску, скрылась за ней.

Он нарочно шумел как можно громче, шагая по дому-щиту и собирая цыплят обратно в корзину. Судя по звукам, один все-таки вырвался и носился по комнате, пока Рей пытался его поймать. Когда дверь за ним захлопнулась, Силла достала банку из мешка, прижала ее к груди, сорвала крышку и глубоко вдохнула запах.

Всего один. Она остановится на одном.

Где-то на самом краю сознания еще держалась тонкая нить здравого смысла. Потому что Силла знала — никогда не бывает одного. Один лист откроет ящик, который почти невозможно закрыть. Она попыталась вспомнить как раскалывалась голова, как по лбу стекал холодный пот, как лихорадочные сны казались пугающе реальными.

— Знак, — сказала она вслух, входя в конюшню. Вот он. Если Бурая Лошадь возьмет угощение, она не станет брать листья. А если нет…

Она вынесла столько всего. Разве она не заслужила один? Всего один.

Силла достала из кармана овсяную лепешку и поднесла ладонь к морде Бурой Лошади. Она затаила дыхание. Где-то глубоко внутри еще теплилась надежда, пока тянулось это тяжелое мгновение. Бурая лошадь дернула хвостом. Прижала уши. А затем отступила назад и громко предупреждающе фыркнула.

Колени подкосились, и Силла опустилась на холодный, твердый пол конюшни. Из груди вырвался всхлип. Она была потеряна.

Ты знаешь, как вернуться к свету.

Эта мысль резанула ее, словно нож. С неожиданным спокойствием Силла сунула руку в карман плаща и достала банку. Маленькая, ничем не примечательная. И все же именно в ней, казалось, было ее спасение — лекарство от мучений.

— Яд, — прошептала она, и собственные слова показались ей слишком слабыми.

Противоядие, ответил шепот.

— Беда, — возразила она.

Покой, промурлыкал он.

Силла вертела банку в руках. Туда-сюда. Туда-сюда. Как легко было бы открыть ее, вынуть лист и заложить за щеку. Вина мгновенно исчезла бы, тепло разлилось бы по телу. Это было бы возвращением домой, встречей с давно потерянным другом.

Мир вокруг будто растворился. Остались только листья и их настойчивое притяжение. С каждой секундой ее сопротивление слабело. Зачем она вообще борется? Разве Харпа не говорила, что нужно сдаться?

Это было не одно и то же. Но как именно сдаться? Как освободиться и идти дальше?

Отец сумел бы это объяснить. Но его не стало, и Силла осталась одна, скучая по нему так сильно, что это причиняло физическую боль. Она оттолкнула эти мысли и вдруг остановилась.

Она всегда делала именно так. Отталкивала боль. Запирала ее в клетке.

Конечно, она так поступала, это было по-человечески, инстинктивно. Сдайся, снова прозвучал в голове голос Харпы.

Внутреннее чутье предупреждало ее. Более того, все внутри сопротивлялось. Как могло быть правильным то, что ощущалось настолько неправильно?

Силла осторожно играла с этим уголком своего разума, разбирая свою боль по костям. Так долго она искала убежище от сырой, ноющей раны, оставленной отцом. Это был спутанный клубок чувств, она любила его и отчаянно по нему скучала, но не могла избавиться ни от горечи его предательства, ни от вины за его смерть.

Это твоя вина, прошептал он в ее мыслях. Эти слова жгли, как и всегда. Но в этот раз Силла не стала загонять их обратно. Она позволила им звучать. Твоя вина, повторил шепот.

— И твоя тоже, — резко ответила она, удивившись самой себе.

Я умер, защищая тебя, прошептал он. А теперь ты растрачиваешь эту жертву впустую.

— Я не просила тебя умирать за меня, — сказала Силла, слова поднялись из самой глубины ее души. — И я этого не хотела. — Уверенность в ней крепла. — Ты меня оставил, — обвинила она. — Ты оставил меня одну и без защиты.

Силла вспомнила ту ночь в Искривленном Сосновом Лесу, об ощущении брошенности, которое она заглушила лишним листом шкульда. Осознание толкнуло ее почти физически. Вот с чего все началось. С начала ее отчаянного бегства. Не только от Клитенаров, но и от собственного прошлого. И с тех пор она так и не переставала бежать.

— Ты мне ничего не сказал, — резко бросила Силла. — Твоя ложь принесла мне ненужные страдания. Она подвергла мою жизнь опасности.

Я хотел уберечь тебя от боли.

— Ты сделал только хуже.

Как листья шкульда. Как Джонас. Они всего лишь воздвигли временную плотину на пути ее горя. И когда эту плотину убрали, поток стал лишь сильнее.

Не было ли то же самое и с ее отцом? Возможно, он начал лгать, когда она была еще ребенком, пытаясь защитить ее. Но со временем давление лишь росло. Сказать ей правду, признаться в том, что он сделал, означало бы вызвать гнев и раздор между ними, тогда как им и без того пришлось так много пережить.

У Силлы в животе осело странное, тягучее сострадание. Ее отец оказался в невозможной ситуации, он должен был скрывать принцессу Эйсу Вольсик от обнаружения. Он стал отцом не по собственной воле, он был воином и, возможно, вовсе не был предназначен для той роли, что ему выпала. После смерти короля Кьяртана, Маттиас мог бросить Силлу и устроить себе легкую жизнь, но он этого не сделал. Вместо этого он любил ее, посвятил свою жизнь ее защите, пожертвовал собственной безопасностью, собственным благополучием. И, возможно, в его понимании сокрытие правды было лишь продолжением этой защиты.

На глазах выступили слезы.

— Отец, — прошептала она. — Я не согласна с тем, что ты сделал, но, кажется, я понимаю. — Она сделала паузу, зная, что должна сказать дальше, хотя все еще сопротивлялась своим инстинктам. Это было похоже на движение против течения бурной реки и все же она шла вперед. — Я прощаю тебя, — прошептала она. — И я прощаю себя.

Силла не до конца верила этим словам. Она не чувствовала их в самой глубине. Но произнести их, пусть даже едва слышно, казалось чем-то грандиозным. Первым шагом к чему-то.

Сдайся, сказала Харпа, и Силла распахнула клетку в углу своего разума, отдаваясь приливу боли. Боль была острой, она вторгалась в каждый уголок ее тела. Силла выдерживала ее, как сокрушительный шторм, упираясь, стиснув зубы, под ударами невыносимого мучения.

Время перестало существовать. Остались только чувства, только голые, первичные эмоции, и Силла позволила себе чувствовать все. Она тонула в своей боли и ярости. Купалась в любви и горе. Так продолжалось снова и снова, и именно тогда, когда ей показалось, что этому не будет конца, течение начало слабеть.

Силла задрожала на холодном полу конюшни. Она была изможденной, выжатой до последней капли, полностью опустошенной. С трудом втянув воздух, она опустила взгляд на банку с листьями шкульда, которую все это время крепко сжимала в руке. Силла резко разжала пальцы. Банка упала на землю, листья рассыпались по твердому полу.

Сердце тяжело колотилось, пока она смотрела на них.

— Что…

Силла вскинула голову и увидела, как вход в конюшню заполняет крупная фигура Рея. Она не слышала, как он подошел, и теперь было слишком поздно — он увидел листья. Он понял.

Кожу обжег стыд, грудная клетка поднималась и опускалась с каждым глубоким вдохом. Силла приготовилась к вспышке гнева, но вместо этого услышала мягкий голос.

— Откуда они у тебя?

— От Харпы.

Он выругался себе под нос.

— Ты… — Его голос оборвался.

Силла покачала головой и оттолкнула банку ногой. Как легко было бы взять один лист… как быстро могла бы измениться ее жизнь…

Рей опустился на корточки, собрал листья обратно. А потом, к ее удивлению, сел рядом с ней.

В тот миг, когда она произнесла слова прощения, Силла уже знала, что сделает. Но спокойное присутствие Рея удерживало ее, сделав выбор окончательным. Это было, пожалуй, самым трудным поступком в ее жизни.

— Ты можешь убрать их от меня? — тихо попросила она. Облегчение и сожаление боролись в ней, не желая уступать друг другу. — Отнеси их Харпе или…

Ее нос наполнил резкий запах. Силла обернулась и увидела тонкую струйку дыма, поднимающуюся из сомкнутых ладоней Рея. Он стряхнул руки, пепел осыпался на пол конюшни.

Исчезли. Их больше не было.

Она не поддалась. На этот раз.

Где-то в глубине ее горла застряло рыдание.

— Тш-ш, — сказал Рей. Он придвинулся ближе, и положив свою тяжелую руку ей на плечи, притянул к себе. — Все хорошо, Силла. Ты их не приняла.

У нее перехватило дыхание.

— Одно неверное решение и я бы все разрушила, — сказала она, дрожь в ее руках усилилась. — Я едва все не разрушила.

Все ее тело дрожало. Вокруг ее талии обвилась рука, и она почувствовала, как ее поднимают и усаживают на колени. Он был теплым и надежным, тем, за что можно было держаться. Силла прижалась к нему и ощутила у щеки ровный стук сердца, который успокаивал.

— Но ты этого не сделала.

Она не приняла их. Она не приняла их.

Силла устояла перед зовом листьев шкульда. Перестала убегать от своего горя. Встретила его лицом к лицу. Простила отца и сделала первый шаг к тому, чтобы простить себя. И это было чем-то совершенно новым.

Она чувствовала себя немного иначе. Будто все разлетелось вдребезги и теперь образовывались новые, крошечные связи. Возможно, со временем они станут крепче, чем были прежде.

Рей скользнул рукой ей в волосы и начал нежно поглаживать кожу головы.

— Ты их не приняла. И то, что ты продолжаешь бороться, говорит о том насколько ты сильная.

К горлу снова подступили рыдания, и ее рука машинально легла ему на грудь, сжимая пряжку куртки из льебриньи.

— Я устала быть сильной. Я просто устала.

Рука Рея переместилась с ее волос на спину, мягко двигаясь вверх и вниз вдоль позвоночника.

— Тебе не обязательно быть сильной всегда. Позволь мне быть сильным за тебя.

Это было то разрешение, которого она ждала, позволить себе рассыпаться изнутри, дать эмоциям заполнить пустоту. Когда слезы хлынули, остановить их уже было невозможно. Рей крепче прижал ее к себе, его пальцы сжались у нее на бедре и на плече.

Силла не знала, сколько времени они так просидели. В конце концов слезы иссякли, то ли чувства выгорели, то ли силы покинули ее. Рей коснулся ее щек, пальцами стирая влагу. Немного поколебавшись, он с болезненной нежностью поцеловал ее в волосы.

— Пойдем в дом-щит, — тихо сказал Рей, помогая ей подняться. — Согреемся у огня. Может быть, пообедаем. Потом ты отдохнешь. Или подержишь цыпленка. Признаю, они… терпимы.

Уголки ее губ дернулись, но в этот миг что-то мягкое и теплое ткнулось ей в щеку. Силла ахнула и моргнула. Ей показалось, что она вообразила это, но… вот! Легкое колыхание волос, горячее дыхание у шеи.

Медленно Силла обернулась. Бурая Лошадь смотрела на нее, зажав между губ несколько ее вьющихся прядей. Силла с трудом сдержала слезы неверия.

— Ты голодна? — тихо спросила она, боясь разрушить чары.

— Вообще-то это не знак уважения, — пробурчал Рей. Но принес овсяную лепешку и вложил ее в ладонь Силлы. — Вот.

Силла подняла руку. Распрямила ладонь. И застыла.

И тогда это случилось.

Бурая Лошадь отпустила ее волосы и наклонила голову. Ее нос скользнул по ладони Силлы и угощение исчезло.

По ее щекам свободно катились слезы, грудь наполнялась теплым светом.

Бурая Лошадь.

Бурая Лошадь сама подошла к ней. Позволила Силле накормить себя.

Если это не был знак богов, Силла не знала, что им может быть. В ее груди, согревая изнутри, вспыхнула надежда.

Невольно в памяти всплыли слова Маттиаса, те, что он сказал после казни ее матери. Тогда они бежали из деревни, оставив друзей, дом, кур.

Помни, Лунный Цветок, перед рассветом всегда темнее всего.

Слезы текли по щекам Силлы, и она прошептала Бурой Лошади:

— У меня есть для тебя настоящее достойное имя, девочка. Имя надежды и новых начинаний. Напоминание о том, что перед первым светом всегда темнее всего.

Рей молча наблюдал за ней.

— Я буду звать тебя Рассвет.