В начале этой книги мы задались вопросом об источнике морали. Откуда берутся этические обязанности? Что делает что-либо этически хорошим или плохим? Подобные вопросы можно истолковать как причинно-исторические, а можно — как объяснительно-обосновывающие. В любом случае в самом сердце метаэтики лежит загадка, связанная с тем, как нам осмыслить разницу между ситуацией, в которой нет этических обязанностей и ценностей, и ситуацией, в которой они есть. Более того, когда мы считаем, что этические обязанности и ценности существуют, мы полагаем, что они влияют на то, как нам следует поступать. То есть мораль, по-видимому, создает основания для действия. Как это работает?

Но это не единственная загадочная философская тема в этой области. Вспомним еще раз наш пример с сотрудницей Facebook Фрэнсис Хауген, которая предала огласке внутренние документы компании, свидетельствующие о том, что руководство знало о негативном влиянии Instagram на психическое здоровье девочек-подростков. Ранее мы спрашивали, был ли ее поступок правильным с ее стороны. Но этот вопрос явно можно истолковать так, что он не будет сугубо этическим.

Например, представьте, что вы друг Хауген и вас больше всего волнует ее личное благополучие. В таком случае вы можете задуматься, будет ли разглашение документов правильным шагом с ее стороны, ориентируясь исключительно на то, как это действие отразится на ее благосостоянии. Например, потеряет ли она работу, подадут ли на нее в суд, столкнется ли она с сильнейшим стрессом и так далее? Как ей следует поступить в свете этих соображений?

Заданный таким образом вопрос касается не этики, а благоразумия. Тем не менее мы можем задать вопросы «второго порядка» о статусе возможных ответов на этот вопрос. Существуют ли в реальности объективные факты «где-то там» относительно того, что является правильным с пруденциальной точки зрения? Если да, то каковы эти факты (натуральные или ненатуральные) и как мы их познаем? Какова связь между суждениями о пруденциальной правильности и мотивацией к действию? Для этой области исследования нет общепринятого названия, но мы можем назвать ее «метапруденциальной теорией».

Наряду с метаэпистемологией она представляет собой еще один способ расширить и адаптировать к другим областям тот тип теоретизирования, который применяется в метаэтике. Но я упоминаю об этом здесь потому, что мы можем пойти еще дальше и задаться вопросом, как соотносятся друг с другом этика и благоразумие. То есть, если признать, что этика и благоразумие — не одно и то же, можно спросить, как Хауген следует поступить с учетом всех обстоятельств. Иными словами, учитывая каждый значимый фактор — от этики и благоразумия до всего остального, что может иметь значение, — что она имеет больше всего оснований сделать?

Точно так же некоторые философы задаются вопросом, можем ли мы иметь не только эвиденциальные основания для убеждений, но и пруденциальные или даже этические основания. Например, вспомните космические путешествия, которые недавно совершили Джефф Безос и Ричард Брэнсон. Можно предположить, что шансы были настолько против них, что они не достигли бы своих целей, если бы формировали убеждения о своих возможностях исключительно на основе имеющихся свидетельств. Тем не менее они проявили упорство, возможно, основывая некоторые из своих убеждений скорее на надежде, чем на доказательствах. Я не утверждаю, что это было правильно или что они формировали свои убеждения именно так, но такое вполне могло быть. И если это так, то возникает вполне разумный вопрос о том, во что у человека есть больше всего оснований верить не просто на основе свидетельств, а с учетом всех обстоятельств. То есть, принимая во внимание каждый значимый фактор — от эпистемологии и благоразумия до этики и всего остального, что может иметь значение, — во что у них больше всего оснований верить?

И это вновь вопросы первого порядка о том, что человеку следует делать или во что ему следует верить, что порождает дальнейшие вопросы второго порядка, такие как: Откуда в целом берутся долженствования? Что значит для чего-либо быть ценным вообще? В чем разница между ситуацией, когда существуют основания любого рода, и ситуацией, когда оснований нет? Задаваясь подобными вопросами, мы значительно расширяем фокус нашего исследования. Мы переходим от метаэтики к метанормативной теории.

Ключевой момент: Хотя они могут предписывать одно и то же действие, этическое «должен» и всестороннее «должен» часто рассматриваются как разные понятия. И хотя они могут указывать на одно и то же убеждение, эпистемологические основания и основания для убеждения с учетом всех обстоятельств иногда трактуются как разные понятия. Мы можем задавать вопросы второго порядка о каждой из этих областей нормативности, а также о нормативности в целом.

Для простоты изложения в дальнейшем я сосредоточусь на противопоставлении этической нормативности и нормативности с учетом всех обстоятельств. Однако мы могли бы сказать очень похожие вещи и о контрасте между эпистемологическими основаниями и основаниями с учетом всех обстоятельств или между пруденциальной ценностью и ценностью с учетом всех обстоятельств.

Согласно одному из взглядов в метанормативной теории, этика имеет приоритет над другими нормами. С этой точки зрения пруденциальное основание может дополнительно подкрепить этическое основание, давая человеку еще больше причин для какого-то действия, но если этика противоречит другим соображениям, она всегда побеждает. Другие философы, напротив, утверждают, что благоразумие превосходит этику. Третья возможная позиция заключается в том, что ни одна нормативная сфера не обладает абсолютным приоритетом: этика и благоразумие (и, возможно, другие виды нормативности) дают основания, определяющие действия, и требуется тщательно задействовать практический разум, чтобы разобраться, что нам «просто-напросто» следует делать. Определение правильного взгляда в данном случае представляет собой интересный и сложный вопрос на стыке нормативного и метанормативного теоретизирования.

Принимая во внимание то, что ранее в этой книге мы сосредоточились на вопросах метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания, метанормативным теоретикам также будет интересно спросить, как эти вопросы метауровня распространяются на нормативность с учетом всех обстоятельств. Поскольку это совершенно новая область философии, устоявшихся позиций, которые можно было бы рассмотреть, не так много. Но мы можем задаться вопросом, как каждая из наших традиционных метаэтических теорий распространилась бы на нормативность с учетом всех обстоятельств. Краткое рассмотрение этого вопроса послужит удобным резюме основных теорий, которые мы обсуждали в этой книге, а также позволит вам заглянуть в суть некоторых трудностей, возникающих при переносе традиционных подходов к метаэтическим теориям в метанормативное теоретизирование.

НАТУРАЛИЗМ

Во второй главе мы рассмотрели несколько различных видов натурализма. Я не буду здесь перечислять их все или обсуждать, как каждый из них может быть распространен на нормативность с учетом всех обстоятельств. Достаточно сказать, что любой натуралист в отношении этической нормативности, скорее всего, захочет распространить свой взгляд и на нормативность с учетом всех обстоятельств. Но перспективы этого зависят от деталей каждого аргумента за и против той или иной версии натурализма. Чтобы дать вам первоначальное представление об этой сфере, давайте рассмотрим лишь два заметных пути, которые могут привести к натуралистическому взгляду на нормативность с учетом всех обстоятельств.

Первый путь часто называют юмианским из-за убеждения Юма в том, что разум — это раб страстей, а также из-за того, как это положение интерпретировалось в русле интернализма в отношении оправдывающих оснований: как утверждение, что не существует оснований для действия, независимых от конкретных желаний, забот и интересов субъектов. Если вы придерживаетесь этого мнения и полагаете, что наличие желания, заботы или интереса — это совершенно естественное явление человеческой психологии, то вы можете утверждать, что основания для совершения поступков являются просто следствием вполне естественных фактов человеческой психологии.

Например, если я хочу съесть мороженого, а в моей морозилке лежит коробка с мороженым, то вполне разумно предположить, что у меня есть основание открыть морозилку. Натуралист мог бы сказать, что это основание — просто факт моего желания в сочетании с фактом о местонахождении мороженого. Это абсолютно естественные факты, а значит, и факты об основаниях подобного рода могут быть вполне естественными.

Разумеется, пока это еще не считается «нормативностью с учетом всех обстоятельств», поскольку у меня могут быть другие основания против открытия морозилки. Например, если я хочу придерживаться диеты, а открытие морозилки соблазнит меня нарушить ее, то вполне вероятно, что у меня также есть основание не открывать морозилку. Конечно, натуралист может настаивать на том, что факт наличия у меня этого основания тоже является абсолютно естественным фактом.

Однако, чтобы прийти к юмианскому натуралистическому взгляду на нормативность с учетом всех обстоятельств, нам нужно объяснение того, как подобные основания (и любые другие, какие только могут быть) сочетаются, определяя то, что человеку просто-напросто следует делать. Мы можем прийти к этому с помощью двух спорных утверждений. Во-первых, такого рода основания — те, что складываются из фактов о чьих-то желаниях и фактов о том, что должно произойти в мире для удовлетворения этих желаний, — являются единственными существующими основаниями для совершения каких-либо действий. Иными словами, они исчерпывают собой все пространство оснований. Таким образом, если эти «юмианские» типы оснований естественны, то и все основания естественны. Во-вторых, существует правдоподобное натуралистическое объяснение взвешивания различных оснований для определения того, что человеку следует делать с учетом всех обстоятельств. Поскольку желания различаются по силе, а вероятность того, что то или иное действие удовлетворит желание, имеет разную степень, натуралист может попытаться объединить эти факторы в теорию о том, как основания за и против любого действия соотносятся друг с другом, чтобы определить в каждой конкретной ситуации, что человеку просто-напросто следует делать.

Эти утверждения спорны, и разработка юмианского натуралистического взгляда на нормативность с учетом всех обстоятельств потребует серьезной теоретической работы. В некотором смысле, однако, именно случай с этикой бросает самый серьезный вызов этому проекту, поскольку считается, что этические нормы чаще всего дают основания, выходящие за рамки конкретных желаний, забот и интересов людей. Из-за этого субъективистская форма метаэтического релятивизма, которую мы обсуждали во второй главе, может показаться хорошей отправной точкой для разработки юмианского натуралистического взгляда на нормативность с учетом всех обстоятельств. Если, вопреки первому впечатлению, этические факты можно понимать как факты о том, что диктуют собственные этические ценности человека, а эти ценности считаются особым классом его желаний, забот и интересов, то юмианский натуралист преодолел бы одно из главных препятствий для своей концепции.

Разумеется, главное опасение в отношении метаэтического субъективизма заключалось в том, что он не способен объяснить моральные разногласия. И это опасение может побудить вас разработать менее радикальную форму релятивизма: ту, которая допускает пересекающиеся или общие ценности для объяснения разногласий. В любом случае, если натуралист сможет объяснить, как конкретные желания, заботы и интересы людей могут взаимодействовать, формируя пересекающийся или общий набор общинных ценностей, то, возможно, их все же удастся рассматривать как вполне естественные. Действительно, чтобы быть юмианским натуралистом, нет необходимости отвергать возможность существования универсальных норм. Ведь до тех пор, пока можно объяснить возможность существования причин для совершения определенных действий, которые поддерживались бы любым конкретным набором желаний, забот и интересов, можно утверждать, что это по-прежнему абсолютно естественные факты о людях и их положении в мире, где им необходимо сотрудничать для удовлетворения своих желаний, забот и интересов.

Другой тип натуралистического взгляда на нормативность с учетом всех обстоятельств, который я хочу упомянуть, основан не на фактах о конкретных желаниях, заботах и интересах людей, а на фактах о человеческой природе. Как вы помните, неоаристотелианцы утверждают, что люди, подобно многим другим природным системам, обладают функциями, или «характерными образами жизни», которые являются центральными элементами нашей природы. И эти философы стремятся обосновать этические факты о том, как нам следует поступать, фактами о том, какими нам хорошо (или добродетельно) быть, что, в свою очередь, они стремятся укоренить в человеческой природе. Во второй главе я объяснял это как взгляд на этическую нормативность, но сторонники данного подхода часто предполагают, что ожидать резкого разграничения между этической нормативностью и пруденциальной нормативностью — ошибка. Если это верно, то, возможно, данный взгляд можно развить как концепцию нормативности с учетом всех обстоятельств. То есть мы могли бы думать, будто то, что человеку «просто-напросто» следует делать, коренится в его человеческой природе. Забота о себе, семье, сообществе, человечестве, других живых существах, природе и так далее — все это вполне может быть частью данной картины. А точное взвешивание оснований, проистекающих из каждого из этих источников, само по себе может определяться обращением к нашей человеческой природе.

Это составило бы неоаристотелианский взгляд на нормативность в целом (из которого неоаристотелианство в отношении этической нормативности вытекало бы как следствие). Главные трудности для этого неоаристотелианского взгляда состояли бы в том, чтобы найти такое понимание человеческой природы, которое удовлетворяло бы двум требованиям, на первый взгляд находящимся в противоречии друг с другом. Во-первых, нам необходимо понимание человеческой природы, подкрепляющее нормы, которые выглядят как подлинно предписывающие нормы, а не просто биологические или антропологические закономерности. Во-вторых, нам нужно понимание человеческой природы, которое можно было бы правдоподобно счесть элементом физического мира, в принципе открываемым с помощью эмпирических наблюдений и научного теоретизирования. В некотором смысле отказ от резкого разграничения между этической и пруденциальной нормативностью, кажется, помогает неоаристотелианцу справиться с этой проблемой. Однако еще предстоит выяснить, способна ли их концепция человеческой природы подкрепить интуитивные утверждения о том, что нам просто-напросто следует делать. Это объясняется как тем, что мы легко можем представить себе ситуации, когда эти утверждения указывают в ином направлении, нежели то, что является биологически или антропологически нормальным, так и тем, что существование какого-либо единого ядра у всей человеческой природы отнюдь не очевидно.

НОНАТУРАЛИЗМ

Перейдем теперь к нонатурализму. Нонатуралисты обосновывают свой взгляд на этическую нормативность тем, что считают неудачными попытки свести этические свойства к естественным. В свете этого некоторые философы приходят к выводу, что этические факты являются sui generis.

Однако не следует думать, будто под «sui generis» нонатуралисты имеют в виду, что этические факты принципиально отличаются от других нормативных фактов. Дело в том, что те же самые основания считать этические факты ненатуральными могут привести к мысли, что и все нормативные факты являются ненатуральными. Например, размышляя о том, что делать с учетом всех обстоятельств, мы приходим к выводам, которые, как кажется, должны соответствовать чему-то объективному, но не сводимы к фактам естественного (или сверхъестественного) мира. Более того, если нонатуралист разделяет точку зрения, согласно которой этические нормы обладают приоритетом, то нонатурализм в отношении нормативности с учетом всех обстоятельств становится почти автоматическим выводом. Но даже если придерживаться одного из других взглядов на отношение между этической нормативностью и нормативностью с учетом всех обстоятельств, основные аргументы в пользу нонатурализма остаются прежними. И большинство современных метаэтических нонатуралистов также являются метанормативными нонатуралистами.

Вопрос 4: Когда нонатуралисты говорят, что этические и нормативные факты являются sui generis, каким другим видам фактов они их противопоставляют?

Кроме того, три более частных аргумента в пользу нонатурализма в отношении этических фактов, которые мы рассматривали в главе 3, судя по всему, не опираются на что-то специфически этическое, а работают столь же успешно, если их переформулировать применительно к нормативности с учетом всех обстоятельств. Первый аргумент следовал из закона Юма; напомню, его суть в том, что нельзя вывести «должно» из «есть». Если это верно, то это, по-видимому, применимо к всестороннему «должен» в той же мере, что и к этическому «должен».

Вторым аргументом был аргумент открытого вопроса Мура, который строился на очевидном семантическом разрыве между этическими словами вроде «хороший» и «правильный» и любым предлагаемым анализом в чисто натуралистических терминах. Интересно, что если мы ограничимся рассмотрением того, что хорошо для достижения какой-то конкретной цели, или того, какое действие является инструментально правильным с учетом имеющихся данных, то легче представить, что подобные факты являются естественными. Это просто факты о вероятностях, которые, по всей видимости, могут быть открыты эмпирической наукой. Однако применительно к нормативности с учетом всех обстоятельств аргумент открытого вопроса работает, похоже, так же хорошо или даже лучше, чем в этике. В конце концов, одна из сложных проблем нормативности с учетом всех обстоятельств — это понимание того, как именно следует уравновешивать различные виды нормативности. Таким образом, здесь возникает еще больше оснований для семантического разрыва между натуралистическими терминами и нормативными терминами.

Последним из рассмотренных нами аргументов был аргумент от делиберативной незаменимости. Он основывался на идее о том, что нам необходимо предполагать существование фактов о том, что нам следует делать, чтобы осмыслить то, как мы рассуждаем на практике. Во второй главе мы видели, что этот аргумент не устанавливает напрямую нонатурализм в отношении этических фактов, поскольку неочевидно, что для осмысления практического размышления нам необходимо допускать существование именно этических норм. Скорее, он обосновывает нонатурализм в отношении нормативных фактов с учетом всех обстоятельств (и распространяется на этические факты в силу их центрального положения в общей нормативности).

В той же мере, в какой аргументы в пользу нонатурализма в метаэтике распространяются на метанормативное теоретизирование, аргументы против него также сохраняют свою силу. Мы рассмотрели четыре основных возражения: возражение с позиции натуралистического мировоззрения, эпистемологические возражения, трудности, связанные с практичностью этики, и аргумент от супервентности. Давайте посмотрим, как они распространяются на нормативность с учетом всех обстоятельств.

Разумеется, если человек склонен отвергать нонатурализм в отношении этики из-за своей приверженности натуралистической картине мира, то расширение нашего фокуса на нормативность с учетом всех обстоятельств вряд ли сделает его менее скептически настроенным по отношению к добавлению в нашу онтологию новых фактов sui generis. Как я объяснял в главе 3, более конкретная форма этого возражения против нонатурализма проистекает из соображений эпистемологии о том, как мы могли бы познавать ненатуральные факты, и это в равной степени относится как к нормативным фактам с учетом всех обстоятельств, так и к конкретно этическим фактам. Если они не могут быть познаны с помощью апостериорного наблюдения и априорного размышления, нам придется постулировать некую новую способность, посредством которой мы их познаем. Это возлагает на нонатуралиста тяжелое бремя объяснения — необходимость предложить правдоподобный взгляд на то, откуда берется эта способность и как она работает. Более того, многие философы сочтут, что суждения о том, что мне «попросту» следует делать, безусловно, в той же степени — если не в большей — служат руководством к действию, как и суждения о том, что мне следует делать с этической точки зрения. Это не означает, что любое из этих трех возражений представляет собой неопровержимый аргумент, но они действительно, по-видимому, распространяются с этики на нормативность с учетом всех обстоятельств.

Возражение против нонатурализма, основанное на супервентности, сложнее перенести из метаэтики в метанормативную теорию. Напомним, что термин «супервентность» отсылает к идее о том, что положение дел в одной области (например, то, какого наказания заслуживает тот или иной преступник) не может меняться без каких-либо лежащих в его основе изменений в другой области (например, фактов о том, что именно он совершил). Большинство философов полагают, что этическая нормативность супервентна на естественных фактах, поскольку в противном случае этическая сторона ситуации казалась бы произвольной. По схожим причинам многие философы также сочтут, что то, что человеку попросту следует делать, также супервентно на естественных фактах.

Однако существует своего рода экзистенциалистская точка зрения, согласно которой по крайней мере некоторые вопросы о том, что человеку следует делать с учетом всех обстоятельств, систематически сводятся на нет своего рода радикальной свободой, принуждающей к безосновательному выбору, а не к следованию какому-либо нормативному правилу. Сама осмысленность этой экзистенциалистской точки зрения делает аргумент от супервентности несколько более трудным для применения к нормативности с учетом всех обстоятельств. Однако большинство нонатуралистов отвергли бы идею о том, что иногда то, что человеку попросту следует делать, является вопросом радикального выбора, а не убеждения, отслеживающего некоторый внешний факт. Более того, принятие экзистенциалистской точки зрения означало бы уступку в чем-то важном экспрессивисту, который считает, что подобные суждения больше похожи на намерения или планы, чем на убеждения о некотором фрагменте реальности. Как бы то ни было, не очевидно, что упомянутая здесь экзистенциалистская точка зрения в конечном счете осмысленна, так что эти вопросы остаются дискуссионными.

ТЕОРИЯ ОШИБОК / ФИКЦИОНАЛИЗМ

Обратимся теперь к теории ошибок и фикционализму. Теория ошибок Маки, которую мы обсуждали в главе 4, представляла собой взгляд, согласно которому этическое мышление и дискурс основаны на ошибке. Этика предполагает существование внутренне мотивирующих и объективно предписывающих ценностей, но таких вещей не существует — по крайней мере, так считал Маки, и именно поэтому он утверждал, что все базовые этические утверждения ложны. Как мы выяснили, отчасти его основания так думать, по-видимому, строились на допущении, что основания для действий людей должны быть связаны с их конкретными желаниями, заботами и интересами. Но Маки полагал, что наше обыденное представление об этических фактах таково, что эти факты порождают основания для действий независимо от конкретных желаний, забот и интересов людей.

Это может наводить на мысль, что перспективы распространения теории ошибок на нормативность с учетом всех обстоятельств весьма слабы. В конце концов, часть аргументации Маки в пользу теории ошибок в этике основана на предположении о том, какова природа оснований для действия. Таким образом, даже если он отрицает существование этических оснований, он должен полагать, что существуют какие-то виды оснований. Как следствие, он должен считать истинными некоторые всесторонние нормативные суждения долженствования. Более того, Маки считал, что нам нужно изменить то, как мы думаем и говорим о том, что делать: нам следует перестать говорить о том, что объективно правильно/неправильно, хорошо/плохо и т. д., и переключить нашу практику на разговоры о тех видах оснований для совершения различных действий, которые существуют на самом деле (то есть о соображениях, связанных с конкретными желаниями, заботами и интересами людей). Но ведь он наверняка должен считать это утверждение со словом «следует» — то самое, которое выделено в предыдущем предложении, — истинным! И, по всей видимости, оно задумывалось как нормативное утверждение с учетом всех обстоятельств. Таким образом, даже если теория ошибок верна в этической области, она, по-видимому, не распространяется на более общую нормативную область.

Возможно, в конечном счете это и верно, но ходу мысли, намеченному в предыдущем абзаце, можно противостоять. С одной стороны, хотя аргумент Маки в пользу теории ошибок опирался на взгляд на природу практических оснований, не все аргументы обязательно должны строиться таким образом. Можно было бы утверждать, например, что любое заявление о существовании оснований для того, чтобы кто-то что-то сделал, предполагает наличие свободы воли, а затем отрицать существование свободы воли. Это означало бы, что ни одно утверждение о наличии у кого-либо оснований для совершения какого-либо действия не может быть истинным. Это не был аргумент Маки, но это аргумент в пользу теории ошибок, который позволил бы распространить данный взгляд на нормативность с учетом всех обстоятельств.

Более того, практический вывод, который предлагает Маки в свете своей теории ошибок в отношении этики, — это не единственный вывод, который можно сделать из идеи о том, что все базовые этические утверждения ложны. Как мы видели в главе 4, некоторые философы разделяют форму фикционализма (фикционализм речевых актов), которая согласуется с Маки в том, что все базовые этические предложения, если бы они использовались буквально для построения утверждений, были бы ложными. Однако эти философы выступают за более великодушную интерпретацию обыденного этического дискурса, нежели та, которую принял Маки. Эти фикционалисты интерпретируют обычное использование этического предложения как совершение какого-то другого речевого акта, отличного от утверждения: например, притворства, морализаторства или высказывания в рамках вымысла. В качестве альтернативы некоторые сторонники теории ошибок недавно утверждали, что, даже если базовые этические предложения используются для построения утверждений и те являются буквально ложными, есть веские основания для сохранения практики этических утверждений (Olson 2010, глава 9). В конце концов, у нас часто есть веские причины говорить ложные вещи. Таким образом, нам следует сохранить этическое мышление и дискурс, несмотря на их систематическую основу в виде онтологической ошибки.

В любом случае, если мы примем фикционалистскую или консервационистскую позицию в отношении предполагаемой ошибки в этическом мышлении и дискурсе, то мы сможем распространить эту позицию и на нормативность с учетом всех обстоятельств. Ведь мы можем полагать, что даже неэтическое «следует», содержащееся в утверждениях о том, что нам следует делать, если теория ошибок верна, может быть без противоречия истолковано в фикционалистском или консервационистском ключе.

QU5: Что бы сказали сторонники фикционализма речевых актов об утверждении, что мы (всесторонне) «должны» продолжать использовать всесторонний нормативный дискурс?

Таким образом, действительно представляется возможным принять теорию ошибок не только в отношении этики, но и в отношении нормативности в более общем смысле. Конечно, для любого, кто возражал против теории ошибок в этике, это, вероятно, лишь усилит их возражения. Главное возражение, которое мы обсуждали в главе 4, основывалось на принципе благожелательности. Он заключался в том, что при интерпретации других людей мы должны предполагать, что большая часть из того, что они говорят, является истиной, а когда наша интерпретация нарушает это предположение, бремя доказывания ложится на нас, чтобы показать, что они действительно имеют в виду то, что, по нашему утверждению, они имеют в виду под своими словами. Таким образом, если ложными объявляется не просто множество обычных этических утверждений, а множество более общих нормативных утверждений, то возникнет еще более серьезная необходимость пересмотреть нашу интерпретацию обыденного дискурса. Как бы то ни было, это может лишь сильнее подтолкнуть нас в направлении некоторого рода фикционализма в отношении нормативности с учетом всех обстоятельств.

В главе 4 мы обсудили две различные формы фикционализма: фикционализм значения и фикционализм речевых актов. Сторонник фикционализма значения считает, что моральные высказывания являются подлинными утверждениями, но их содержание неявным образом релятивизировано по отношению к некоторому вымыслу. Сторонник фикционализма речевых актов, как мы только что видели, считает, что моральные высказывания на самом деле являются не утверждениями, а скорее каким-то другим видом речевого акта. Обе эти позиции может занять в отношении нормативности с учетом всех обстоятельств тот, кто изначально склоняется к теории ошибок. Стоит отметить, однако, что главные опасения, которые мы рассматривали применительно к каждой теории, по-видимому, только усиливаются, когда эти теории расширяются. Фикционализм значения требует признания того, что обычные участники целевого дискурса обладают «семантической слепотой», то есть они не совсем понимают содержание того, что говорят. Дело не в том, что они не могут сформулировать его явно (мы не ожидаем от обычных носителей языка способностей лингвиста в области семантики), а скорее в том, что они даже не распознали бы в своем языковом поведении ту неявную относительность к вымыслу, которую постулирует фикционалист. Таким образом, любая попытка распространить фикционализм значения за пределы этической области потребует постулирования еще большей семантической слепоты.

Возражение о семантической слепоте — это часть причины, по которой, как я предположил в главе 4, фикционализм речевых актов более заметен в современной метаэтике. Более того, даже если мы обычно не говорим об этических высказываниях как о притворстве или высказываниях в рамках вымысла, довольно распространено мнение о том, что этическое мышление и дискурс служат скорее «морализаторской», нежели дескриптивной цели. Однако задача определить конкретный речевой акт становится тем более важной и сложной, как только фикционалист заявляет, что нормативный дискурс с учетом всех обстоятельств включает в себя иной вид речевого акта, отличный от утверждения.

ЭКСПРЕССИВИЗМ

Экспрессивизм, как вы помните, зародился в форме эмотивизма, утверждавшего, что этические высказывания представляют собой выражение эмоциональных реакций на реальность, а не репрезентацию реальности. Это может казаться более правдоподобным для этической нормативности, чем для нормативности в целом. В конце концов, часто действительно кажется, что наши этические взгляды окрашены эмоциональным аффектом, но менее очевидно, что мнения человека о том, как поступить с учетом всех обстоятельств, окрашены эмоциями схожим образом.

Важно помнить, однако, что эмотивизм был лишь одной из ранних версий экспрессивизма, и по мере своего развития на протяжении XX века позиция экспрессивистов стала гораздо более сложной и утонченной. Современные экспрессивисты склонны рассматривать свой взгляд как концепцию нормативности с учетом всех обстоятельств, которая находит применение в таких областях, как этика и эпистемология. Помня об этом, давайте теперь рассмотрим, распространяются ли основные аргументы, приводимые в пользу экспрессивизма в этическом контексте, на случай нормативности в целом.

Первый аргумент, который мы исследовали ранее, по сути представляет собой вариацию аргумента, основанного на законе Юма в пользу нонатурализма. Идея заключалась в том, что если считать, будто закон Юма дает основания сомневаться в сводимости этических фактов к природным, но при этом быть глубоко приверженным натуралистическому мировоззрению, то не возникнет желания поддерживать нонатурализм, и тогда экспрессивизм кажется главной альтернативой. Ведь экспрессивисты могут признавать фундаментальное различие между «должно» и «есть». Они объясняют это различие не через существование двух разных видов фактов, а скорее через две разные роли, которые высказывания могут играть в нашем языке: дескриптивные высказывания о том, какова реальность, и эмотивные/прескриптивные высказывания о том, что людям следует делать. Этот аргумент не имеет специфического отношения именно к этике и потому работает одинаково хорошо применительно к нормативности с учетом всех обстоятельств.

Вторым аргументом в пользу экспрессивизма, который мы рассматривали в главе 5, был аргумент от мотивационного интернализма и юмовской теории мотивации. Идея заключалась в том, что между этическими суждениями и мотивацией к действию существует особо тесная, или «внутренняя», связь. И если предположить, что мотивация к действию всегда требует взаимодействия ментальных состояний двух видов — репрезентативного и директивного, — то наиболее правдоподобным объяснением внутренней связи между этическим суждением и мотивацией будет то, что эти суждения ближе к желанию (директивны), чем к убеждению (репрезентативны). Как мы обсуждали в главе 5, тезис интернализма об этических суждениях весьма спорен. Некоторые утверждали, что могут существовать психопаты или аморалисты, которые выносят этические суждения, полностью осознавая их значение, но при этом лишены какой-либо мотивации действовать в соответствии с ними. Напротив, это возражение оказывается менее весомым, когда мы переходим к нормативности с учетом всех обстоятельств. Ведь гораздо труднее представить себе аналог психопата или аморалиста в отношении того, что человек «попросту» должен делать. Действительно ли возможно, чтобы кто-то считал, будто нет никаких причин что-либо делать или думать? Будет ли такой человек вообще считаться агентом, который по-настоящему мыслит и действует?

Другое опасение, которое мы высказывали в отношении этого аргумента, заключалось в том, что мы часто выносим этические суждения о вещах, сильно отличающихся от нас или далеких от нас, и гораздо менее очевидно, что они имеют такую же «внутреннюю» связь с мотивацией, как этические суждения о наших собственных будущих действиях. Это опасение применимо и к аналогичному аргументу от интернализма плюс юмовской теории мотивации в пользу экспрессивизма относительно нормативности с учетом всех обстоятельств. Ведь подобные суждения явно могут касаться внеэтических типов причин или «долженствований».

Последним главным аргументом в пользу экспрессивизма в этическом контексте, который мы рассматривали, был аргумент от супервентности. Основная идея заключалась в том, что этические «правильно/неправильно» и «хорошо/плохо», по всей видимости, супервентны на внеэтических фактах, и экспрессивизм дает убедительное объяснение этой видимости. В той мере, в какой супервентность считается теоретической издержкой для метаэтического нонатуралиста, она является теоретическим преимуществом для метаэтического экспрессивиста. Многие философы посчитают, что ситуация обстоит точно так же и в случае нормативности с учетом всех обстоятельств. Однако, как я упоминал ранее, некоторые могут полагать, что осмысленность радикальной экзистенциалистской точки зрения на то, что человек всесторонне «должен» делать, указывает на различие в этом вопросе при переносе его на нормативность с учетом всех обстоятельств. Если это верно (а это большое «если»), то аргумент от супервентности в пользу экспрессивизма не будет столь же сильным в случае нормативности с учетом всех обстоятельств. С другой стороны, как я также отмечал ранее, если эта точка зрения осмысленна, это может сыграть на руку экспрессивистам, поскольку послужит определенным подтверждением идеи о том, что по крайней мере некоторые нормативные суждения ближе к решениям, чем к убеждениям.

Вопрос 6: Что означало бы для всестороннего «должен» супервенировать на ненормативном?

Аргументы против экспрессивизма в этическом контексте распространяются и на случай нормативности с учетом всех обстоятельств. В главе 5 я представил их и объяснил, как они мотивировали адаптации (улучшения?) в позиции экспрессивистов со времен ее ранней эмотивистской формы. Например, многим философам кажется, что эмотивизм сталкивается с трудностями при осмыслении этических разногласий и того, насколько серьезно мы относимся к этике. Но прескриптивистская, проективистская и нормо-экспрессивистская версии этого взгляда справляются с этим лучше. В случае нормативности с учетом всех обстоятельств эти опасения кажутся столь же серьезными, как и в этическом контексте. Поэтому экспрессивисты, желающие расширить сферу применения своей концепции, постараются использовать одну из этих более сложных версий. То же самое относится к способности нормативного языка принимать истинностные значения (и сопутствующих этому свойств), а также к возможности встраивания нормативных предложений в условные, вопросительные и прочие конструкции. В данном случае квазиреалистическая программа, инициированная Блэкберном, ставила своей целью объяснить, как экспрессивист может осмыслить эти особенности нормативного дискурса. Блэкберн и его последователи, развивавшие эту программу, всегда выходили за рамки исключительно этической нормативности, стремясь распространить свой взгляд на все ее формы. Удастся ли им сделать это успешно, остается одним из ключевых вызовов для экспрессивизма в отношении нормативности с учетом всех обстоятельств.

Ключевой момент: Для каждой из четырех основных метаэтических традиций мы легко можем представить параллельные концепции в метанормативной теории. Аргументы «за» и «против» часто выглядят схожими, но теоретический ландшафт не тождественен, что усложняет разработку любой из этих теорий.