До сих пор в этой книге мы концентрировались на вопросах второго порядка об этике: что значит сказать, что какое-то действие является правильным/неправильным? О чем мы думаем, когда думаем о том, что какой-то человек или результат является хорошим/плохим? Но мы, очевидно, можем задать очень похожие вопросы об убеждении и знании: что значит сказать, что какое-то убеждение является обоснованным/необоснованным? О чем мы думаем, когда размышляем о ценности знания или о том, почему истинное убеждение — это хорошо? Эта параллель убедила многих философов в том, что эпистемология — это нормативная дисциплина, подобная этике,2 из чего напрашивается вывод, что должно существовать исследование второго порядка, посвященное статусу эпистемической нормативности, очень похожее на то, что мы делали до сих пор в этой книге применительно к этике.

Более того, даже за рамками теоретических дискуссий в эпистемологии общепринято рассуждать о том, является ли то или иное убеждение разумным, обоснованным или рациональным. Это явно схоже с тем, как мы говорим о действиях как о разумных, обоснованных или рациональных. Из-за этого мы также можем задавать вопросы о статусе обыденного эпистемического мышления и дискурса, аналогичные вопросам, которые мы исследовали ранее в этой книге относительно статуса обыденного этического мышления и дискурса. Это самое начало метаэпистемологии.

Вопрос 2: Можете ли вы назвать какие-либо другие области, параллельные метаэтике и метаэпистемологии? Что делает их параллельными?

И это только начало. Как и прежде, мы можем конкретизировать вопросы о статусе той или иной нормативной области, разделив их на вопросы метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания. В данном случае, иными словами, мы можем спросить о метафизике знания и обоснования: являются ли эти свойства объективными, существующими «там, вовне», в реальности; и если да, то какова их природа? Мы можем спросить об эпистемологии эпистемологии: когда мы знаем, что кто-то что-то знает, откуда мы это знаем? Мы можем спросить о значении эпистемических утверждений: представляют ли они собой репрезентацию реальности, выражение отношения или что-то еще? Наконец, мы можем спросить о том, что происходит в сознании человека, выносящего эпистемическое суждение: мотивирует ли меня суждение о том, что я должен верить, что p, автоматически к какому-то конкретному действию?

МЕТАЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ

По большому счету, философы лишь недавно начали обращаться к этим метавопросам об эпистемическом мышлении и дискурсе. Поэтому гораздо сложнее очертить набор канонических метаэпистемологических теорий, состоящих из взаимосвязанных обязательств в этих четырех областях. Тем не менее, я думаю, будет справедливым сказать, что традиционный проект анализа знания — например, как обоснованного истинного убеждения — основывался на предположении, что знание и обоснование являются реальными отношениями, существующими каким-то образом «там, вовне», как часть объективной реальности. Этот проект предполагает метаэпистемологический реализм, который шел бы рука об руку с допущением, что эпистемические высказывания носят репрезентативный характер, а эпистемические суждения подобны убеждениям, а не желаниям.

Оказавшись в области реализма, следующий же вопрос, который мы должны себе задать, является метафизическим: вписываются ли соответствующие фрагменты реальности в натуралистическую онтологию? В эпистемологическом случае это сводится к вопросу о том, являются ли такие отношения, как знание и обоснованность, естественными отношениями. Многие версии релиабилизма в отношении обоснования и знания близки натуралистическому мировоззрению. Основная идея этих теорий заключается в том, что обоснованность убеждения зависит от того, сформировано ли оно процессом или методом, который имеет тенденцию приводить к истине. И пока это статистическое понятие «тенденции приводить к истине» рассматривается как натуралистическое, эти теории, по-видимому, трактуют обоснование как натуралистическое отношение.

Вопрос 3: Если человек является натуралистом в отношении эпистемического обоснования, каковы будут его взгляды в философии языка и сознания на эпистемические высказывания и выражаемые ими суждения?

Другие эпистемологи настаивают на том, что обоснование — это неразрывно нормативное понятие (возможно, тесно связанное с другими парадигматически нормативными понятиями, такими как вера в силу оснований или вера так, как должно). Сторонник этой точки зрения согласится, что надежность имеет какое-то отношение к обоснованию, но будет утверждать, что не существует конкретной степени надежности, которая в сумме давала бы обоснование. Это, в свою очередь, ведет некоторых метаэпистемологов к принятию формы нонатурализма в отношении обоснования. Это взгляд, точно так же как и нонатурализм в метаэтике, согласно которому эпистемические суждения претендуют на то, чтобы представлять реальность, и некоторым из них это удается, но представляемые факты не вписываются в натуралистическое мировоззрение (см. Cuneo 2007).

Еще один способ обосновать разновидность нонатурализма в метаэпистемологии — использовать аргумент открытого вопроса Мура как призму, через которую можно взглянуть на литературу, посвященную проблеме Геттиера. Как вы, возможно, знаете, Эдмунд Геттиер (1963) знаменитым образом оспорил традиционный анализ знания как обоснованного истинного убеждения, приведя очевидные примеры, когда у человека есть обоснованное истинное убеждение, которое мы обычно не назвали бы знанием. На каждую уловку или усложнение анализа, предложенные во избежание таких случаев, изобретательные эпистемологи придумывали новые случаи, когда человек соответствовал всем предложенным критериям, но все же не обладал знанием.

В главе 3 мы интерпретировали аргумент Мура как вывод к наилучшему объяснению: (грубо говоря) все попытки проанализировать ^X не позволяют закрыть то, что должно быть закрытым вопросом; наилучшее объяснение этого состоит в том, что X прост и не поддается анализу. Мур применяет эту идею к понятию добра и рассматривает лишь несколько предложенных вариантов анализа, чтобы подтвердить свой вывод о том, что слово «хороший» просто не может означать то же самое, что и «N» для любого предложенного натуралистического N. Аналогичным образом, литературу после Геттиера можно трактовать как рассмотрение множества предложенных вариантов анализа знания и демонстрацию их несостоятельности. И это, как можно подумать, подтверждает параллельный вывод о том, к чему отсылает слово «знает», а именно — к простому и не поддающемуся анализу отношению.

МЕТАЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЙ АНТИРЕАЛИЗМ

Однако, размышляя об этом, вы наверняка вспомните, что аргумент открытого вопроса Мура послужил источником вдохновения для экспрессивистских взглядов в метаэтике в не меньшей степени, чем для взглядов нонатуралистических. Идея, которую мы обсуждали в главе 5, состоит в том, что открытые вопросы при попытке проанализировать этические понятия в натуралистических терминах остаются потому, что все предложенные натуралистические варианты анализа упускают из виду предписывающий или одобряющий элемент этических высказываний. Схожую идею можно развить и для эпистемической области. Можно согласиться с тем, что между носителями убеждений и пропозициями существуют различные натуралистические отношения, которые важны для определения того, считаются ли их убеждения обоснованными или же знанием. Но при этом всё же можно отрицать, что какое-либо из этих отношений позволяет ^{полностью} проанализировать термины «обоснованный» и «знание», на том основании, что эти термины имеют одобряющее или предписывающее употребление, которое невозможно объяснить одними лишь натуралистическими отношениями.

Это уводит нас от метаэпистемологического реализма к экспрессивистской форме метаэпистемологического антиреализма. Вы помните, что метаэтические экспрессивисты полагают, что этические высказывания не являются (исключительно) отображением того, какова реальность, а служат главным образом для выражения некоторого отношения, обладающего скорее директивным, нежели дескриптивным направлением соответствия миру. Метаэпистемологические экспрессивисты думают нечто подобное и об эпистемических суждениях. Этот тезис можно развивать по-разному. Вслед за Дж. Л. Остином (1979, 99) мы могли бы утверждать, что притязания на знание предполагают выражение своего рода гарантии, либо, вслед за Ричардом Рорти (1979, 175), доказывать, что утверждения об обоснованности того или иного убеждения лучше рассматривать как комментарии к его статусу среди равных, а не как описания какого-либо отношения между разумом и миром.

Однако наиболее убедительные формы эпистемического экспрессивизма строятся по аналогии с современными формами этического экспрессивизма. Действительно, одними из первых эпистемический экспрессивизм начали развивать именно этические экспрессивисты, стремившиеся распространить сферу применения своих взглядов на метаэпистемологию. Например, Саймон Блэкберн утверждает, что «основная функция разговоров о „знании“ состоит в том, чтобы показать, что суждение не подлежит пересмотру» (1998, 318). С его точки зрения, оно характеризуется как «не подлежащее пересмотру» в том смысле, что «никакие дальнейшие полезные исследования или размышления не должны поколебать это [суждение]» (1996, 87). Аналогичным образом Аллан Гиббард доказывает, что приписывание знания (например, «Джо знает, что на холме коровы») означает, «очень грубо говоря... что на суждения, подобные его собственному, следует полагаться» (2003, 227). Это означает, что такие суждения считаются тем, что Гиббард назвал бы «нагруженными планами», а не чистыми описаниями реальности. В любом случае ключевая идея метаэпистемологического экспрессивизма состоит в том, что суждения об обоснованности чьего-то убеждения и/или о том, что кто-то что-то знает, не являются чисто дескриптивными, но отчасти выражают установку, подобную желанию.

Как это помогает экспрессивистам? Если мы предположим (как, по-видимому, делают метаэпистемологические реалисты), что знание — это, по сути, некое отношение между разумом и реальностью, но при этом станем отрицать, что этические факты действительно существуют «там, вовне» в реальности, то останется загадкой, каким образом экспрессивистский подход может осмыслить этическое знание. Действительно, ранние экспрессивисты, такие как А. Дж. Айер, отрицали саму возможность этического знания. Однако в главе 5 мы видели, насколько эта позиция противоречит обычному этическому дискурсу, где вполне привычно заявлять, будто нам известно, что нечто является правильным или неправильным, хорошим или плохим и т. д. Утверждение «Сара знает, что должна помочь Либби» — совершенно обычное высказывание, и большинство экспрессивистов не хотят оказаться сторонниками теории ошибок в отношении подобных высказываний. Отчасти именно поэтому такие философы, как Блэкберн и Гиббард, начали разрабатывать «квазиреалистическую» программу, призванную объяснить, как в рамках экспрессивистского подхода мы все-таки можем осмыслить обычные разговоры об этической истине, убеждении и знании. Если разговоры о знании сами по себе являются, хотя бы отчасти, формой предписания или одобрения, а не репрезентации, то открывается путь к более легкому квазиреалистическому объяснению того, что происходит, когда мы заявляем об этическом знании. Короче говоря, эпистемический экспрессивизм подкрепляет этический экспрессивизм.

Это не единственная причина, которую философы приводят в пользу эпистемического экспрессивизма. Если на мгновение оставить метаэтику в стороне, некоторые философы утверждают, что в одних контекстах для истинного утверждения о знании чего-либо требуется множество свидетельств (например, при даче показаний на судебном процессе по делу об убийстве), тогда как в других контекстах большого количества свидетельств не требуется (например, когда за бокалом в пабе рассказываешь о том, как прошел день). Это привело к возникновению различных форм эпистемического контекстуализма. Это позиция, согласно которой условия, необходимые для того, чтобы иметь основания истинно утверждать о знании чего-либо, варьируются в зависимости от контекста.

Это влиятельная концепция в эпистемологии. Однако серьезный вызов для контекстуалистов состоит в том, чтобы объяснить интуитивные представления о несогласии и перемене мнения, когда речь заходит о приписывании знания в разных контекстах. Например, если в пабе я говорю:

(1) Я знаю, что Джеймс был в офисе на Рождество.

Но затем в суде, где роль Джеймса в некоем преступлении поставлена под вопрос, я говорю:

(2) Я не знаю, что Джеймс был в офисе на Рождество.

Тот, кто слышал оба моих высказывания, (1) и (2), мог бы спросить, почему я изменил свое мнение. Однако с точки зрения контекстуализма я должен быть в состоянии убедительно утверждать, что я не менял своего мнения — я просто говорю в разных контекстах с разными эпистемическими стандартами. Но это кажется неправильным. Точно так же вы могли бы сказать в контексте низких стандартов:

(3) Сара знает, что почта открыта в субботу.

Тогда как я в контексте высоких стандартов мог бы сказать, что нет, утверждение (3) неверно:

(4) Сара не знает, что почта открыта в субботу.

В подобной ситуации третьему лицу может показаться, что мы с вами явно расходимся во мнениях относительно того, обладает ли Сара этим знанием. Но с точки зрения контекстуализма и вы, и я можем высказывать истину. А раз так, то неясно, в чем именно заключается наше несогласие.

Внимательный читатель наверняка заметил, что это проблема, аналогичная проблеме несогласия, с которой сталкиваются метаэтические релятивисты. Контекстуалист в эпистемологии — это своего рода релятивист в отношении приписывания знания. Она утверждает (приблизительно), что фраза «S знает, что p» означает, что убеждение S в том, что p, правомерно, исходя из эвиденциальных норм N, и допускает, что N может меняться от контекста к контексту, точно так же как этический релятивист допускает, что этические нормы могут меняться от места к месту.

В ответ на это нормо-экспрессивист, следуя за Гиббардом (Gibbard 1990), мог бы возразить, что этические и эпистемические утверждения представляют собой не репрезентацию того, что правомерно относительно норм, а скорее выражение приверженности этим нормам. То есть эпистемический экспрессивист может отвергнуть контекстуализм в пользу взгляда, согласно которому предложение «S знает, что p» служит инструментом для выражения приверженности некоторому набору эвиденциальных норм. Тогда кажущееся варьирование стандартов знания можно объяснить тем, что в различных контекстах употребления слова «знает» одобряются разные эвиденциальные нормы. В таком случае интуитивные представления о перемене мнения и о несогласии можно объяснить через своего рода «несогласие в установках», которое сопутствует одобрению разных норм. (Именно такого рода аргумент в пользу эпистемического экспрессивизма более подробно разбирается в работе Крисмана (Chrisman 2022, гл. 8), хотя в конечном счете автор не разделяет эту позицию.) Одно из преимуществ данного аргумента в пользу эпистемического экспрессивизма состоит в том, что он не зависит от предварительного принятия этического экспрессивизма.

Мы вкратце рассмотрели некоторые аргументы в пользу экспрессивизма в отношении эпистемической нормативности как формы метаэпистемологического антиреализма. В завершение этого раздела стоит также задаться вопросом, предлагает ли другое основное антиреалистическое направление в метаэтике — теория ошибок / фикционализм — альтернативную форму метаэпистемологического антиреализма. Традиционно некоторые философы разделяют своего рода радикальный скептицизм, который можно истолковать как форму эпистемологической теории ошибок. Философ не становится сторонником эпистемической теории ошибок лишь потому, что считает, будто мы не знаем большей части того, что, по нашему мнению, мы знаем; ведь пока человек допускает существование хотя бы какого-то знания, он признает и истинность некоторых возможных приписываний знания. Но если бы кто-то полагал, будто сама идея знания (и/или обоснованного убеждения) содержит в себе некую ошибку, из-за которой знание (и/или обоснованное убеждение) в принципе не может существовать, то такой мыслитель был бы метаэпистемологическим сторонником теории ошибок. Классические стоические аргументы в пользу скептицизма порой носят именно такой характер. А в более недавнее время сторонники теории ошибок в отношении нормативности в целом стали выдвигать аргументы против реальности оснований — как практических, так и эпистемических (см. Олсон 2011). Это также порождает одну из форм метаэпистемологической теории ошибок.

Разумеется, в этом кратком обзоре мы далеко не исчерпали все возможности метаэпистемологического теоретизирования и даже не успели как следует освоиться на этой территории. Тем не менее я надеюсь, что данное обсуждение помогло вам увидеть некоторые вопросы, которые составляют предмет дискуссий, активно ведущихся в современной литературе.