Обратимся теперь к иного рода теории, которая не укладывается в традиционные категории метаэтики. Напомним: экспрессивисты признают, что повествовательные предложения обычно описывают то, какова реальность, но их ключевое утверждение состоит в том, что этические предложения устроены иначе. Они представляют собой выражение эмоций, предпочтений, принятия норм или планов, а не убеждений касательно того, как устроена реальность. Именно это делает экспрессивистов антирепрезентационистами в отношении этического дискурса. Такая позиция сулит определенные преимущества в метафизике и философии сознания, однако влечет за собой издержки в эпистемологии и философии языка.

Несколько независимо от метаэтики в философии языка и сознания существует традиция, которую можно применить к этическому дискурсу и мышлению. И когда ее применяют, она, по всей видимости, приносит некоторые из тех же преимуществ, что и экспрессивизм, но обещает при этом избежать части его издержек. Она называется прагматизмом.

Под общим названием «прагматизм» существует множество различных тезисов и теоретических направлений (которые я не буду пытаться здесь обозревать). Значимая для нас в данном случае прагматистская идея заключается в том, что существует богатое разнообразие типов слов и понятий, и лучший способ понять конкретное слово — или выражаемое им понятие — состоит не в том, чтобы спрашивать, что оно обозначает, а в том, чтобы спросить, что оно делает для нас в различных концептуально нагруженных практиках, в которых мы участвуем.

Рассмотрим, к примеру, логическое слово «не», как в предложении «Иэн не дома». С точки зрения прагматиста, чтобы понять значение этого слова (и выражаемого им понятия), нам следует сосредоточиться на том, что оно делает для нас, а не на том, что оно обозначает. В данном случае правдоподобное объяснение можно начать с того, что слово «не» дает нам способ что-то отвергнуть или отрицать. В итоге мы можем прийти к выводу, что «не» обозначает отрицание. Но, согласно прагматисту, дело здесь вовсе не в существовании какого-то элемента реальности («не-шности»? «негативности»?), который предложение (подобное предложению об Иэне) каким-то образом репрезентирует, а скорее в той особой роли, которую этот термин играет в практике отвержения и отрицания.

Вот еще один пример: рассмотрим эпистемическое модальное слово «может» (might), как в предложении «Иэн может быть дома». Существует ли нечто, к чему отсылает это слово — например, некая «может-ность» нахождения Иэна дома, которую это предложение репрезентирует как часть реальности и природу которой мы могли бы исследовать? Прагматисты считают, что это неверно поставленный вопрос. Вместо этого они призывают нас спросить о функции слова «может» в наших практиках. Правдоподобное объяснение можно начать с того, что это слово дает средство для смягчения прямого утверждения в зависимости от имеющихся у нас свидетельств. Например, вместо того чтобы говорить, что Иэн находится дома, говорят, что он может быть дома, когда нельзя этого исключать, но и нельзя утверждать это прямо. Переключая внимание с того, о чем говорят термины, на то, какую функцию они выполняют в наших разнообразных практиках, прагматисты надеются представить более многогранную картину использования языка (и концептуально нагруженного мышления), нежели та, что типична для репрезентационистского подхода.

Это должно звучать знакомо. Когда мы обсуждали экспрессивизм в главе 5, я говорил, что экспрессивисты обычно призывают нас начинать метаэтическое исследование с вопроса не о (i) природе некой якобы реальной вещи — этической ценности, а о (ii) природе одной из наших практик — вынесении этических оценок. Затем в своем ответе на вопрос (ii) они, как правило, утверждают наличие интересного различия (дисаналогии) между этическими оценками и репрезентациями реальности.

Теперь мы можем рассматривать экспрессивистский маневр как частный случай более общего прагматистского подхода. Но прагматисты обычно идут дальше и утверждают, что этот же подход следует применять и за пределами этики — например, к таким логическим терминам, как «не», и к таким эпистемическим модальным словам, как «может». И дело не в том, что высказывания, содержащие эти термины, выражают скорее дезидеративные (желаниеподобные) установки, нежели убеждения, а в том, что их роль в наших практиках заключается в чем-то ином, нежели репрезентация фрагментов реальности (Chrisman 2014, 2018). Действительно, прагматистам вовсе не обязательно разделять характерный для экспрессивистов ответ на этот вопрос об этическом языке. Если существует богатое разнообразие типов слов и понятий, каждый из которых выполняет свою функцию в наших практиках, то до тех пор, пока мы можем найти какую-то функцию, которую можно правдоподобно приписать этическим словам и которая не сводится к репрезентации этических свойств, и пока эту функцию можно обосновать без представления об этических словах как о репрезентирующих, мы будем располагать антирепрезентационистским объяснением этического языка.

Это означает, что прагматисты в метаэтике получают все те преимущества, которые приписываются экспрессивизму в силу своего антирепрезентационизма в философии языка. Более того, у прагматистов больше гибкости для разработки нюансированного объяснения нерепрезентативной функции этического мышления (поскольку выражение желаниеподобных состояний не обязательно должно быть частью объяснения, если его частью является выполнение какой-то иной функции, помимо репрезентации реальности). Это означает, что прагматисты в метаэтике потенциально приумножают те преимущества, которыми обладает экспрессивизм благодаря своей философии сознания.

Как быть с потенциальными издержками экспрессивизма в эпистемологии и философии языка? Здесь многое будет зависеть от конкретной трактовки этического дискурса, предложенной прагматистами, однако можно сделать и некоторое общее замечание. Если этический дискурс не уникален в своей нерепрезентативности, поскольку существуют и другие виды нерепрезентативного дискурса, то не может возникнуть проблемы этического знания и семантики этических предложений, вытекающей из прагматистского утверждения о том, что этический дискурс не предназначен для репрезентации реальности. В конце концов, человек вполне может знать, что Иэн не дома или что Иэн может быть дома. Таким образом, если эти предложения не истолковываются как репрезентации реальности, нам потребуется какое-то более общее, совместимое с прагматизмом объяснение подобного знания.

Точно так же предложения, содержащие «может» и «не», очевидно, встраиваются в семантически сложные контексты — например, в условные конструкции «если — то». Таким образом, если эти предложения не истолковываются как репрезентации реальности, нам потребуется какое-то более общее, совместимое с прагматизмом объяснение композиции семантически сложных предложений, содержащих эти предложения в качестве своих частей. (Заметим, что со стороны метаэтического прагматиста это своего рода ответ по принципу «соучастников преступления» на проблемы, с которыми сталкивается экспрессивизм в эпистемологии и философии языка.)

QU4: Что мог бы ответить метаэтический прагматист на возражение, согласно которому этические предложения явно истинностно-оцениваемы и потому должны рассматриваться как репрезентации реальности?

Некоторые философы предполагают, что прагматистский маневр (переключение нашего внимания с вопросов о референтах слов на их функцию в наших разнообразных практиках) — в той мере, в какой он успешен, — подорвет саму идею о том, что какие-то фрагменты языка репрезентируют части реальности. Некоторые прагматисты приняли это следствие, представив свои взгляды в философии языка как своего рода глобальный экспрессивизм. Если экспрессивисты утверждают, что только этический язык выражает, а не репрезентирует, то прагматисты заявляют, что весь язык выражает, а не репрезентирует (Price 2011). Когда вы будете самостоятельно оценивать метаэтический прагматизм, вам, возможно, стоит задуматься, действительно ли это вытекает из данного взгляда, и если да, то хорошо это или плохо.