В серии статей, слишком содержательных, чтобы воздать им здесь должное в полной мере, Джон Макдауэлл (John McDowell; 1998, pt. 2) отстаивает метаэтическую позицию, которая не вписывается аккуратно в наши предыдущие категории. Есть две причины, почему его взгляд не подходит под них.

Во-первых, Макдауэлл защищает форму реализма, которую он истолковывает как натуралистическую; однако он отрицает, что этические факты сводятся к научно открываемым фактам или иным образом «вписываются» в их число. Вместо того чтобы принять нонатурализм, он утверждает, что многие метаэтики виновны в пагубном сциентизме в своем представлении о том, какова природа. То есть он полагает, что мы ошибались, считая окончательным критерием определения того, считается ли предполагаемый факт естественным, его сводимость к видам фактов, фигурирующих в законосообразных объяснениях эмпирических наук. Хотя это имеет сходство с неоаристотелевской идеей о том, что изучение человеческой природы может быть способом поместить этические факты внутрь природы, Макдауэлл идет дальше, аргументируя в пользу расширения нашего понимания природы «за пределы того, что допускается в натурализме царства законов» (1994, 88). Это представление о природе как включающей факты об основаниях, которые не могут быть открыты наукой (даже наукой о человеческой природе), но постигаются только через развитие нашей мудрости в процессе социализации в обществе и практического воспитания. Он пишет: «картина такова, что этика включает в себя требования разума, которые существуют независимо от того, знаем мы о них или нет, и наши глаза открываются на них благодаря обретению „практической мудрости“» (1994, 79).

Во-вторых, Макдауэлл отвергает юмовскую психологию мотивации, которая была фоновым допущением в большей части нашего предыдущего обсуждения традиционных метаэтических взглядов. Он отрицает, что ментальные состояния, способствующие мотивации к действию, всегда можно четко разделить на те, что направлены на соответствие миру, каков он есть, и те, что направлены на изменение мира в соответствии с ними. Вместо этого он считает, что этическое знание включает в себя переплетенные дескриптивные и директивные аспекты нашего мышления, что делает невозможным его аккуратное разложение на компоненты «подобные убеждениям» (belief-like) и «подобные желаниям» (desire-like). Его отрицание юмовской психологии мотивации открывает путь для предположения, что существует знание, которым человек просто не может обладать, не будучи при этом (хотя бы частично) мотивированным определенным образом. Его мысль заключается в том, что этическое знание именно таково — оно имеет как когнитивные, так и конативные аспекты, но их невозможно разделить на обособленные компоненты.

Чтобы лучше понять, что имеет в виду Макдауэлл, давайте рассмотрим пример. Предположим, добродетельный человек знает и, следовательно, убежден, что распускать вредные сплетни — это скверно. Предложение Макдауэлла состоит в том, что подобное убеждение является полностью когнитивным состоянием ума: оно представляет распространение вредных сплетен как скверное дело. Однако он также сказал бы, что человек не считается обладающим убеждением с таким содержанием, если он не мотивирован избегать распространения вредных сплетен. Дело не в том, что содержание убеждения каким-то образом вовлекает желания, а скорее в том, что само убеждение гарантирует (частичную) мотивацию избегать распространения вредных сплетен. Его идея состоит в том, что для того, чтобы считаться применяющим понятие «скверное дело» во всей полноте, характерной для этического знания, человек должен обладать достаточной практической мудростью, чтобы быть мотивированным не совершать поступков, к которым он применяет это понятие.1

Если это верно, Макдауэлл может поддержать форму мотивационного интернализма без необходимости следовать за экспрессивистами в их утверждении, будто этические суждения выражают скорее установки типа желаний, нежели убеждения. Это означает, что, отказавшись от юмовской психологии мотивации, он стремится получить то преимущество перед соперничающими теориями, на которое претендовали экспрессивисты, — способность объяснить мотивационный интернализм в отношении этических суждений. Но он делает это, не подвергаясь тем недостаткам, от которых, по всей видимости, страдает экспрессивизм, пытаясь осмыслить семантику этического языка и возможность подлинного этического знания.

Что сказал бы сторонник юмовского взгляда на мотивацию о примере с чьим-то убеждением, что распространение сплетен — скверное дело? Может ли оно быть внутренне связано с мотивацией?

Чтобы оценить этот взгляд самостоятельно, вам стоит подумать, не кажется ли вам мягкий натурализм Макдауэлла слишком мягким, чтобы согласоваться с вашими прежними представлениями о том, каким должен быть природный мир. Вам также стоит обдумать, приемлемо ли отвергать юмовскую психологию мотивации.

ЭКУМЕНИЧЕСКИЙ ЭКСПРЕССИВИЗМ

Другой способ попытаться получить некоторые преимущества экспрессивизма, избежав при этом некоторых его недостатков, — проявить «экуменизм» в отношении того, какие ментальные состояния выражаются этическими суждениями. То есть на вопрос о том, выражают ли этические суждения когнитивные или некогнитивные состояния, некоторые философы отвечают: «Почему бы не то и другое вместе?»

Мы можем разделить метаэтиков, придерживающихся этой стратегии, на две группы. Первая группа является в том смысле, что, подобно другим экспрессивистам, они считают: для понимания значения этических предложений крайне важно рассматривать их как конвенциональные средства выражения конативных состояний. Однако они являются экуменическими экспрессивистами, поскольку полагают, что часть объяснения значения этических предложений также будет указывать на то, что они выражают когнитивные состояния, правильным образом связанные с конативными состояниями.2

Существует несколько способов развить эту идею. Но базовая форма состоит в том, чтобы исходить из мысли, что все предложения имеют свое значение частично в силу ментальных состояний, которые конвенционально с ними связаны. Затем экуменические экспрессивисты утверждают, что ментальное состояние, связанное таким образом с этическим предложением, представляет собой своего рода гибрид, состоящий как из конативных, так и из когнитивных элементов.

Например, традиционный экспрессивист мог бы утверждать, что предложение «Воровство — это плохо» имеет то значение, которое оно имеет, частично в силу выражения неодобрения. Однако экуменический экспрессивист вместо этого мог бы возразить, что это неодобрение направлено не на какое-то конкретное действие, человека, положение дел и т. д., а скорее на вещи вообще, поскольку они обладают определенным свойством. Это свойство тогда можно рассматривать как натуралистическую основу неодобрения (например, свойство причинять много боли). И этот шаг позволяет экуменическому экспрессивисту утверждать, что этическое предложение означает то, что оно означает, частично в силу выражения убеждения, что воровство обладает этим лежащим в основе естественным свойством (например, свойством причинять много боли).

Говоря более абстрактно, экуменический экспрессивизм утверждает, что значение предложения заключается в том, что оно выражает как неодобрение вещей, поскольку они обладают некоторым естественным свойством (назовем его F), так и убеждение в том, что воровство является F. Короче говоря, этические предложения имеют свое значение потому, что они выражают как убеждение, так и подобное желанию состояние.

В квазиреалистическом духе экуменические экспрессивисты обычно продолжают настаивать на том, что нет ничего плохого в утверждении, будто этические предложения просто выражают этические «убеждения», — до тех пор, пока мы признаем, что природа этих убеждений является гибридной в том смысле, что они содержат как когнитивные репрезентации реальности как устроенной определенным образом (например, воровство причиняет много боли), так и некогнитивные установки, связанные с этим убеждением должным образом (например, неодобрение вещей, которые причиняют много боли). Этот взгляд задуман как версия экспрессивизма, поскольку объяснение значения этических предложений все еще апеллирует к их конвенциональной роли в выражении частично некогнитивных ментальных состояний. Это означает, что, хотя этическая мысль с этой точки зрения частично репрезентирует то, какой могла бы быть реальность, экуменический экспрессивист не берет на себя обязательств признавать реальность нередуцируемых этических фактов. Только когнитивный элемент этической мысли репрезентирует реальность, и этот элемент касается совершенно естественных свойств.

Экуменические экспрессивисты часто заявляют, что получают «лучшее от обоих миров», когда речь заходит о споре между когнитивизмом и нонкогнитивизмом. Подобно когнитивистам, они могут объяснить, почему этическая мысль часто ведет себя характерным для убеждений образом (например, ее содержание может встраиваться различными способами, связанными с проблемой Фреге — Гича), но, подобно нонкогнитивистам, они могут объяснить, почему этическая мысль ведет себя характерным для желаний образом (например, она обладает потенциалом мотивировать к действию без помощи дополнительных желаний).

Ключевой момент: Экуменические экспрессивисты полагают, что этические мысли (то есть ментальные состояния, выражаемые этическими высказываниями) являются гибридными в том смысле, что они содержат разделимые когнитивные и конативные элементы.

Чтобы оценить этот взгляд самостоятельно, вам стоит подумать о том, существует ли принципиальная мотивация для склеивания когнитивных и конативных элементов в нашем представлении об этической мысли. Если нет, то экуменический экспрессивизм начинает казаться созданным ad hoc смешением двух конкурирующих идей, мотивированным лишь тем фактом, что ни одна из них не является полностью защитимой. Вы также захотите обдумать, действительно ли этот взгляд берет лучшее от обоих миров и стоит ли цена, которую он за это платит (в основном в виде теоретической сложности, когда речь заходит о философии языка и философии сознания), того, учитывая другие варианты.

ГИБРИДНЫЙ КОГНИТИВИЗМ

Вторая группа философов, придерживающихся стратегии «Почему бы не то и другое вместе?», — это этические натуралисты, которые находят место для выражения подобных желаниям состояний в других областях своей общей философии языка применительно к этическому дискурсу. Чтобы понять, как это может работать, вспомните, что этические натуралисты являются реалистами, но, в отличие от ноннатуралистов, они утверждают, что этические факты — это разновидность естественных фактов. В главе 3 мы обсуждали различные стратегии, к которым прибегали натуралисты, чтобы объяснить, какие именно естественные факты являются этическими. Согласно некоторым из них, этические утверждения оказываются (что, возможно, удивительно) утверждениями о наших собственных мотивациях. Это позволило бы объяснить, как выражаемые этими утверждениями убеждения могут быть тесно связаны с мотивацией. Однако такие взгляды имеют субъективистские или релятивистские следствия (ведущие к трудностям в объяснении моральных разногласий и к проблеме определения границ соответствующего сообщества), которые многие метаэтики находят проблематичными. Большинство других альтернатив, по-видимому, вынуждены отрицать внутреннюю связь этических убеждений с мотивацией. И в этих дебатах переход к мотивационному экстернализму повсеместно рассматривается как теоретическая издержка. Но это не было бы такой издержкой, если бы можно было сказать, что этические высказывания выражают не только убеждения относительно некоторого естественного факта, но и некоторое подобное желанию состояние ума. Именно эту идею ^{гибридные когнитивисты} пытаются защитить. Однако, в отличие от экуменических экспрессивистов, они утверждают, что выражение этическим высказыванием некогнитивного состояния является отражением не буквального значения соответствующего предложения, а скорее некоторого аспекта его прагматической функции или характерного употребления.

Чтобы понять это, полезно вспомнить феномен импликатуры. Как вы, вероятно, знаете, Пол Грайс (1989) указывал на то, что сказанное человеком и то, что он имеет в виду, говоря это, не всегда совпадают; действительно, мы часто говорим одно, а подразумеваем другое. Грайс назвал это явление «импликатурой»; идея заключается в том, что часто существует разница между буквальным содержанием утверждения человека и тем, что он имплицирует этим утверждением. Существует богатая литература о различных видах импликатуры, но мы можем ограничиться рассмотрением двух из них.

Во-первых, говорящие часто неявно используют контекстуальные элементы текущего разговора, чтобы что-то имплицировать. Например, если мы встретимся на улице посреди пасмурной и дождливой недели, вы можете сказать: «Сегодня опять чудесный день». Хотя буквально ваше утверждение означает, что сегодня еще один хороший день, вы вовсе не это имеете в виду, и я знаю, что вы не это имеете в виду. Вы имплицируете нечто вроде: Ну и ужасная же погода на этой неделе! Это явление называется конверсационной импликатурой, поскольку импликатура достигается за счет изменчивых характеристик контекста разговора, в котором делается заявление (то есть погодных условий, о которых прекрасно знают и говорящий, и слушающий), а не за счет чего-то, связанного с буквальным значением этих слов.

Во-вторых, некоторые слова и фразы, по-видимому, конвенционализировались как механизмы для выражения импликатуры. Например, согласно некоторым взглядам, слова «и» и «но» несут одинаковое буквальное семантическое содержание (конъюнкцию), однако последнее также имплицирует наличие некоторого противоречия между двумя соединяемыми вещами. Представьте себе разницу между тем, как кто-то говорит: «Он родом с холмов восточного Кентукки и чертовски умен», и «Он родом с холмов восточного Кентукки, но чертовски умен». В отличие от первого варианта, второй каким-то образом намекает на то, что это удивительно, когда кто-то с холмов восточного Кентукки оказывается чертовски умным. Слово «но» имплицирует некоторое противоречие между элементами, которые оно связывает в предложении. Это явление называется конвенциональной импликатурой.

^{Вопрос 2:} Представьте, что кто-то сказал: «Даже Джо сдал тест». Что бы это имплицировало?

Используя идею импликатуры, мы теперь можем начать понимать, как этический натуралист мог бы защитить утверждение о том, что этическое суждение выражает убеждение в некотором естественном факте, но при этом выражает и подобную желанию установку, имеющую отношение к психологии мотивации. Основная идея заключалась бы в том, чтобы доказать, что, хотя этические предложения буквально касаются естественных фактов, их использование для высказывания имплицирует наличие у говорящего некоторой подобной желанию установки.

Существуют разные версии этой идеи. Используя модель конверсационной импликатуры, гибридные когнитивисты иногда утверждают, что выражение подобной желанию установки является возможной (или даже обычной) чертой контекста, в котором обычно используются этические предложения, а не чем-то, что присуще самим этим предложениям в силу их буквального значения. Стивен Финли (2005) утверждает, что этические высказывания могут конверсационно имплицировать, что говорящий желает определенного исхода или цели. С другой стороны, используя модель конвенциональной импликатуры, гибридные когнитивисты иногда утверждают, что этические слова несут в себе конвенционализированную роль сообщения о том, что говорящий чего-то желает. Например, Дэвид Копп (2001) утверждает, что этические высказывания конвенционально имплицируют, что говорящий (по крайней мере, в некоторой степени) желает действовать в соответствии с ними.

Ключевой момент: Гибридные когнитивисты — это натуралисты, которые считают, что этические высказывания выражают убеждения, но, апеллируя к прагматическим, а не семантическим аспектам того, что выражает язык, они доказывают, что этические высказывания также выражают подобные желаниям установки.

Есть еще один вариант развития формы гибридного когнитивизма. Вместо того чтобы полагаться на прагматические понятия о том, что имплицируют этические высказывания (конверсационно или конвенционально), можно было бы утверждать, что высказывание делает этическим именно то, что говорящий обладает набором желаний, предпочтений, планов и т. д., характерным для людей, вовлеченных в этический дискурс. Джон Трезан (2006) аргументирует, что для того, чтобы считаться участником практики подлинного этического дискурса, человек должен обладать любыми подобными желанию состояниями, которые необходимы для объяснения тесной связи между этическим суждением и мотивацией. Таким образом, при подобном взгляде присутствие подобного желанию состояния обеспечивается не импликатурой конкретного речевого акта; скорее это часть того, что делает речь человека частью языковой игры этики: высказывание не считается этическим, если у говорящего нет соответствующего подобного желанию состояния.

Я только что сформулировал эту мысль в терминах этического языка, но то же самое можно утверждать и на уровне мысли. То есть можно утверждать, что то, что делает убеждение этическим убеждением — это наличие у носителя этого убеждения набора желаний, предпочтений, планов и т. д., характерного для людей, занятых этическим мышлением: а именно, любых подобных желанию состояний, которые необходимы для объяснения тесной связи между этическим суждением и мотивацией.

Подобно экуменическому экспрессивизму, гибридный когнитивизм также пытается взять лучшее от обоих миров. Чтобы оценить эти взгляды самостоятельно, вам нужно будет подумать, правдоподобно ли этот подход интегрирует связанный с этическим дискурсом подобный желанию элемент. Будучи натуралистическими концепциями, эти теории также обязаны успешно справиться с задачей объяснения того, какие именно естественные факты являются этическими фактами. Поэтому нам также необходимо будет оценить их способность сводить этические факты к бесспорно естественным фактам или иным образом согласовывать их с ними.