Мы рассмотрели несколько позитивных аргументов в поддержку положений нонатурализма в метафизике, философии языка/сознания и эпистемологии. Теперь я перехожу к критическим аргументам против этого взгляда. Я кратко объясню четыре наиболее известных возражения. (Другие возражения см. в работах, процитированных в разделе «Дополнительная литература».)

ВЫЗОВ СО СТОРОНЫ НАТУРАЛИСТИЧЕСКОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ

Как мы обсуждали во 2-й главе, одним из ключевых элементов мышления эпохи Просвещения было постоянно растущее доверие к научным объяснениям устройства реальности. Когда дело доходит до объяснения того, как устроена реальность, многие философы приходят к выводу, что золотым стандартом являются теории, характерные для науки, особенно с интерсубъективно фальсифицируемыми гипотезами, которые можно произвольно распространить на новые случаи. Всё остальное (ведьмы, астрология, телепатия и т. д.) — это псевдообъяснения.

Это натуралистическое мировоззрение находится в резком противоречии с нонатурализмом в метаэтике. В результате многие философы, глубоко приверженные натуралистическому мировоззрению, считают, что нонатурализм в отношении морали изначально обречен на провал. Нонатуралисты знают об этом. Обычно они подчеркивают автономию морали (или нормативности в более широком смысле), чтобы смягчить удар от признания существования чего-то, что не вписывается в натуралистическое мировоззрение. Идея состоит в том, что действительно, этические факты не вписываются в натуралистическое мировоззрение, но это нормально, потому что они особенные, и нам не следует ожидать, что они будут фигурировать в научных объяснениях. Они не похожи на факты о ведьмах или способностях к телепатии, которые выдвигаются в качестве объяснения тех же самых явлений, которые объясняются естественными фактами.

Тем не менее, сторонники натуралистического мировоззрения склонны видеть в этом еще одно псевдообъяснение, которое со временем разделит судьбу ведьм, астрологии и телепатии. Более того, онтология обычно руководствуется принципом бережливости. Согласно ему, при объяснении новых явлений, при прочих равных условиях, лучше не вводить новые сущности в нашу общую картину реальности. Таким образом, если существуют объяснения того, что мы хотим объяснить, которые не предполагают существования ведьм или ценностей, то нам следует предпочесть их тем, которые их предполагают. Некоторые философы считают, что это означает, что мы должны отказаться от этики в ее нынешнем понимании (теоретики ошибок). Но существует также возможность утверждать, что этические факты в конечном счете представляют собой разновидность естественных фактов (этический натурализм) или что этика является фундаментально оценочным или прескриптивным, а не дескриптивным предприятием — таким, которое стремится не к открытию того, как устроена та или иная область реальности, а к оценке человеческих поступков и характеров (экспрессивизм).

ВОЗРАЖЕНИЕ СО СТОРОНЫ ЭПИСТЕМОЛОГИИ

Вызов со стороны натуралистического мировоззрения может предвосхищать ответ в споре с нонатуралистом. Чтобы избежать этого, многие философы видят привлекательность натуралистического мировоззрения в его эпистемологии. Иными словами, они предполагают, что причина верить только в естественные сущности и факты, в которых они фигурируют, заключается в том, что у нас есть довольно хорошая теория о том, как мы приходим к знанию таких фактов. Не то чтобы мы знали все или хотя бы большинство естественных фактов, но у нас есть весьма развитое понимание того, как работает восприятие, передавая стимулы извне нашего тела в наш мозг, которые затем наш разум организует в представление о том, как устроена реальность — по крайней мере, ее естественные части. Затем это представление расширяется и уточняется в сотрудничестве с другими людьми посредством свидетельств, совместных рассуждений и научного теоретизирования до чего-то вроде натуралистического мировоззрения.

Не все части этого процесса хорошо понятны. Концепция, основанная на восприятии и объясняющая, как мы познаем естественный мир, все еще разрабатывается на стыке когнитивистики, философии науки и эпистемологии. Более конкретно, ведутся споры о том, как осмыслить эпистемическое обоснование убеждений о естественном мире. Но в свете того, насколько хорошо разработано это объяснение, всякий, кто призывает нас признать реальность некой дополнительной сферы нонатуральных фактов, сталкивается с проблемой объяснения того, как мы вообще можем прийти к познанию таких фактов. На первый взгляд, им придется решать эту проблему без опоры на наше развитое понимание того, как работают восприятие и рассуждения о естественном мире. Поэтому, если вы считаете, что всё, что мы знаем, в конечном счете исходит из восприятия, эмпирического познания или рассуждений, это будет свидетельствовать против нонатурализма.

Одна из версий этого вызова вытекает из силы дарвиновских объяснений человеческого мышления и поведения. Шерон Стрит (2006), Ричард Джойс (2006) и другие сторонники эволюционного дебанкингового аргумента утверждают, что лучшее объяснение того, почему мы верим в такие вещи, как растения и животные или палки и камни, будет апеллировать к нашей выработанной в ходе эволюции способности отслеживать независимые от сознания факты об этих вещах. Эта способность имеет решающее значение для выживания и продолжения человеческого рода. Напротив, эти философы утверждают, что лучшее объяснение того, почему мы верим в мораль, не будет апеллировать к нашей способности отслеживать нонатуральные факты. Скорее, оно будет апеллировать к чему-то вроде роли, которую способность принимать и объективировать наши ценности играет в объединении нас в семейные группы и сообщества. Именно эти аффективные связи, а не что-либо подобное знанию нонатуральных фактов, имеют решающее значение для выживания и продолжения человеческого рода.

Существует еще один связанный с этим момент на стыке эпистемологии и философии языка. Кроме того, необходимо объяснить, как наши слова, которые, по-видимому, отсылают к вещам в реальности, «связываются» со своими референтами. Нам нужно некоторое объяснение того, в каких случаях можно считать, что мы говорим и думаем о вещах, о которых, по нашему мнению, нам что-то известно. Слово «вода», например, отсылает к воде, потому что мы часто вступаем в причинно-следственный контакт с водой. Однако мы причинно не взаимодействуем с нонатуральным свойством блага. Так как же наше слово «хороший» связывается с этим свойством (а не, скажем, с чем-то другим или вообще ни с чем)?

Ключевой момент: Нонатуралисты сталкиваются с серьезным вызовом в своей моральной эпистемологии: если вы считаете, что этические убеждения не «вписываются» в ряд других убеждений о нашей природной среде, которые мы обычно считаем знанием, то вам нужно будет объяснить, как мы вообще можем прийти к обладанию этическим знанием.

Существует три пути, которыми обычно идут нонатуралисты, отвечая на возражения со стороны эпистемологии и философии языка. Во-первых, некоторые стремятся разработать позитивную эпистемологию, чтобы объяснить, как мы познаем нонатуральные факты. Мур, как известно, утверждал, что у нас есть особая способность моральной интуиции — нечто похожее на моральное восприятие, и мы можем познавать (нонатуральные) этические факты с помощью этой способности.

Во-вторых, другие указывают на то, что даже стандартное объяснение нашего познания естественного мира апеллирует к роли разума в организации данных восприятия в целостное мировоззрение. Если мы примем когерентистскую эпистемологию, мы могли бы утверждать, что этих ресурсов уже достаточно, чтобы объяснить, как мы можем знать нонатуральные факты. Используя наш разум для размышлений о том, как нам жить, мы, возможно, способны сформировать широкую и согласованную сеть убеждений об этических фактах.

Наконец, некоторые нонатуралисты прибегают к ответу на возражение по принципу «соучастия в преступлении». Идея состоит в том, чтобы указать на существование других вещей, о которых, как мы обычно полагаем, мы знаем, и которые вызывают точно такие же опасения. Например, вы знаете квадратный корень из девяти и можете сослаться на него словом «три». Но числа не относятся к тем вещам, с которыми мы вступаем в причинно-следственное взаимодействие, и спорно, зачем людям понадобилось бы в ходе эволюции развивать способность отслеживать квадратные корни. Таким образом, если высказывание подобных опасений является философским «преступлением», то числа, по-видимому, оказываются соучастниками нонатуральных моральных ценностей в этом предполагаемом преступлении. Отсюда следует вывод, что это вряд ли можно назвать серьезным преступлением. И, если мы не хотим выплеснуть этих младенцев вместе с грязной водой нонатуральных этических фактов, возможно, нам следует быть более либеральными в нашей эпистемологии.

АРГУМЕНТ ОТ СУПЕРВЕНТНОСТИ

Супервентность — это замысловатое название для идеи о том, что одна область с необходимостью ковариирует с другой областью. Основная идея применительно к этике состоит в том, что не может быть морального различия между двумя положениями дел без лежащего в их основе внеморального различия.3 Чтобы понять, почему многие философы считали это чрезвычайно правдоподобным, представьте себя на месте судьи, пытающегося определить справедливое наказание за два отдельных преступления. Если все существенные внеморальные характеристики этих двух преступлений идентичны, на каком основании вы могли бы утверждать, например, что пять лет тюрьмы — это правильное наказание для одного, а легкий шлепок по рукам — правильное наказание для другого? Это было бы совершенно произвольно. Иными словами, кажется, что между двумя случаями должно быть какое-то внеэтическое различие, чтобы возникло этическое различие между наказаниями, которых заслуживает каждый из них. Подхватывая эту идею, философы иногда говорят, что между двумя возможными мирами должно быть какое-то внеэтическое различие, чтобы между этими мирами существовало этическое различие. Это и есть супервентность этического на внеэтическом.

Вопрос 4: Если факт 1 (например, что Лоис поцеловала Супермена) и факт 2 (например, что Лоис поцеловала Кларка) идентичны, супервенирует ли факт 1 на факте 2?

Это имеет значение здесь, поскольку критики нонатурализма утверждают, что у этого взгляда нет хорошего объяснения того, почему этическое супервенирует на внеэтическом. В конце концов, если этические факты являются sui generis (уникальными в своем роде), как считают нонатуралисты, это означает, что существуют две отдельные сферы фактов: этические факты и внеэтические факты. Если картина такова, то почему мы не можем представить себе два возможных мира, которые различаются только своими этическими фактами, а не внеэтическими?

Если бы мы, напротив, считали, что наши этические убеждения касались разновидности естественных фактов (как считают натуралисты), у нас было бы вполне хорошее объяснение того, почему супервентность кажется истинной: всё супервенирует на самом себе. Подобным образом, если бы мы считали, что наши этические высказывания являются выражением отношений к дескриптивным фактам, а не описаниями этических фактов как таковых (как считают экспрессивисты), мы были бы в состоянии выработать другое объяснение того, почему супервентность кажется истинной: эти этические отношения человека к внеэтической реальности не должны быть произвольными. (Экспрессивистское объяснение супервентности будет подробнее обсуждаться в главе 5.) Ключевой вопрос здесь заключается в том, могут ли нонатуралисты предложить убедительное объяснение того, почему этическое, по-видимому, супервенирует на внеэтическом, или хотя бы «рассеять» видимость того, что им здесь требуется объяснить что-то важное.

ВЫЗОВ СО СТОРОНЫ ПРАКТИЧЕСКОГО ХАРАКТЕРА МОРАЛИ

Последнее возражение связано с практическим характером морали. Ранее мы видели, что некоторые философы пытаются рассуждать от посылки, что убеждение в нормативных фактах необходимо для практического рассуждения, к выводу, что верна некоторая нонатуралистическая форма реализма. Однако другие рассматривают практический характер морали как серьезное уязвимое место для нонатуралистов. Их идея заключается в том, что наши моральные взгляды играют существенно иную роль в мотивации и оправдании действий, нежели убеждения о том, что имеет место на самом деле. Но если нонатурализм верен, то это различие трудно осмыслить.

Существует два разных способа построить этот аргумент в зависимости от того, на чем делается акцент — на том, что мы ранее назвали мотивирующими основаниями, или на оправдывающими основаниями.

Вопрос 5: В чем разница между мотивирующими и оправдывающими основаниями?

Если сосредоточиться сначала на психологических состояниях, которые действительно мотивируют людей к действию, то типичная отправная точка интерналистов состоит в том, что наши взгляды на мораль находятся в более тесной связи с мотивацией к действию, чем наши взгляды на естественный мир. Как мы отмечали ранее, было бы очень удивительно, если бы кто-то считал, что пожертвовать на благотворительность в конкретном случае является морально обязательным, но когда пришло время жертвовать, у него не возникло бы никакой мотивации сделать это. Мы не могли бы сказать ничего подобного о человеке, который думал бы, например, что благотворительность — редкое явление. Мотивационные интерналисты подчеркивают это различие как важное для определения психологической роли нашего этического мышления.

Это ставит перед нонатуралистом объяснительную задачу. Поскольку они считают наши этические взгляды убеждениями о нонатуральных фактах, если они соглашаются с интуицией мотивационных интерналистов, им необходимо объяснить, почему такие убеждения, по-видимому, имеют столь тесную связь с мотивацией к действию. Почему убеждения в естественных фактах, судя по всему, не побуждают нас к действию так же, как убеждения (по крайней мере) в этих (предполагаемых) нонатуральных фактах?

Если переключить внимание на вопрос об оправдании действий — о том, какого рода соображения могут давать основания для действия, типичная отправная точка интерналистов состоит в том, что основание для действия человека должно быть как-то связано с тем, что его волнует. Это не означает, что оно должно быть связано с его текущими желаниями с учетом его текущих знаний. Но если бы не было никакой связи между неким соображением и тем, что волновало бы человека, обладай он всей полнотой информации и рассуждай он ясно, то как это соображение могло бы дать ему основание действовать тем или иным образом? Интерналисты в отношении оправдывающих оснований утверждают, что не могло бы.

И вновь это ставит перед нонатуралистом объяснительную задачу. До тех пор пока мы считаем, что мораль иногда дает людям основания действовать определенным образом, поскольку нонатуралисты считают, что мораль касается нонатуральных фактов, они, по-видимому, должны объяснить нам, как эти нонатуральные факты связаны с тем, что нас волнует. То есть почему тех, кто обладает всей полнотой информации и ясно рассуждает, должно волновать, обладает ли их действие нонатуральным свойством правильности?

В обоих случаях нонатуралисты могут отвергнуть соответствующую интерналистскую интуицию, чтобы избежать этой объяснительной задачи, — то есть нонатуралисты могут принять ту или иную форму экстернализма в отношении мотивации и оснований. Однако тогда они сталкиваются с объяснительной задачей иного рода: объяснить, почему многие философы вообще сочли интерналистские интуиции убедительными.