В этой главе мы исследовали четыре версии этического натурализма — учения о том, что этические факты действительно существуют во внешнем мире и представляют собой разновидность естественных фактов. (Еще одну версию см. в Приложении.) Перед этическим натуралистом, вдохновленным онтологией эпохи Просвещения, основанной на научном методе, стоит задача показать, как этические факты могут быть сведены к тем видам фактов, которые открывает и объясняет наука, или как они встраиваются в их число. С точки зрения четырех наших областей метаэтики, привлекательность этой попытки и основные аргументы в пользу натурализма можно разделить на вопросы метафизики и эпистемологии, а также вопросы философии языка и философии сознания.

С метафизической точки зрения натурализм представляет собой форму реализма: этические факты действительно существуют как часть ткани реальности. Более того, они не мыслятся как sui generis, так что они являются еще одной разновидностью тех фактов, которые мы уже признаем в рамках натуралистического мировоззрения. Для многих философов, принимающих онтологический натурализм, это важное свойство метаэтической теории. Кроме того, поскольку эти факты являются естественными, открывается по меньшей мере некоторая перспектива интеграции своего объяснения того, как мы можем прийти к знанию этих фактов, в более широкую эпистемологию, объясняющую все способы, которыми мы познаем естественный мир. Каждая метаэтическая теория нуждается в объяснении этического знания, и этический натуралист располагает ресурсами для такого объяснения, которых нет у других теорий.

В философии языка натурализм является формой репрезентационизма: этические высказывания подобны другим утверждениям о фактах в том смысле, что они репрезентируют то, какой могла бы быть реальность, и являются истинными или ложными в зависимости от того, является ли реальность такой, какой они ее репрезентируют. Это связано с тем, что они выражают убеждения о том, какова реальность, и именно поэтому в философии сознания натуралист является когнитивистом в отношении этического мышления. Здесь также, если в остальном эта позиция окажется состоятельной, это весьма привлекательная теоретическая территория, которую стоит занять. Ведь предложения, посредством которых мы делаем этические высказывания, лингвистически ведут себя так же, как и другие утверждения, обычно рассматриваемые как репрезентации реальности (например, они могут быть истинными или ложными). Более того, мы совершенно естественно говорим об этических убеждениях и знаниях, что склоняет многих метаэтиков к той или иной форме когнитивизма.

На протяжении всей главы мы знакомились с несколькими стратегиями поиска места для этических фактов среди естественных фактов, и каждая стратегия сталкивается со своими собственными конкретными возражениями. Но можно сказать, что главные уязвимые места этического натурализма лежат в философии языка и философии сознания. Большинство форм натурализма, которые мы здесь обсуждали, опираются на спорные допущения в философии языка. Кроме того, применительно к большинству естественных фактов мысль о существовании одного из них сама по себе не свидетельствует о наличии у говорящего каких-либо конкретных мотивов к действию, а само существование такого факта само по себе не создает для кого-либо оснований для действия. Поэтому, когда заходит речь о природе этических фактов в рамках того или иного конкретного натуралистического взгляда, стоит спросить: если бы этические факты были именно такими, выглядит ли правдоподобным, что убеждение в их существовании порождало бы (опровержимые) мотивы? И еще: способен ли был бы подобный факт сам по себе создавать основания для действия? Иными словами, некоторые метаэтики возразят, что натурализм не согласуется с интуициями, лежащими в основе различных форм интернализма, которые мы обсуждали в главе 1.