Обратимся теперь ко второму типу этического натурализма. При попытке свести этические факты о том, что правильно/неправильно и хорошо/плохо, к естественным фактам может возникнуть искушение подумать, будто вся суть проекта заключается в том, чтобы попытаться определить соответствующие слова через понятия, которые, по-видимому, относятся к вещам, изучаемым наукой. Например, если бы мы могли обоснованно определить «морально неправильный поступок» как «поступок, запрещенный кооперативными нормами, о которых люди в силу эволюции склонны заботиться», то мы свели бы моральную неправильность к тому, что запрещено теми видами кооперативных норм, которые эволюционная теория считает ключевыми для возникновения и выживания человеческого вида. Но против этого можно выдвинуть серьезное возражение: «морально неправильный поступок» означает вовсе не это. К счастью для натуралистов, подобные определения — далеко не единственный способ свести один вид фактов к другому. И некоторые метаэтики утверждают, что определение — не лучшая модель для построения убедительной формы этического натурализма.

Чтобы обосновать это положение, эти философы напоминают нам, что, хотя сегодня всем широко известно, что вода тождественна H2O, кто-то вполне разумно мог бы сказать: «Я знаю, что x — это H2O, но вода ли это?» То есть человек мог бы задать такой вопрос, не обнаруживая при этом путаницы в понимании значения слова «вода». Очевидно, именно так обстояли дела у носителей английского языка до того, как химики XVIII века открыли химический состав воды. И сегодня кто-то все еще мог бы вполне разумно задать подобный вопрос, если бы просто не знал соответствующих разделов химии. Понимание значения слова «вода» не требует от человека каких-либо познаний в химии. Эпистемологи сказали бы, что природа воды — это то, что мы открываем апостериорно, то есть путем эмпирического исследования мира, а не путем априорного размышления над значениями наших слов.

В более общем смысле это означает, что свойство F может быть сводимым к свойству G, даже если наше слово для свойства F нельзя определить через наше слово для свойства G. Исходя из этого, некоторые этические натуралисты утверждают, что этические свойства сводимы к естественным свойствам — просто не путем определения этических свойств через естественные свойства.

Вопрос 2: Почему тот факт, что вода — это H2O, нельзя открыть априори?

Одно дело — указать на то, что не всякое сведение свойств должно принимать форму определения терминов, и совсем другое — предложить правдоподобную форму апостериорного этического натурализма, подтверждение которой мы могли бы представить научным путем, подобно тому как химики подтвердили молекулярную теорию воды. Мы ведь не можем набрать в пробирку немного добра и проанализировать его молекулярную структуру! Соответственно, большинство апостериорных натуралистов признают, что этические свойства будут в некоторой степени сложными и анализировать их будет труднее, чем свойство быть водой. Тем не менее, одна из причин для оптимизма в отношении их проекта проистекает из каузальной теории референции. Основная идея этой теории заключается в том, что некоторые слова указывают на индивидов или свойства не в силу того, какие идеи мы связываем с этими словами, а потому, что наше употребление этих слов причинно связано с этими индивидами или свойствами. Если бы мы могли доказать то же самое для таких слов, как «правильный» и «хороший», у нас появились бы основания для иного рода этического натурализма.

Чтобы понять это, полезно ознакомиться с аргументом Сола Крипке (1980) о том, что имена причинно связаны с индивидами. Его аргумент основан на мысленном эксперименте с именем «Гёдель». Как отмечает философ, мы обычно связываем с этим именем различные представления — например, представление о математике, доказавшем теорему о неполноте. Затем Крипке предлагает нам рассмотреть возможный сценарий, в котором выясняется, что мы ошибаемся относительно того, кто именно доказал теорему о неполноте. В своем примере он воображает, что теорему о неполноте на самом деле доказал другой человек по фамилии Шмидт, а Гёдель украл его доказательство и прославился благодаря этому. Крипке предполагает (и вполне правдоподобно), что если бы мы обнаружили, что дело обстоит именно так, мы бы не стали утверждать, что имя «Гёдель» на самом деле указывает на Шмидта. Скорее, мы бы сказали, что ошибались относительно математических достижений Гёделя.

Из этого Крипке делает вывод, что значение имени определяется не тем, какие идеи мы связываем с этим именем, а тем, какой именно индивид оказывается причинно связан с нашим использованием этого имени. Важным моментом здесь для наших целей является то, что выяснение того, к какому именно человеку отсылает имя «Гёдель», требует апостериорного исследования причинной цепочки между нашим использованием этого имени и человеком, который изначально был наречен «Гёделем», — а не априорного анализа идей, которые мы с этим именем связываем.

Семантика имен является спорным вопросом в философии языка. Но если Крипке прав и мы допустим, что слово «хороший» также может получать свое значение из его причинной связи с вещами в мире, тогда нам следует ожидать, что выяснение природы добра (точно так же, как и выяснение референта имени «Гёдель») потребует апостериорного исследования причинной цепочки между нашим использованием этого термина и тем, на что он указывает. Исходя из этого, некоторые метаэтики утверждают, что нам не следует ожидать, что мы сможем многое узнать о природе добра из априорного концептуального анализа значения слова «хороший». Вместо поиска определений нам следует провести эмпирическое исследование того, что причинно связано с нашим использованием этических терминов.

Это существенный шаг к форме апостериорного редуктивного натурализма, которую также иногда называют Корнелльским реализмом (поскольку некоторые из его основных сторонников преподавали или учились на философском факультете Корнелльского университета). Однако можно возразить: этот шаг все еще не говорит нам о том, что представляет собой добро само по себе, чтобы его можно было свести к естественным свойствам или иным образом согласовать с ними. В ответ на это сторонники апостериорного редуктивного натурализма утверждают, что добро довольно сложно устроено и его трудно точно проанализировать. Но они указывают на то, что другие, по всей видимости, естественные свойства также весьма сложны и с трудом поддаются точному анализу. Например, не совсем ясно, что именно включает в себя _{быть здоровым} или быть живым, но у нас есть определенное представление о более базовых естественных (физических, химических и т. д.) свойствах, связанных с этими состояниями, и дальнейшие научные исследования, как мы надеемся, приблизят нас к полному пониманию этих свойств и того, как они вписываются в естественный мир.

Именно на этом основано предположение Ричарда Бойда (1988) о том, что добро следует рассматривать как кластер естественных свойств: тех свойств, которые способствуют удовлетворению человеческих потребностей, имеют тенденцию проявляться совместно и способствовать взаимному усилению (или стимулироваться одними и теми же факторами). Не очевидно, что именно под этим подразумевается, но у нас наверняка есть некоторое представление о том, какими именно вещами они могут быть. Если это верно, то, возможно, нам просто нужно провести больше научных исследований, чтобы полностью понять природу добра. Если это направление мысли верно, то это будет означать, что реалисты имеют такое же право рассматривать добро как естественное свойство, как и здоровье человека или жизнь.

Главное возражение против апостериорного натурализма исходит из _{мысленного эксперимента «Моральная Земля-двойник»} (Хорган и Тиммонс, 1991, 1992). Идея состоит в том, чтобы представить себе два очень похожих мира: Землю и Землю-двойник. Единственное различие заключается в том, что свойства, причинно регулирующие использование этических терминов в этих двух мирах, немного отличаются. Например, представьте, что на Земле использование термина «правильный поступок» причинно связано со всем тем, что максимизирует общее счастье, тогда как на Земле-двойнике использование термина «правильный поступок» причинно связано со всем тем, что совершается по мотивам, которые можно универсализировать. (По сути, эти два мира различаются тем, являются ли они неявно утилитаристскими или кантианскими в своем понимании правильного поступка.) Представьте, однако, далее, что практическая роль этого термина в каждом мире одинакова: мысль о том, что поступок является правильным, как правило, побуждает людей совершать его; люди вызывают возмущение и подвергаются наказанию, когда сознательно не совершают правильного поступка, и так далее.

Если причинная теория референции верна, то термин «правильный поступок» указывает на разные свойства при использовании на Земле и на Земле-двойнике, поскольку с использованием этого термина в двух мирах причинно связаны едва заметно различающиеся свойства. Однако на интуитивном уровне не кажется, что земляне и жители Земли-двойника говорят о разных вещах, когда рассуждают о том, какие поступки являются правильными. Конечно, предполагается, что они находятся в разных возможных мирах, поэтому они не могут по-настоящему общаться друг с другом! Но кажется, что если бы они заговорили друг с другом и поспорили о том, правилен ли конкретный поступок, это было бы подлинным разногласием, а не случаем, когда люди просто говорят о разном, не понимая друг друга. В конце концов, мысль о том, что поступок является правильным, играет для тех и других одинаковую практическую роль.

Этот эксперимент называют моральным мысленным экспериментом «Земля-двойник», поскольку он смоделирован по образцу аналогичного мысленного эксперимента «Земля-двойник», который Патнем (1975), как известно, использовал, чтобы показать: если бы использование жителями Земли-двойника термина «вода» причинно регулировалось иным химическим соединением, нежели использование термина «вода» землянами, мы были бы склонны считать, что они говорят о совершенно другом веществе, даже если то, что течет в их реках и ручьях, называется водой в обоих мирах. Терренс Хорган и Марк Тиммонс утверждают, что в моральном случае наши интуиции работают в противоположном направлении: пока термин «правильный поступок» играет ту же практическую роль, кажется, что он означает то же самое, даже если его употребление причинно регулируется едва заметно различающимися свойствами. По их мнению, это подрывает возможность использования причинной теории референции для обоснования апостериорных редукционистских форм этического натурализма.

Ключевой момент: Сторонники апостериорного натурализма полагают, что этические факты могут быть сведены к естественным фактам не путем определения моральных терминов в натуралистических понятиях, а посредством эмпирического отождествления этических свойств со свойствами, исследуемыми естественными науками.