Известие о смерти Вителлия, достигнув Германии, усилило ярость войны и силы мятежников. Цивилис, отказавшись от скрытности, которой придерживался до сих пор, открыто объявил себя врагом римского имени. Легионы, преданные памяти Вителлия, были скорее готовы принять иноземное рабство, чем подчиниться Веспасиану. Галлы, давно колеблемые интригами Цивилиса, наконец взбунтовались, когда пустые надежды укрепили их склонность к мятежу.

По Галлии распространился слух, что сарматы и даки совершают набеги на Паннонию и Мёзию и осаждают зимние лагеря легионов в этих провинциях. Слух имел основания: даже Фонтей Агриппа, оставленный Муцианом командовать в Мёзии, погиб в бою с варварами [1]. Но для них это было лишь временным успехом. Вскоре римляне, восстановив превосходство, отбросили их за Дунай. Однако первые победы этих враждебных Риму народов произвели впечатление на галлов, которым в то же время рассказывали подобные новости о Британии; и они заключили, что римляне повсюду терпят поражения и унижения, как и в Германии. Но ничто так не убедило их в скором падении Римской империи, как пожар Капитолия. Они строили на этом событии лестные для себя иллюзии. Они говорили, что их предки захватили Рим, но поскольку обитель великого Юпитера тогда осталась невредимой, империя устояла; теперь же небесный гнев проявился, предав пламени залог и хранилище судеб империи. Их друиды подпитывали в них безумные видения, обещая завоевание вселенной. Наконец, галлы оправдывали себя мнимым согласием Отона, который, по их словам, получил поддержку знати Галлии против Вителлия лишь при условии, что им будет позволено воспользоваться случаем для обретения свободы, если бедствия гражданских войн, продолжаясь, ослабят силы Римской империи.

Воодушевлённые столь вескими причинами, галлы приняли окончательные меры к восстанию сразу после смерти Гордеония Флакка. Тогда переговоры между Цивилисом и Юлием Классиком, уроженцем Трира и командиром кавалерийского полка своей нации на римской службе, активизировались. Классик выделялся среди своих соплеменников влиянием и знатностью, происходя от древних царей этой земли. Он мог похвастаться длинным рядом предков, прославившихся в мире и на войне; но особенно гордился тем, что по своему происхождению был скорее врагом римлян, чем их союзником. К Классику присоединились Юлий Тутор и Юлий Сабин, первый – из Трира, второй – из Лангра. Тутор был назначен Вителлием охранять берег Рейна; Сабин, человек тщеславный и легкомысленный, утверждал, что происходит от Юлия Цезаря, которому, по его словам, приглянулась его прабабка во время завоевания Галлии; и он весьма гордился тем, что через прелюбодеяние был потомком того, кто покорил его родину.

Эти три вождя действовали каждый в своём кругу, зондируя в тайных беседах всех, кого считали способными разделить их взгляды и быть полезными в исполнении замысла. Убедившись, что у них уже немало сторонников, они собрали их в Кёльне и провели совещание в частном доме, поскольку магистраты и большинство жителей этого города сохраняли верность римлянам. Тем не менее, несколько убиев и тунгров присоединились к заговору. Но главную его силу составляли трирцы и лангры.

Совещание было недолгим. Все присутствующие, полные огня и рвения, наперебой восклицали, что никогда ещё не представлялось такого удобного случая освободить Галлию от ига чужого владычества; что римский народ охвачен безумием раздора; что они видят, как легионы истребляют друг друга, Италия опустошена, а сам Рим недавно захвачен своими же гражданами; что каждый год приносит новую войну; что надо начать с закрытия альпийских проходов, и тогда, укрепив свою свободу, галлы решат, в каких пределах остановить свою благородную отвагу. Таким образом, решение восстать было принято единодушно, без колебаний.

Труднее было определиться с тем, как поступить с остатками римских легионов на Рейне. Многие предлагали перебить мятежные, вероломные войска, запятнанные кровью своих командиров; более осторожные возражали, что, доведя их до отчаяния, можно лишь усилить их мужество. Этот довод возобладал. Было решено ограничиться убийством командиров, а солдат постараться переманить; память об их преступлениях и надежда на безнаказанность сделают их сговорчивее, и их легко будет превратить в союзников.

Таков был итог первого совета вождей мятежников. Они разослали доверенных лиц в разные части Галлии, чтобы поднять народы, а сами пока сохраняли видимость повиновения, чтобы лучше усыпить бдительность Вокулы и выбрать момент для неожиданного удара.

Однако этот командир был предупреждён о заговоре; но он не мог внушить страха, так как располагал лишь легионами, сократившимися до горстки бойцов, да и на их верность нельзя было положиться. Оказавшись между ненадёжными солдатами и скрытыми врагами, он счёл нужным прибегнуть к хитрости и защищаться теми же средствами, какими его атаковали.

Находясь в Кёльне, он вскоре увидел прибытие Клавдия Лабеона, который, будучи сослан, как я уже говорил, в начале волнений во Фризию Цивилисом, подкупил своих стражей и, полный негодования, уверял, что если ему дадут небольшой отряд, то он вернёт к союзу с Римом большую часть батавского народа. Он обещал больше, чем мог выполнить. Хотя Вокула и предоставил ему запрошенный отряд, он сумел увлечь за собой лишь небольшое число нервиев и бетасцев [2], а его подвиги свелись к разбойничьим набегам на канинефатов.

Вокула вскоре испытал печальные последствия давно зревшего предательства. Вожди галлов убедили его выступить против Цивилиса, который всё ещё осаждал Ветеру. Когда он приблизился к нему, Классик и Тутор отделились под предлогом разведки и заключили договор с германцами. В результате они отделились от легионов и разбили отдельный лагерь.

Вокула резко осудил их вероломство и, приняв высокомерный тон, предупредил их, чтобы они не думали, будто римская власть, несмотря на раздоры гражданских войн, может быть безнаказанно презрена народами Трира и Лангра. «У нас остаются верные провинции, победоносные армии, судьба империи и защита богов, карающих за нарушение договоров, – сказал он. – Наша снисходительность вас испортила. Юлий Цезарь и Август лучше знали характер галлов. Мягкость Гальбы и уменьшение податей вдохновили вас на мятеж. Когда вас разобьют и ограбят, вы снова станете нашими друзьями». Но мятежники уже приняли решение, и Вокула, видя, что его жалобы и угрозы презирают, повернул назад и отступил в Нейс. Галлы расположились лагерем на равнине в двух милях от римлян.

Там затеялись гнусные и неслыханные переговоры: с помощью обещаний и денег, розданных центурионам и солдатам, римская армия позволила убедить себя принести присягу чужой власти и скрепить этот позорный союз убийством или пленением своих командиров. В столь опасный момент многие советовали Вокуле спасаться бегством. Но он, как я уже отмечал, был бесстрашен до крайности и, предпочитая смелость осторожности, собрал солдат и обратился к ним с такими словами:

«Никогда ещё, обращаясь к вам, я не испытывал столь сильного беспокойства за вас и столь полного спокойствия за свою судьбу, ибо заговор против моей жизни – это известие, которое я встречаю с радостью. Среди стольких бедствий смерть для меня – лишь утешение. Напротив, ваше положение наполняет меня состраданием и стыдом, когда я вижу, что против вас не готовятся применить силу и оружие (это право войны), но Классик лелеет надежду с вашей помощью обрушиться на римский народ и записать вас на службу галлам.

Если сегодня нас покинули удача и мужество, неужели мы забыли и множество примеров доблести, оставленных нам древностью? Неужели мы забыли, как часто римские легионы предпочитали погибнуть, но не отступить перед врагом? Даже наши союзники нередко допускали полное разрушение своих городов и бросались в пламя вместе с жёнами и детьми, не требуя иной награды, кроме славы верности. Сейчас легионы, запертые в Ветере, терпят голод и все ужасы осады, и их не могут поколебать ни угрозы, ни обещания. А у нас нет недостатка ни в чём: люди, оружие, укрепления, припасы – всё в изобилии. Мы даже нашли достаточно денег, чтобы недавно выдать вам щедрую награду, и, считаете ли вы себя обязанными за неё Веспасиану или Вителлию, она всё же исходит от римского императора. Победители в стольких войнах, если вы боитесь сразиться в открытом бою с врагом, которого уже обращали в бегство при Гельдубе и Ветере, – это позор. Но даже в таком случае у вас есть стены, валы, за которыми можно затянуть дело, пока не подойдёт помощь из соседних провинций.

Допустим, я дал вам повод быть недовольными мной и отвергнуть меня как командира, но разве у вас нет легатов, трибунов, наконец, центурионов или солдат, которым вы могли бы доверить командование? Вместо того чтобы, к вечному позору вашего имени, позволить разнестись по всему миру вести, что вы помогали Цивилису и Классику воевать против Италии. Что же, если германцы и галлы приведут вас к стенам Рима, вы пойдёте на штурм своей родины? Сама мысль о таком злодеянии наполняет меня ужасом: так вы будете стоять на карауле у палатки Тутора! Батав подаст сигнал к битве! Вас будут использовать как новобранцев для пополнения германских отрядов! К чему же приведёт вся эта череда бесчестий, смешанного с преступлениями? Когда против вас выстроятся римские легионы, что вы будете делать? Тогда, добавляя предательство к предательству, дезертировав от новых друзей или колеблясь между двумя противоречащими присягами, которыми вы себя связали, вы станете проклятием для богов и людей».

Великий Юпитер, в честь которого на протяжении более восьми веков мы праздновали столько триумфов; Квирин, отец и основатель города Рима, я взываю к вам в этот момент, если вам не было угодно, чтобы я сохранил этот лагерь незапятнанным и бесчестья, по крайней мере, не допустите, чтобы он был осквернён Тутором и Классиком. Уберегите римских солдат от преступления или, не наказывая их, внушите им скорое раскаяние.

Столь страстная речь возымела мало эффекта. Лишь мимолётные порывы страха и стыда стали её единственным плодом; и Вокула, потеряв всякую надежду, хотел покончить с собой. Его вольноотпущенники и рабы удержали его – но этим они лишь отсрочили его гибель, оставив его для мести Классика, который приказал убить его через римского перебежчика по имени Эмилий Лонгин. Что касается двух других легатов, Геренния и Нумизия, их ограничились тем, что заковали в цепи.

После этих приготовлений Классик, предшествуемый ликторами и облачённый в одеяние римского полководца, вошёл в лагерь. Несмотря на всю свою дерзость, он сам находил свои действия столь необычными, что не смог подобрать слов для обращения к войскам и просто зачитал формулу присяги. Солдаты легионов поклялись, что будут верно сражаться за империю галлов. Классик возвёл убийцу Вокулы в высшие военные чины. Остальные, чьими услугами он воспользовался для достижения текущего положения, были вознаграждены соразмерно их участию в столь недостойном и подлом деле.

Этот великий успех мятежников имел для них самые блестящие последствия и сделал их хозяевами всей провинции и всех римских войск, находившихся там. Тутор, явившись перед Кёльном с немалыми силами, принудил жителей принести ту же присягу, что и легионы в лагере у Нейса. Он потребовал и принял её также от всех солдат, находившихся под Майнцем и на Верхнем Рейне. Офицеры, отказавшиеся, были либо убиты, либо изгнаны.

Оставался лагерь Ветеры, где осаждённые легионы до сих пор терпели ужаснейшие лишения голода. Съев вьючных животных, боевых коней и даже существ, которых сама природа отвергает и к употреблению которых может принудить лишь крайняя нужда, они были вынуждены питаться травами, пробивавшимися между камнями, молодыми листьями и побегами – наконец, у них не осталось никакой пищи, ни обычной, ни непривычной. В таком состоянии Классик отправил к ним самых развращённых и подлых из тех, кто уже подчинился, предложив им прощение, если они примут новые обстоятельства, и объявив, что в противном случае им остаётся лишь ждать гибели от меча или голода. Эти достойные посланники в качестве последнего аргумента ссылались на собственный пример. Осаждённые некоторое время колебались между долгом и крайними страданиями, между славой и позором. Кто начинает размышлять в таком положении, тот быстро принимает решение. Они решили запятнать позорным концом мужество и заслуги своей доблестной обороны и отправили делегацию к Цивилису с просьбой о жизни. Им отказались внимать, пока они не принесли присягу на верность империи галлов. После того как они связали себя этой недостойной клятвой, Цивилис обещал им сохранить жизнь и разрешил выйти из лагеря с оружием, но оставил себе и своим всю добычу и немедленно ввёл в лагерь войска с приказом забрать деньги, слуг и baggage.

Этот позорный договор был к тому же нарушен. Германцы, данные им в качестве эскорта, напали на них в пяти милях от Ветеры. Застигнутые врасплох, римские солдаты всё же оказали сопротивление. Самые храбрые пали на месте; многие, рассеявшись в бегстве, были настигнуты и перебиты; остальные вернулись в лагерь и принесли жалобы Цивилису, который осудил германцев и упрекнул их в вероломстве. Говорил ли он искренне или лишь старался сохранить видимость, Тацит не решается утверждать. Но поведение этого батава по отношению к несчастным остаткам римских легионов делает его веру более чем сомнительной: разграбив лагерь, он поджёг его, и все, кто спасся в битве, погибли в пламени.

Цивилис, который, следуя обычаю варварских народов, дал в начале войны обет не стричь волос, счёл свой обет исполненным после уничтожения легионов в Ветере и остригся. Ему приписывают бесчеловечный поступок: он заставил своего малолетнего сына впервые опробовать оружие, стрелы и дротики на римских пленниках, служивших мишенью. Это была бы ужасающая жестокость.

Примечательно, что Цивилис старался не связывать себя и ни одного батава клятвой галлам, которой требовали от римлян. Он сохранял за собой права и притязания: если бы ему однажды пришлось оспаривать у галлов власть, он рассчитывал, что силы германцев и блеск его личной славы легко обеспечат ему преимущество.

Он посвятил свою победу лжепророчице Веледе, предсказавшей её. Я уже упоминал об этой девушке, возведённой суеверием германцев в ранг богини, чьё уже известное имя приобрело новый авторитет благодаря предсказанию, столь полностью оправдавшемуся. Цивилис отправил ей первые трофеи, взятые у римлян, и важного пленника – Муммия Луперка, командира одного из легионов, уничтоженных в Ветере. Но те, кому было поручено его вести, убили его по дороге. Победитель даровал жизнь немногим центурионам и трибунам, урождённым в Галлии, которые стали залогом союза между двумя народами. Он разрушил и сжёг зимние стоянки когорт, кавалерийских отрядов и легионов, кроме тех, что находились в Майнце и Виндониссе [3].

Тринадцатый легион, оставшийся в Нейсе после того, как предал Вокулу и подчинился галлам, получил приказ выдвинуться в Трир, и ему был назначен день отправления. В ожидании этого дня солдаты переживали разные чувства. Трусы боялись смерти, вспоминая участь легионов Ветеры, изрубленных своим же эскортом. Те, у кого было больше достоинства, терзались позором своего положения. «Что это за поход, который нам предстоит? – говорили они друг другу. – Кто поведёт нас? Кто будет нашим вождём? Мы теперь лишь стадо рабов, чья жизнь и смерть зависят от воли надменных господ». Другие, не заботясь о бесчестье, думали лишь о том, как сохранить свои деньги и самое ценное имущество. Некоторые готовили оружие, словно собирались в бой.

Пока они [легионеры] терзались этими заботами и тревогами, настал момент отступления, ещё более печальный, чем они ожидали. Ибо внутри укреплений позор их был менее заметен: равнина и дневной свет выставили его напоказ. Изображения Цезарей, сорванные; знамёна грязные и заброшенные, чьё уродство ещё более бросалось в глаза на фоне сверкающих штандартов галлов; длинная колонна, движущаяся в молчании, напоминавшая мрачное погребальное шествие. Начальник, назначенный вести их, был одноглазым, с жестоким лицом, и нрав его соответствовал внешности.

По прибытии в Бонн к ним присоединился ещё один легион, что, удвоив их численность, во столько же увеличило и позор. А поскольку весть об этом событии разнеслась по округе, те, кто ещё недавно трепетал при имени римлян, стекались из окрестных деревень, чтобы увидеть пленные легионы, и с жадностью наслаждались неожиданным зрелищем. Можно представить, насколько горьки были для пленников оскорбления, которые им приходилось сносить. Большой отряд пицентинской конницы не выдержал и, презрев угрозы и обещания командующего, отправился в Могонтиак [Майнц]. По пути они встретили убийцу Симулы и пронзили его стрелами, тем самым впервые заявив о возвращении к долгу. Легионы же продолжили путь и разбили лагерь под Тревером [Триром].

Цивилис и Классик, упоённые успехом, совещались, отдать ли на разграбление город Колонию Агриппину [Кёльн]. Жестокость и жажда добычи толкали их к этому, но благоразумие удерживало. Они понимали, что, создавая новую империю, ничто не принесёт им большей пользы, чем репутация милосердия. Кроме того, в сердце Цивилиса говорила благодарность: его сын, оказавшийся в Кёльне в начале волнений, не испытал от горожан ничего, кроме доброго обращения.

Однако племена по ту сторону Рейна ненавидели этот город, чьё могущество и стремительный рост вызывали у них подозрения; они желали либо сделать его общим пристанищем для всех германцев, либо разрушить, чтобы рассеянные убии больше не могли причинять им беспокойства. Тенктеры отправили в Кёльн послов с изложением своих требований, и самый дерзкий из них произнёс следующую речь:

«Мы благодарим богов нашей общей родины, и прежде всего Марса, величайшего из богов, за то, что вы вернулись в лоно германского народа, и поздравляем вас с обретением свободы, которая сделала вас равными нам. Ибо до сего дня римляне запрещали нам пользоваться реками, землёй и почти самим небом: они прерывали всякое общение между нами или, что ещё невыносимее для людей, рождённых для оружия, позволяли нам встречаться и вести переговоры лишь безоружными и почти нагими, под надзором стражников, чьей алчности приходилось платить дань. Но дабы наша дружба и союз были вечными, вот условия, которые мы уполномочены вам предложить:

– Разрушьте стены вашей колонии – они опора и поддержка рабства. Даже самые отважные звери, запертые в загоне, забывают о своей гордости.

– Перебейте всех римлян в вашей земле. Свобода несовместима с господами, привыкшими тиранить вас.

– Разделите между собой имущество убитых, дабы никто не мог отделить свою судьбу от общей участи.

– Пусть нам всем будет дозволено селиться и передвигаться по обоим берегам реки, как во времена наших предков. По праву природы солнце и свет принадлежат всем людям, а земли – храбрым.

– Вернитесь к нравам и обычаям отцов и отрекись от удовольствий, которые расслабляют дух и служат римлянам лучше оружия в их завоеваниях.

Став вновь истинными германцами, без примеси чужой крови, без следа рабства, вы либо сохраните равенство с другими народами, либо даже будете повелевать ими».

Кёльнцы попросили время на размышление. Поскольку, с одной стороны, страх перед будущим мешал им принять предложенные условия, а с другой – настоящая необходимость не позволяла отвергнуть их, они дали уклончивый ответ, частично угождая тенктерам, но не связывая себя окончательно с римлянами. Их ответ звучал так:

«Как только нам представился случай обрести свободу, мы ухватились за него с большим рвением, чем осмотрительностью, желая соединиться с вами и прочими германцами, нашими братьями. Что касается стен нашего города, разумнее их укрепить, нежели разрушать, пока римские войска собираются, чтобы напасть на нас. Если среди нас и были чужеземцы из Италии или провинций, война унесла их, или же каждый вернулся на родину. Те же, кто был поселен здесь ранее и породнился с нами через браки, считают этот город своей отчизной – и мы не считаем вас настолько несправедливыми, чтобы принуждать нас убивать отцов, братьев и детей. Мы сбросили ярмо податей и налогов. Мы согласны на свободное передвижение через реку, если только переходы будут совершаться днём и без оружия – это необходимая мера, пока новое положение дел не устоится. Мы полагаемся на суд Цивилиса и Веледы, и договор будет заключён под их властью.»

Этот ответ успокоил тенктеров; к Цивилису и Веледе были отправлены послы, которые одобрили план, предложенный жителями Кёльна.

Цивилис, опираясь на новых союзников, принялся склонять на свою сторону соседние племена или силой подчинять тех, кто оказывал сопротивление. Он захватил земли суницев [4] и набрал из их молодежи когорты. Когда он готовился идти дальше, Клавдий Лабеон с войсками, наспех собранными среди нервиев, тунгров и бетуасов, выступил ему навстречу и остановил его у моста через Маас [5]. Благодаря выгодной позиции он храбро выдерживал бой, пока германцы, переплыв реку, не зашли ему в тыл. В то же время Цивилис – то ли по внезапному порыву отваги, то ли заранее сговорившись – подошел к тунграм и громко воскликнул:

«Мы взялись за оружие не для того, чтобы батавы и треверы господствовали над другими народами. Такая надменность нам и в мыслях не приходила. Примите наш союз: я готов перейти на вашу сторону, хотите ли вы видеть меня вождем или простым воином».

Эта ловкая речь произвела впечатление на толпу, и воины, к которым он обращался, уже вкладывали мечи в ножны, когда Кампаний и Ювеналий, первые среди тунгров, предложили Цивилису подчинение всего народа. Лабеон бежал, не дожидаясь окружения. Бетуасы и нервии последовали примеру тунгров, и Цивилис, усилившись войсками этих трех племен, достиг вершины славы и могущества: перед ним склонялись все – добровольно или по принуждению.

Между тем Сабин с его лангрцами не добился такого же успеха. Уничтожив памятники союза с римлянами – бронзовые таблицы и колонны с выгравированными условиями договора, – он публично принял имя Цезаря. И словно это имя, позорно им присвоенное, передало ему великие качества завоевателя, который его носил, он с самоуверенностью повел против секванов, верных союзников Рима, толпу своих плохо вооруженных и недисциплинированных соплеменников. Секваны не уклонились от боя и одержали победу. Сабин в несчастье проявил столько же малодушия, сколько прежде – самонадеянности в дни успеха. Он бежал в загородный дом, поджег его, чтобы все поверили в его гибель, и скрылся в подземных пещерах, где провел девять лет со своей знаменитой женой Эппониной. Мы расскажем об их удивительных приключениях и печальной участи, когда придет время.

Известия о крупных успехах Цивилиса, еще более раздутые молвой, вызвали сильное беспокойство у Муциана. Он назначил двух прославленных военачальников – Анния Галла и Петилия Цериала – командовать один в Верхней, другой в Нижней Германии, но все же опасался, что они не справятся с такой важной войной. Поэтому он подумывал лично отправиться туда, взяв с собой Домициана, которого считал нужным держать под присмотром. Но если он покинет Рим, нужно было обеспечить спокойствие столицы, а он сильно не доверял Аррию Вару и Антонию Приму. Сначала он отстранил Вара от командования преторианской гвардией, а в утешение назначил его начальником продовольствия – почетная, но невоенная должность. Опасаясь, что Домициан, благоволивший к Вару, воспримет это как оскорбление, он сделал префектом претория Арретина Клемента, родственника императорской семьи, пользовавшегося расположением юного принца. Отец Клемента занимал эту должность при Калигуле, и Муциан утверждал, что солдаты охотно подчинятся сыну того, кого прежде видели своим начальником. Так Клемент, хотя и был сенатором, стал префектом преторианских когорт. Он – первый в своем сословии, кто получил эту должность, ранее предназначенную только для всадников.

Антоний Прим не имел никакого титула, который можно было бы у него отнять. Но любимый солдатами, исполненный гордости, не терпевшей ни равных, ни тем более начальников, он мог вызвать беспорядки в Риме, если бы над ним не было власти, его сдерживающей. Муциан даже не позволил Домициану включить его в число сопровождающих в германском походе. Возмущенный Прим отправился к Веспасиану, но был принят не так благосклонно, как надеялся. Хотя император был готов воздать должное его заслугам, этому мешало его поведение. Его надменность, мятежные речи, прежние преступления – все это постоянно напоминали императору и в письмах Муциана, и в разговорах других. Сам Прим своими поступками лишь подтверждал эти обвинения. Он безмерно хвастался, ставил себя выше всех, словно нарочно наживал врагов, без разбора называя людей трусами и ничтожествами, оскорбляя Цецину, которого сам же освободил из плена. Так он сумел охладить расположение Веспасиана, хотя и не впал в явную немилость. История не сообщает, что с ним стало впоследствии.

Домициан и Муциан готовились к отъезду совершенно по-разному [6]. Юный принц, отдавшись надеждам и честолюбию, пылал нетерпением. Муциан же, напротив, намеренно медлил, ища предлоги для отсрочки: он боялся, что Домициан, очутившись среди войска, поддастся юношеской горячности, послушает дурных советов и, возможно, задумает что-нибудь, способное повредить как государственному порядку, так и успеху войны. Тем временем он стягивал войска к Рейну со всех сторон. Из Италии были отправлены четыре легиона, два вызваны из Испании, один – из Британии (это был Четырнадцатый, о котором мне не раз приходилось говорить).

Дела мятежников пошли на убыль сразу после поражения Сабина. Это событие остановило распространение восстания и заставило галльские племена, еще не примкнувшие к нему, серьезно задуматься. Ремы, подавая пример другим, созвали в своем городе собрание всей Галлии, чтобы решить: выбрать ли мир или свободу, купленную войной. Нетрудно догадаться, что известие о многочисленных римских войсках, выдвигавшихся в поход, склонило колеблющихся к миру. На общем собрании галльских послов в Реймсе только треверы высказались за войну.

Туллий Валентин, их оратор, истощил себя в нападках против римлян и с фанатичным красноречием обрушил на них все упреки, которые обычно адресуют великим империям. Напротив, Туллий Ауспекс, один из первых людей ремийского народа, призвал послов учитывать мощь Рима и преимущества мира. Он указал, что трусы чаще всего рвутся начать войну, но ведется она на страх и риск самых храбрых. Наконец, он напомнил им, что легионы уже почти у них над головой. И эти доводы объединили почти все мнения. Разумных людей удержали верность и долг, а молодежь – страх. Она ограничилась восхвалением мужества Валентина, но последовала совету Ауспекса.

В решении собрания сыграла роль и взаимная зависть народов. Уже начали спрашивать друг друга, кому достанется командование в войне, где будет размещена столица империи, если дела пойдут по их желанию. Победа была еще далека, а раздор уже разгорался. Каждый приводил свои доводы: один опирался на старые договоры, другой хвалился мощью или знатностью своего народа и города. Недостатки, которые они предвидели в будущем, приковали их к настоящему. Поэтому от имени собрания было написано треверам, советуя им сложить оружие. Им указывали, что обстоятельства благоприятны для получения прощения и что все народы Галлии станут их ходатаями перед римлянами. Валентин своими дерзкими речами закрыл уши соотечественников для столь спасительных увещеваний: великий оратор, но нерадивый воин, он вовсе не заботился о подготовке, соответствующей важности предприятия.

Другие вожди также мало думали об общем интересе союза. Цивилис, движимый личной враждой к Клавдию Лабеону, преследовал беглеца в глубинах Бельгики. Классик, предаваясь праздной лени, рассчитывал лишь наслаждаться плодами победы. Тутор, которому было поручено охранять берег Верхнего Рейна и альпийские ущелья, чтобы преградить путь войскам из Италии, был застигнут врасплох: двадцать первый легион, несколько вспомогательных когорт и кавалерийский отряд под командованием Юлия Бригантика, племянника и яростного врага Цивилиса, найдя проходы открытыми, проникли на территорию, занятую мятежниками.

Тутор сначала одержал небольшой успех, но вскоре был разбит и обращен в бегство под Бингеном. Треверы, потрясенные одним лишь поражением, пали духом. Войска рассеялись; некоторые вожди народа укрылись в городах, оставшихся верными римлянам, чтобы получить заслугу первых, вернувшихся к повиновению. Валентина не было, когда это происходило. Узнав новости, он в ярости поспешил назад и, при поддержке Тютора, заставил своих соотечественников снова взяться за оружие. Чтобы скрепить их причастность к мятежу преступлением и лишить всякой надежды на прощение, он убил двух знатных римских пленников – Геренния и Нумизия, командиров тех несчастных легионов, которые подчинились галльскому игу в Нейссе и Бонне.

Таково было положение дел, когда Петилий Цериал прибыл в Майнц. Его появление бесконечно усилило надежды римлян. Это был предприимчивый полководец, полный уверенности; гордость его речей вдохновляла солдат на отвагу. Более склонный презирать врагов, чем остерегаться их, он говорил только о битвах и искал случая быстро решить спор. Он начал с того, что распустил все войска, набранные среди разных народов Галлии, приказав им объявить в своих городах, что легионов достаточно для поддержания славы империи; что союзники могут ограничиться мирными заботами и, свободные от тревог, считать войну оконченной, поскольку римляне взяли ее ведение на себя. Эта надменность склонила галлов к покорности. Ибо, получив назад свою молодежь, они легче переносили подати, а пренебрежение к ним делало их сговорчивее.

Цериал вскоре подтвердил делами свои громкие обещания. Валентин, предупрежденный Цивилисом и Классиком не рисковать безрассудно и ждать, пока они соберут войска и придут к нему, заперся со своими лучшими воинами в крепости Ригодул [7] близ Мозеля, укрепленной самой природой и дополнительно усиленной искусственными сооружениями. Цериал двинулся на него и, не сомневаясь, что доблесть и опытность его воинов – лучшее преимущество, чем местоположение для врагов, приказал штурмовать крепость и взял ее. Бегство через пропасти и скалы погубило многих побежденных. Валентин и главные офицеры были схвачены римской конницей, разъезжавшей по окрестностям.

Это событие стало решающим и заставило треверов покориться. На следующий день Цериал вступил в их город, который с трудом уберег от разграбления. Солдаты, озлобленные против родины Классика и Тютора, хотели предать его огню и мечу. Их воодушевляла не жадность к добыче. Они соглашались, чтобы она пошла в казну, лишь бы удовлетворить свою месть городу, наполненному трофеями легионов и обагренному кровью их командиров. Цериал и сам был не прочь разделить эти чувства. Но Трир был римской колонией, и его разрушение сделало бы Цериала ненавистным; к тому же он боялся покрыть себя позором, если позволит войскам бесчинствовать и проявлять жестокость. Поэтому он старался унять их гнев, и они повиновались, научившись быть более послушными и смирными после окончания гражданской войны.

Легионы, присягнувшие галлам, уже довольно давно покинули Трир. Как только они увидели, что надежды римлян в Германии возрождаются, они одумались и по собственной воле принесли клятву верности Веспасиану. После этого шага они уже не могли оставаться среди мятежников и, особенно опасаясь ярости Валентина, отступили на земли медиоматриков, которые сегодня мы называем Мессинской областью. Когда Цериалис появился у Трира, он призвал их присоединиться к своей армии.

Ничто не было печальнее момента их прибытия. Когда они предстали перед победоносными легионами, проникнутые стыдом и смятением, эти несчастные солдаты стояли потрясённые, неподвижные, устремив глаза в землю, с краской на лбу. Никаких взаимных приветствий. Если кто-то пытался утешить или ободрить их, они не отвечали, думая лишь о том, чтобы спрятаться в своих шатрах и избегать света. Их угнетала не столько боязнь наказания, сколько угрызения совести за своё преступление, которые погрузили их в своего рода оцепенение. При виде этой глубокой скорби их товарищи тоже терялись, не решаясь заступиться за виновных и умоляя о милости лишь молчанием и слезами.

Цериалис проявил мягкость – и это было уместно. Он объяснил всё случившееся злосчастным роком, который ослепил и командиров, и солдат, отдав их во власть демона раздора, а затем – на милость врагов. «Считайте, – сказал он, – вы, кто сегодня возвращается к своему долгу, считайте этот день первым днём вашей службы: император и я забываем всё прошлое». Затем он разместил их в том же лагере со своими легионами и приказал всем подразделениям запретить любым упрёкам в мятеже или позоре, пережитом от врагов.

Трирцы были побеждены, а лангрцы покорились, как мы узнаём от Фронтина, который сообщает, что этот народ боялся увидеть свои земли разорёнными римскими армиями, но, не испытав ничего подобного, был так тронут этой неожиданной милостью, что предпочёл покорность войне, хотя и имел тогда семьдесят тысяч вооружённых людей, и с радостью вернулся под власть римлян.

Чтобы укрепить в этих народах, которых он только что вернул, чувства покорности и повиновения, возрождавшиеся в их сердцах, Цериалис продолжил политику мягкости, которой придерживались до сих пор, и, не думая наказывать раскаявшихся виновных, постарался дать им понять, что их интерес – оставаться под властью Рима. Он собрал трирцев и лангрцев и обратился к ним с речью, в которой начал с того, что представил все войны, которые римляне вели в Галлии и на Рейне, не как следствие алчности или честолюбия, а как результат их стремления избавить галлов от внутренних раздоров и защитить их от вторжений германцев.

Чтобы подкрепить это утверждение [более подходящее для его целей, чем основанное на истине], он привёл в пример кимвров и тевтонов, упомянул Ариовиста, после чего добавил:

«Вы думаете, что Цивилис, батавы и народы за Рейном любят вас больше, чем их предки любили ваших отцов и дедов? Германцы приходят в Галлию по неизменным причинам: из страсти властвовать, из жадности к богатству и из желания променять свои болота и пустоши на этот плодородный край, чтобы завладеть вашими землями и вами самими. Они прикрываются свободой, используют красивые слова. Но не дайте себя обмануть. Никто ещё не замышлял поработить народ, не прибегая к таким речам.

Галлия всегда страдала от внутренних и внешних войн, пока не вошла в состав нашей империи. А мы, хотя не раз подвергались нападениям со стороны ваших предков, использовали право победителя лишь для того, чтобы наложить на вас то, что совершенно необходимо для поддержания мира. Ибо нельзя сохранить спокойствие народов без армий, нельзя содержать армии без жалованья, а для выплаты жалованья нужны налоги. В остальном у вас с нами всё общее. Вы сами часто командуете нашими легионами, управляете этими и другими провинциями нашей империи. Мы не оставили себе никаких привилегий, мы разделили с вами все наши права. И если во главе государства стоит хороший император, вы, как и мы, наслаждаетесь мудрым правлением, тогда как жестокости дурных правителей обрушиваются в первую очередь на тех, кто ближе к ним.

Как необходимо терпеть неурожаи, ливни и другие бедствия, следующие законам природы, так же стои́т сносить и роскошь, и алчность тех, кто облечён властью. Пороки будут, пока есть люди, но они не вечны, а хорошие времена возмещают тяжёлые.

Неужели вы думаете, что под властью Тутора и Классика вас ждёт более мягкое правление? Или что потребуются меньшие налоги для содержания армий, защищающих вас от германцев и бриттов? Ибо именно это неизбежно последует за гибелью Римской империи. Если это несчастье – да отвратят его боги! – однажды случится, вы увидите, как все народы мира восстанут друг против друга.

Это грандиозное здание – результат восьмисот лет мудрого правления и удачи, и его нельзя разрушить без гибели тех, кто попытается это сделать. Но никто не пострадает больше вас, обладающих золотом и богатствами – главной приманкой для войн между людьми».

Любите же мир: любите город, где побежденные пользуются теми же правами, что и победители. Пусть уроки обеих судеб научат вас не предпочитать пагубное неповиновение – покорности, обеспеченной полной безопасностью.

Народы, к которым обращалась эта речь, остались чрезвычайно довольны. Они ожидали суровых мер, но мягкость, проявленная Цериалом, приятно удивила их, подняла их дух и успокоила. Таким образом, вся Галлия окончательно отпала от партии мятежников, и римскому полководцу оставалось сражаться лишь с Цивилисом и его батавами, поддержанными некоторыми германскими племенами по обеим сторонам Рейна.

Они упорствовали в своей дерзости. Цериал получил письма от Цивилиса и Классика, в которых те сообщали, что, несмотря на попытки скрыть эту новость, им известно о смерти Веспасиана; что Рим и Италия, истощенные бедствиями гражданской войны, более не имеют сил; что Муциан и Домициан – лишь пустые имена, которые стоит презирать. Если Цериал пожелает принять власть над Галлией, они ограничатся землями своих народов. Если же он предпочтет битву – они не откажутся. Цериал не ответил Цивилису и Классику, а отправил их гонца к Домициану.

Цивилис, понимая, что сражения не избежать, собрал все свои силы, и со всех сторон к нему стекались отряды племен, признававших его вождем. Цериал, чьим недостатком была беспечность, не помешал этому соединению, хотя мог легко разбить их по отдельности. Лишь когда он увидел, что вражеское войско значительно выросло, он укрепил лагерь, до того не имевший укреплений.

Цивилис созвал военный совет, где мнения разделились. Он предлагал дождаться подкреплений с другого берега Рейна, чей ужас сокрушит римлян. Тутор же утверждал, что промедление выгодно римлянам, к которым идут мощные подкрепления: XIV легион уже переправился морем, два других вызваны из Испании, а итальянские легионы приближаются – все это опытные ветераны.

– Что до германцев, на которых вы надеетесь, – добавил он, – это недисциплинированный народ, повинующийся лишь прихотям, и управлять им невозможно. Только деньги имеют над ними власть – а у римлян их больше. И конечно, нет в мире человека, даже самого жаждущего войны, который не предпочел бы получать ту же плату за покой, чем за опасность. Пойдем прямо на врага. У Цериала почти нет войск, кроме жалких остатков германской армии, связанных клятвой служить Галлии. Их недавний успех против горстки плохо организованных солдат Валентина лишь подогрел их дерзость и дерзость их вождя. Они рискнут еще раз – но теперь им противостоят не неопытный юнец, более годный для речей, чем для меча, а Цивилис и Классик, один вид которых напомнит им страх, бегство, голод, позорный плен и их полную зависимость от нашей воли в вопросах жизни и смерти.

Это мнение возобладало, так как Классик его поддержал, и они немедленно приступили к исполнению. Батавы и их союзники в полном порядке атаковали римский лагерь.

Цериал их не ждал – он даже не ночевал в лагере. Ему сообщили, пока он еще был в постели в Трире, что враги захватили лагерь, а римляне разбиты. Он не поверил, обвинив гонцов в трусости, но вскоре убедился в правде. Прибыв в лагерь, он увидел прорванные укрепления, разгромленную конницу и захваченный врагами мост через Мозеллу, соединявший город с левым берегом.

Не теряя присутствия духа, Цериал схватил бегущих, бросился в самую гущу боя и своей отчаянной храбростью собрал вокруг себя храбрейших. Он отбил мост, поставив там сильный караул, затем вернулся в лагерь. Там он увидел рассеянные легионы, некогда покорившиеся галлам в Нейссе и Бонне, их разрозненные знамена, орлов на грани захвата. Воспламененный гневом, он горько упрекнул их за прошлый позор:

– Вы бросаете не Флакка и не Вокулу. Мне не в чем вас упрекнуть, разве что в излишней доверчивости – я верил, что вы искренне раскаялись и вновь стали римскими солдатами. Я разделю участь Нумизия и Гирренния, чтобы все ваши командиры гибли либо от ваших рук, либо от рук врагов. Идите и скажите Веспасиану – или, если не хотите идти так далеко, Цивилису и Классику – что вы покинули своего вождя на поле боя. Придут другие легионы, которые отомстят за мою смерть и накажут ваше предательство.

Эти упреки, столь же справедливые, сколь и колкие, были повторены офицерами. Солдаты остановились и стали перестраиваться, но не могли развернуться из-за врагов, смешавшихся с ними, и из-за лагерных повозок. Наконец, XXI легион, собравшись на свободном пространстве, устоял, отразил натиск и начал теснить врага. Этот успех решил исход битвы.

Тщетно Тутор, Цивилис и Классик пытались воодушевить своих воинов: батавы и их союзники, еще недавно побеждавшие, обратились в бегство. Причиной их поражения стала жадность к добыче. Вместо того чтобы добить застигнутых врасплох римлян, они стали делить трофеи, дав тем время опомниться.

Цериал, почти погубивший дело своей беспечностью, восстановил его храбростью и, воспользовавшись удачей, преследовал врагов, взял штурмом их лагерь и разрушил его.

Жители Кёльна, как уже говорилось, присоединились к антиримской лиге против воли. Увидев возможность вернуться к прежнему союзу, они решили доказать искренность своего возвращения, перебив всех германцев в городе. Они также предложили Цериалу выдать ему мать и сестру Цивилиса, а также дочь Классика, оставленных у них как залог союза. Одновременно они просили защиты от разгневанного врага, опасаясь мести.

Действительно, Цивилис двинулся к Толбиаку [8], в землях Кёльна, где стояла когорта гугернов и фризов, преданных ему. Но по пути он узнал, что кёльнцы хитростью уничтожили их: угостив германцев вином и мясом, они подожгли город и заперли ворота, так что никто не спасся. Узнав об этом, Цивилис изменил маршрут, тем более что римский полководец спешил на помощь своим союзникам.

Еще одна тревога возникла у Цивилиса. Четырнадцатый легион прибыл из Британии, и он опасался, что при поддержке флота, доставившего его, тот может напасть на батавов со стороны, где их остров выходит к Океану. Вскоре, однако, он избавился от этого страха. Фабий Приск, командовавший легионом, повел его через земли нервиев и тунгров, которые вновь подчинились римлянам. Сам флот был атакован и разбит канинефатами, захватившими или потопившими множество кораблей. И сразу же новые успехи укрепили надежды Цивилиса. Те же канинефаты обратили в бегство большое скопище нервиев, которые, движимые рвением к римлянам, собрались вместе и хотели принять участие в войне. Классик разгромил кавалерийский отряд, посланный Цериалом в Нейс. Это были не столь значительные потери для римлян, но, следуя одна за другой, они омрачали блеск их недавней победы.

Известия о военных успехах Цериала достигли Домициана и Муциана еще до того, как они перешли Альпы; и доказательством тому стал Валентин, один из вождей врагов, представленный им в цепях. Этот гордый галл ничуть не был унижен своим поражением, и на его лице читалась вся дерзость, таившаяся в душе. Его выслушали лишь из любопытства – чтобы понять его характер, – а затем приговорили к смерти. В самый момент казни, когда кто-то в насмешку упрекнул его за захват Трира, его родного города, он ответил, что это утешение делает смерть для него слаще.

Муциан воспользовался поводом, который предоставили благоприятные известия из Германии, чтобы высказать как навеянную обстоятельствами мысль то, что давно уже зрело у него в голове. Он заявил, что, поскольку силы врагов, по милости богов, полностью сломлены, Домициану не подобает являться, когда война почти закончена, чтобы отнимать чужую славу; что если бы спокойствие империи или спасение Галлии находилось под угрозой, этот принц, несомненно, должен был бы возглавить армии; но против таких врагов, как канинефаты и батавы, достаточно полководцев менее высокого ранга; что он может, оставаясь в Лионе, показать галлам и германцам вблизи все величие императорского могущества, не рискуя в мелких стычках и будучи готовым принять участие лишь в опасностях, имеющих серьезное значение.

Домициан легко распознал хитрость в этих словах, но, чтобы казаться покорным, притворился, будто принимает их за чистую монету. Он отправился в Лион, однако не оставил своих замыслов и даже оттуда через тайных посланцев зондировал Цериала, спрашивая, не согласится ли тот передать командование армией принцу. Какая цель стояла за этим – намерение ли начать войну против отца или укрепить свои позиции против брата, – осталось неизвестным, поскольку Цериал счел эти предложения детской прихотью и не дал ответа.

Домициан, видя, что его юность презирают люди зрелого возраста, решил притвориться. Он даже отказался от исполнения прав, принадлежавших его положению, которыми пользовался до сих пор. Как будто бы ценивший скромность и простоту, он погрузился в уединение; напустил на себя любовь к литературе, особенно к поэзии, к которой никогда не питал влечения и которую презирал, как только перестал нуждаться в комедии. Он сочинял стихи, снискавшие ему не только льстивые похвалы современных поэтов, но и одобрение строгого и рассудительного Квинтилиана [9]. Под этой личиной Домициан хотел скрыть пожиравшее его честолюбие и избежать ревности со стороны брата, чей приветливый, открытый и мягкий характер казался ему чистейшим лицемерием, ибо сам он был бесконечно далек от таких добродетелей.

Война не закончилась победой при Трире. Цивилис нашел за Рейном средства восполнить потери и с многочисленной армией расположился лагерем у Ветеры – места, выгодного само по себе и к тому же напоминавшего батавам о великих победах, одержанных ими здесь, что могло разжечь их мужество. Цериал последовал за ним, усиленный мощным подкреплением – тремя легионами и несколькими отрядами вспомогательных войск, конницы и пехоты, которые, вызванные уже давно, удвоили активность после известия о победе.

Ни один из двух вождей не любил медлить, и они сразу же схватились бы, если бы не препятствовала местность. Это была низменная, топкая равнина, к тому же затопленная водами Рейна, которые разливались из-за плотины, построенной Цивилисом: она мешала течению реки и направляла воду в эту сторону. Такое поле боя было крайне неудобно для римских солдат, тяжело вооруженных и рисковавших на каждом шагу потерять опору под ногами и пуститься вплавь, тогда как германцы, с детства привыкшие смело переправляться через реки, к тому же благодаря легкости своего вооружения и высокому росту легче держались на воде.

Батавы, чувствуя свое преимущество, непрестанно тревожили римлян, и в конце концов завязался бой, скорее по инициативе отдельных смельчаков, чем по приказу командиров. Самые нетерпеливые из римского войска бросились на врагов, вызывавших их, и вскоре оказались в плачевном положении, проваливаясь в такие глубокие ямы, что вода покрывала и людей, и лошадей с головой. Германцы, знавшие броды, легко перемещались, где хотели, и чаще всего атаковали врага не в лоб, а с фланга или с тыла. Римляне, привыкшие сражаться на твердой земле, терялись среди потоков, уносивших и рассеивавших их, как это бывает в морском бою; и независимо от того, теряли ли они дно или находили твердую опору, они, перемешавшись – раненые со здоровыми, умеющие плавать с теми, кто не умел, – лишь мешали друг другу и вместо взаимной поддержки лишь вредили общей обороне. Однако резня была не столь велика, как хаос и беспорядок, поскольку батавы не осмелились преследовать римлян дальше затопленной местности и отступили в свой лагерь.

События этого сражения побудили обоих вождей по противоположным причинам поспешить к генеральному сражению. Цивилис стремился развить свой успех, Цериалис же хотел смыть позор. Батавы, воодушевлённые удачей, римляне – подстёгиваемые стыдом. Одни провели ночь в ликующих криках и победных песнях, другие – в гневе и жажде мести.

На следующий день армии сошлись в битве. Цериалис выстроил в первую линию вспомогательные когорты, разместив кавалерию на флангах; легионы образовали вторую линию, а сам он оставил при себе отборный резерв на случай непредвиденных обстоятельств. Цивилис не растягивал фронт, а распределил войска отдельными отрядами: батавов и кугернов – на правом фланге, а подкрепления из Великой Германии – на левом, примыкавшем к реке.

Перед началом битвы полководцы, объезжая ряды, воодушевляли солдат всеми доводами, которые подсказывала ситуация. Вид Ветеры [1] служил мощным стимулом для остатков германских легионов, и Цериалис напоминал им, как важно отбить лагерь, который принадлежал им, берег, которым они так долго владели. Цивилис же использовал тот же аргумент в обратном ключе: «Это поле уже видело вашу доблесть. Вы стоите на памятниках вашей славы, попирая прах и кости уничтоженных вами легионов. Ваши враги видят совсем иное: куда ни глянут – всюду позор, поражение, плен. Не страшитесь неудачного исхода битвы при Трире [2]. Это победа германцев им навредила: они слишком поспешили грабить побеждённых и упустили успех. Но сколько удач с тех пор возместили ту потерю! Всё, что мог предусмотреть мудрый вождь, – сделано. Вы сражаетесь на знакомых вам болотистых равнинах, где враги лишь запутаются. Перед вами – Рейн и боги Германии. Идите в бой под их покровительством, помня о жёнах, матерях, детях. Этот день либо приумножит славу предков, либо покроет вас позором в глазах потомков!»

Варвары ответили на речь выразительными жестами, плясками и лязгом оружия. Битва началась не сразу – сначала полетели камни, железные и свинцовые ядра, стрелы. Затем батавам удалось заманить римлян в трясину, и схватка перенеслась в воду. Первая линия римлян была опрокинута, и легионам пришлось поддержать вспомогательные когорты. Те устояли, но перелом в битве произошёл благодаря манёвру Цериалиса, подсказанному перебежчиком-батавом. Тот указал на слабо охраняемую твёрдую переправу слева, предложив с кавалерией ударить врагу в тыл. Цериалис отправил два конных полка, которые обошли правый фланг противника. Крики с тыла воодушевили легионы, и германцы, не выдержав двойного натиска, побежали к Рейну. Война могла бы закончиться, если бы римский флот успел перерезать путь беглецам, но кавалерия не преследовала их из-за ливня и наступающей ночи. Так побеждённые германцы отступили без помех, их армия рассеялась, но не была уничтожена.

Победа принесла римлянам значительные плоды. Цивилис оставил все земли вне Батавского острова [3], укрепившись на родине, но предварительно разрушил дамбу Друза [4] в месте разделения Рейна на два рукава. Правый, сохранивший имя Рейна, был мельче, и Друз, чтобы углубить его (он соединял его каналом с Эйсселом [5]), направил дамбу так, чтобы вода уходила направо. Цивилис, преследуя противоположную цель, разрушил её, добившись двух выгод: усилив Ваал [6] как барьер против римлян и обезопасив северную границу, где обмелевший рукав открывал путь в Германию. Туда переправились он сам, Тутор, Классик и 113 сенаторов из Трира. Раздача денег, жалость к изгнанникам и воинственный дух германцев обеспечили Цивилису мощную поддержку.

Пока он собирал силы, Цериалис занял Батавский остров, захватив четыре ключевых пункта: Аренакум [10] (ныне Аерт), Батаводурум (Вейк-Дюрстеде), Гриннес (Кестерен) и Ваде (точное местоположение неизвестно), разместив там гарнизоны.

Цивилис, получив подкрепления, решил атаковать все четыре пункта в один день. Он не рассчитывал на равный успех, но смелость могла принести частичную победу. Зная, что Цериалис беспечен, он надеялся застать его врасплох и даже захватить в плен, пока тот метнётся между угрожаемыми точками. Хотя ни одна атака не удалась, а сам Цивилис едва не попал в плен, удерживая беглецов, он нанёс римлянам потери и спасся, переплыв Рейн.

Римский флот вновь не поддержал Цериалиса. Большая часть экипажей была разбросана по другим заданиям, оставшиеся на кораблях побоялись рисковать. Вина лежала на Цериалисе: он не планировал заранее, отдавал приказы в последний момент и, полагаясь на удачу, пренебрегал дисциплиной. Эта беспечность едва не привела его к плену вскоре после описанных событий, и хотя он избежал captivity, позор поражения стал неизбежным.

Посетив лагеря в Нуйсе и Бонне, которые восстанавливали для легионов, готовящихся к зимовке, он возвращался по реке с эскортом, но тем, что не соблюдал никакой дисциплины. Эта беспечность была замечена германцами и внушила им надежду захватить столь невнимательного полководца. Они выбрали темную ночь и, спустившись по реке, внезапно атаковали римлян, которые вовсе этого не ожидали и оборонялись крайне плохо. Враги захватили несколько судов, в особенности флагманский корабль, где, как они полагали, наверняка находился Цериалис. Но этот сластолюбивый военачальник, который в разгар войны предавался удовольствиям и завел любовную интригу с женщиной убийского [убиев – германское племя] происхождения по имени Клавдия Сакрата, ночевал на берегу. Они отправились искать его там, и ему с трудом удалось спастись полуголым. Солдаты, стоявшие на страже и допустившие неожиданное нападение, оправдывали свой позор за счет своего командира, говоря, что им было приказано хранить молчание, дабы не нарушать покой Цериалиса; и поскольку обычные крики, которыми они поддерживали бодрствование и предупреждали друг друга, были запрещены, это вынужденное молчание привело их ко сну. Победившие германцы вернулись на захваченные суда и подарили флагманский корабль Веледе, отправив его ей по Липпе.

Этот временный успех не мешал тому, что в целом дела у германцев шли очень плохо. Цивилис, в качестве последнего средства, попытался дать морское сражение римлянам в устье Мааса и, потерпев неудачу, полностью пал духом. Он оставил безнадежное предприятие и отступил за Рейн. Цериалис опустошил остров батавов, учинив всевозможные враждебные действия, хотя, следуя часто применяемой полководцами хитрости, пощадил земли Цивилиса.

Между тем сезон подходил к концу; обильные дожди разлили реку, затопив остров и превратив его в большое озеро. Римляне, не предвидевшие этого неудобства, оказались в крайне затруднительном положении. Их флот был далеко, провизии не было, а на плоской и ровной местности, где не было ни возвышенностей, ни холмов, у них не оставалось никаких средств, чтобы защитить лагерь от наводнения. Они могли погибнуть, если бы германцы атаковали их в таком состоянии, как они и собирались. Впоследствии Цивилис ставил себе в заслугу перед римлянами то, что сумел отговорить своих соплеменников от этого.

Возможно, он говорил правду, ибо уже задумывался о примирении. Цериалис склонял его к этому тайными посланиями, обещая прощение ему и его народу. В то же время, будучи столь же искусным политиком, сколь и храбрым воином, Цериалис работал над тем, чтобы оторвать от мятежников германцев за Рейном. Он велел передать Веледе, что вместо войны, всегда губительной для её родины, ей легко завоевать дружбу римского народа; что в сложившихся обстоятельствах Цивилис, блуждающий и беглый, может быть лишь обузой для тех, кто даст ему приют; что германцы уже достаточно раздражали римлян, столько раз переходя Рейн, и им следует опасаться испытать их терпение до конца. Эти речи, смешанные с обещаниями и угрозами, подействовали на ум Веледы; а германцы, восприимчивые ко всем впечатлениям, которые эта мнимая пророчица желала им внушить, начали колебаться.

Батавы, видя, что рискуют остаться без союзников, тут же прониклись мирными настроениями. «Зачем, – говорили они друг другу, – доводить наши беды до крайности? Может ли один народ сбросить ярмо, наложенное на весь род человеческий? Нам страдает меньше, чем кому-либо другому. Наши соседи платят тяжкие подати, а от нас требуют лишь военной службы и проявления нашей доблести. Это состояние, наиболее близкое к свободе; и если уж нам нужны господа, то лучше повиноваться римским императорам, чем германским женщинам».

Так рассуждала толпа. Вожди шли дальше и обвиняли Цивилиса, чья пагубная ярость, говорили они, ради интересов его личной мести и собственной безопасности подвергла опасности весь народ. «Зачем упорствовать в поддержании войны, необходимой для одного, но гибельной для всех? Нам конец, если мы не одумаемся и не докажем наше раскаяние, выдав виновного».

Цивилис, узнав об опасности и испугавшись её, решил предупредить её. Он устал бороться с судьбой; и надежда на жизнь, как говорит Тацит, часто смягчает даже великие души. Поэтому он попросил встречи с Цериалисом, но с особыми мерами предосторожности для своей безопасности. Мост через реку, название [11] которой у Тацита искажено и, по-видимому, должно относиться к одному из рукавов Рейна, был разрушен. Оба вождя подошли к противоположным концам разрушенного моста, и Цивилис произнес речь, от которой у Тацита сохранилось лишь начало, так как далее текст историка внезапно обрывается. Мы видим, что Цивилис использовал ложное и жалкое оправдание, будто взял оружие ради дела Веспасиана, и, без сомнения, закончил мольбой о милосердии победителя. Покорность Цивилиса была принята римским полководцем, и можно предположить, что другие вожди мятежников последовали примеру того, кто занимал среди них первое место. Мир был восстановлен в этих землях, и долгое время мы не увидим там новых волнений.

Год, в который произошло всё мною рассказанное, был также годом взятия Иерусалима Титом. Здесь уместно было бы рассказать об этом великом событии. Но так как оно представляет собой эпизод, почти оторванный от всего остального, и, кроме того, мне кажется, читатель нетерпеливо желает узнать подробности правления Веспасиана, о котором мы до сих пор лишь вскользь упоминали, я изложу подряд всё, что сообщает история по этому последнему пункту, а описание Иудейской войны отложу до окончания правления Веспасиана.

АВИС.

До сих пор я руководствовался Тацитом, и с его помощью мне удавалось распределять события по годам; так что, если я иногда отклонялся от хронологического порядка, то делал это сознательно, поскольку связь между событиями казалась мне важнее точного соблюдения временных рамок. Лишившись Тацита, я вынужден изменить метод. С того момента, как он нас оставляет, у нас, строго говоря, больше нет историков Империи, а есть лишь простые составители жизнеописаний императоров. И эти писатели, более или менее старательные в изображении духа и нравов государя, портрет которого они рисовали, все одинаково пренебрегали точной датировкой событий, о которых рассказывали. Поэтому мне придется по необходимости опираться на сохранившиеся памятники и оставлять без точных дат большинство фактов, которые я использую в своем труде. Тем не менее, чтобы внести, насколько это возможно, ясность в свое повествование, я помещу в начале каждого правления – с помощью г-на де Тилемона – что-то вроде наброска или канвы, или, если угодно, фаст, содержащих перечень лет, имена консулов и указание событий, даты которых известны с некоторой достоверностью. После этого последует история правления, столь же подробная и обстоятельная, какую мне удалось собрать у скудных авторов, к которым я теперь вынужден обращаться.

ФАСТЫ ПРАВЛЕНИЯ ВЕСПАСИАНА [12].

ВЕСПАСИАН АВГУСТ II – ТИТ ЦЕЗАРЬ. 821 год от основания Рима. 70 год от Р.Х.

Веспасиан отплывает из Александрии на торговом судне, пока осада Иерусалима еще продолжается. Он прибывает на Родос, где, найдя триремы, продолжает путь вдоль побережья Малой Азии, посещая города на своем пути и повсюду встречаемый искренней и живой радостью. Из Ионии он переправляется в Грецию, достигает Коркиры, откуда отправляется в Брундизий, благополучно прибывает в этот город и затем сухопутным путем – в Рим. Он еще не был там 21 июня, в день, когда Гельвидий Приск заложил первый камень Капитолия.

Иерусалим взят 7 сентября, и Тит вступает в него на следующий день.

Веспасиан принимает звание цензора, которое сохраняет до самой смерти.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ III – КОКЦЕЙ НЕРВА. 822 год от основания Рима. 71 год от Р.Х.

Полагают, что Нерва, коллега Веспасиана по консулату, – это тот самый, кто впоследствии стал императором после Домициана.

Веспасиан делит трибунскую власть со своим сыном Титом и вместе с ним празднует триумф над иудеями и Иерусалимом. Он приказывает закрыть храм Януса. Это закрытие считается шестым по счету у Орозия. Веспасиан строит великолепный храм Мира.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ IV – ТИТ ЦЕЗАРЬ II. 823 год от основания Рима. 72 год от Р.Х.

Антиох, царь Коммагены, вызывает подозрения у Веспасиана, так как поддерживает тайные связи с парфянами с целью поднять восстание. Цезенний Пет, наместник Сирии, нападает на этого царя и лишает его владений. Коммагена превращается в римскую провинцию, хотя у Антиоха было двое сыновей, Эпифан и Каллиник, которые, как и он сам, после различных приключений удалились в Рим и жили там почетно, но в частном положении. Эта эпоха – последний рубеж власти Селевкидов, если верно (как предполагают с большой вероятностью), что цари Коммагены происходили от древних царей Сирии. См. «Римскую историю».

Вологез, царь парфян, обеспокоенный аланами – скифским народом, опустошавшим Мидию и Армению, – просит у Веспасиана, в силу союза между двумя империями, помощи и одного из его сыновей в качестве командующего войсками, которые он ему пришлет. Домициан горячо добивается этого назначения. Веспасиан отказывает Вологезе в помощи, заявляя, что не желает вмешиваться в чужие дела.

ДОМИЦИАН ЦЕЗАРЬ II – ВАЛЕРИЙ МЕССАЛИН. 824 год от основания Рима. 73 год от Р.Х.

Домициан уже однажды был консулом, но в порядке замещения. Консулат, который он занимает в этом году, – единственный ординарный, который его отец согласился ему дать, да и то лишь по просьбе Тита.

Веспасиан, вследствие некоторых волнений в Греции, лишает ее свободы, возвращенной Нероном, заявляя, что греки разучились быть свободными, и снова подчиняет их податям и управлению римского магистрата.

Точно так же он поступает с Родосом, Самосом и соседними островами, из которых образует провинцию под названием Провинция островов или Киклад, с Родосом в качестве метрополии.

Киликия [13], суровая и гористая, которая, по-видимому, входила во владения Антиоха Коммагенского, также превращается в провинцию. Однако Веспасиан выделил небольшой округ с титулом царя Александру, сыну Тиграна и зятю Антиоха. Тигран, отец этого Александра, – тот самый, которого мы видели недолгое время царем Армении при Нероне.

Можно предположить, что в это же время Веспасиан разместил войска в Каппадокии и назначил управлять этой провинцией консуляра вместо простого римского всадника. Впоследствии мы увидим, что Тит еще в 71 году от Р.Х. отправил двенадцатый легион в Мелитену – небольшую область, соседнюю или даже входящую в состав Каппадокии.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ V – ТИТ ЦЕЗАРЬ III. 825 год от основания Рима. 74 год от Р.Х.

Веспасиан, разделивший с сыном Титом должность цензора, совершает вместе с ним обряд закрытия люстра – переписи граждан. Эта перепись, по свидетельству Цензорина, – последняя из проведенных.

Не знаю, можно ли полностью доверять утверждению Плиния о множестве примеров долголетия, зафиксированных в этой переписи. В одной только области Италии между Апеннинами и По он насчитывает восемьдесят один мужчину или женщину старше ста лет, из которых пятьдесят четыре имели полных сто лет, четырнадцать – сто десять, два – сто двадцать пять, четыре – сто тридцать, четыре – сто тридцать пять или сто тридцать семь, три – сто сорок. Признаюсь, я склонен подозревать, что большинство этих людей, движимые естественным для преклонного возраста желанием и склонностью к чудесному, приписывали себе больше лет, чем было на самом деле.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ VI – ТИТ ЦЕЗАРЬ IV. 826 год от основания Рима. 75 год от Р.Х.

Освящение храма Мира.

Веспасиан помещает в нем золотые сосуды из Иерусалимского храма, а также невероятное количество шедевров величайших мастеров живописи и скульптуры, так что этот один храм собрал в себе все чудеса, которые прежде, будучи разбросаны по разным странам, привлекали любопытство путешественников в разные места.

Колосс, который Нерон воздвиг в вестибюле Золотого дворца, Веспасиан посвящает Солнцу.

Веспасиан приказывает измерить окружность и протяженность города Рима. Плиний сохранил для нас эти измерения. Но между учеными существуют разногласия относительно чисел, указанных в изданиях этого автора. Некоторые полагают, что в них вкрались ошибки; другие отстаивают их точность. Я не вдаюсь в эти споры.

VESPASIANUS AUGUSTUS VII. – TITUS CÆSAR V. AN R. 827. DE J.-C. 76.

Остров Кипр пострадал от землетрясения, которое разрушило три города.

VESPASIANUS AUGUSTUS VIII. – TITUS CÆSAR VI. AN R. 828. DE J.-C. 77.

Чума столь свирепая, что в Риме ежедневно умирало до десяти тысяч человек.

L. CEIONIUS COMMODUS. – D. NOVIUS PRISCUS. AN R. 829. DE J.-C. 78.

Достаточно вероятно, что первый из двух названных здесь консулов был прадедом Луция Вера, соправителя Марка Аврелия.

Агрикола отправлен в Британию, где командовал в течение семи лет.

VESPASIANUS AUGUSTUS IX. – TITUS CÆSAR VII. AN R. 830. DE J.-C. 79.

Юлий Сабин и Эппонина обнаружены в своем укрытии, доставлены в Рим и казнены.

Элиен Цецина, который, после того как сильно способствовал возведению Вителлия на трон, впоследствии предал его (как я уже упоминал), и Марцелл, который, по-видимому, является тем самым печально известным и ненавистным доносчиком Эприем Марцеллом, о котором я не раз говорил, – оба, обласканные милостями Веспасиана, составили против него заговор. Тит приказывает заколоть Цецину. Марцелл, осужденный сенатом, перерезает себе горло бритвой.

Веспасиан умирает 24 июня.

Примечания:

[1] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», VII, 22.

[2] Бетасии населяли часть страны, которую мы сегодня называем Брабантом. Деревня Беетс, недалеко от Халле в Брабанте, по-видимому, сохранила след названия этого народа.

[3] Виндиш в Швейцарии, при слиянии рек Ааре и Рёйс.

[4] Клувер помещает сунициев между Руром и Маасом.

[5] Некоторые учёные полагали, что этот мост через Маас мог быть началом и основой города Маастрихта.

[6] ТАЦИТ, «История», IV, 67—68.

[7] Риголь – деревня на Мозеле, ниже Трира.

[8] Место, впоследствии прославленное в нашей истории победой Хлодвига над алеманнами, одержанной им после молитвы к Богу Клотильды. Современное название – Зальпик в герцогстве Юлих.

[9] КВИНТИЛИАН, «Наставления оратору», X, 1.

[10] Определение этих мест, весьма спорное среди географов, было предоставлено мне г-ном д’Анвилем, к которому я охотно обращаюсь по таким вопросам и всегда с пользой.

[11] Набалия.

[12] Эти хроники потребовали бы множества цитат. Чтобы не перегружать поля, я предпочитаю отослать к г-ну де Тиллемону.

[13] Я следую чтению «Эпитомы» Аврелия Виктора: Tracheam Ciliciam. Это чтение одобрено многими учёными, соответствует истории и раскрывает ошибку, закравшуюся в издания Светония, Аврелия Виктора и «Хроники» Евсевия: Thraciam, Ciliciam.