Сер. Гальба. – Т. Виний. От основания Рима 820. От Р. Х. 69.

Наконец, после долгого ряда государей либо порочных, либо ничтожных, мы встречаем императора, достойного нашего уважения, – императора, который помнит, что он поставлен для блага народов; императора, знающего войну, но любящего мир, усердного в делах правления, трудолюбивого, воздержанного, покровителя простоты, уважающего законы и приводящего их в исполнение; быть может, слишком жадного до денег, но употреблявшего их с мудрой бережливостью; склонного к милосердию и чуждого той подозрительности, которая ведет к несправедливости и жестокости. Мы увидим проявление этих различных добродетелей в правлении Веспасиана, но лишь с того времени, когда он сам возьмет в руки бразды правления. Он находился далеко от Рима, когда войска его овладели столицей, и Муциан, который в его отсутствие пользовался неограниченной властью, руководствовался не столь человеколюбивыми и справедливыми правилами, как его государь. Кроме того, власть, утвердившаяся вследствие междоусобной войны, не могла вначале не сохранять следов насилия, которым она обязана была своим происхождением.

Смерть Вителлия [1] положила конец войне, но не восстановила спокойствия. Победители с оружием в руках рыскали по всему городу, преследуя побежденных с неумолимой ненавистью. Где бы они ни встречали их, они беспощадно убивали. Улицы были покрыты трупами; площади и храмы залиты кровью. Вскоре бесчинства усилились. Стали врываться в дома, разыскивая скрывавшихся, и горе было тому, кто оказывался высокого роста и в цвете лет: его принимали за солдата германских легионов и тут же убивали. До сих пор это была жестокость; к ней присоединилась еще жадность к грабежу. Врывались в самые темные и скрытые убежища под предлогом, что там прячутся приверженцы Вителлия. Выламывали двери домов, и если встречали сопротивление, солдат расправлялся мечом. Самая подлая чернь участвовала в грабеже; рабы выдавали своих богатых господ, друзья – друзей. Везде раздавались с одной стороны воинственные клики, с другой – жалобы и вопли, и Рим находился в положении города, взятого приступом, так что насилия солдат Отона и Вителлия, прежде ненавистные, стали теперь предметом сожаления. Вожди победоносного войска не поощряли этих ужасных беспорядков, но если они обнаружили всю энергию и пыл, необходимые для возбуждения междоусобной войны, то оказались неспособными обуздать своеволие победы. Ибо в смутах и раздорах первые роли играют самые дурные люди; спокойствие и мир могут быть водворены только мудростью и добродетелью начальников.

Домициан вышел из своего убежища, когда опасность миновала, и был провозглашен Цезарем. Но молодой государь восемнадцати лет едва ли мог внушить к себе уважение или даже заниматься делами. Удовольствия и распутство составляли все его занятие; это было, по его мнению, привилегией сына императора. Солдат не был обуздан властью, но остановился, пресытившись, устыдившись, когда исчезло исступление и уступило место более мягким чувствам.

Я уже рассказал, как последние искры междоусобной войны были потушены покорностью Л. Вителлия и когорт, которыми он командовал, смертью начальника и заключением в тюрьму солдат.

Города Кампании, как я уже говорил, разделились между Вителлием и Веспасианом. Для восстановления спокойствия в этой области туда был послан Луцилий Басс во главе отряда конницы. При виде войска порядок был немедленно восстановлен. Капуя поплатилась за свою приверженность к Вителлию. В ней был размещен на зимние квартиры третий легион, и знатнейшие семейства подверглись всевозможным бедствиям.

В то время как Капуя терпела такие строгости, Террацина, которая за дело Веспасиана выдержала осаду и все ужасы, каким подвергается город, взятый приступом, не получила никакой награды. «Так естественно, – говорит Тацит, – платить скорее за обиду, чем за благодеяние, потому что благодарность стоит труда, тогда как месть доставляет выгоду». Однако несчастные жители Террацины утешились тем, что увидели раба, предавшего их город, повешенным с золотым кольцом, которым наградил его Вителлий и которое он носил на пальце.

В Риме сенат постановил предоставить Веспасиану все титулы и все почести верховной власти, и это постановление было подтверждено голосами собравшегося народа. Я уже говорил в другом месте [2] о дошедшем до нас отрывке закона, изданного по этому случаю.

Тогда город принял новый вид. Радость сменила тревогу, и все граждане предавались самым счастливым надеждам, основанным, по словам Тацита, на том, что волнения междоусобных войн, начавшиеся в Испании и Галлии, перешедшие затем в Германию и Иллирию и распространившиеся, наконец, на Сирию и весь Восток, совершили круг по всему миру и как бы искупили себя. Более основательным поводом к добрым надеждам был известный характер Веспасиана. Доверие увеличилось вследствие письма этого государя, написанного в предположении, что война еще продолжается, но где он, однако, принимал тон императора, – без надменности, без пышности, говоря о себе со скромным достоинством и обещая правление кроткое, мудрое, согласное с законами. Его назначили консулом на следующий год вместе с Титом, старшим его сыном, а Домициану предоставили претуру, возвышенную консульской властью.

Муциан также писал к сенату, но письмо его не было одобрено. Осуждали самый поступок как слишком смелый для частного человека, который должен был знать, что только государь пишет к сенату. В подробностях письма также находили многое достойным порицания. Находили, что он поступил неблагородно, оскорбляя Вителлия после его поражения. Но всего более возмущало то, что он объявлял, будто власть была в его руках и что он передал ее Веспасиану. Впрочем, критические замечания делались тайно; вслух же льстили ему и расточали ему похвалы. Ему были присуждены отличия триумфа под предлогом незначительного похода, которым он, как я уже говорил, остановил набеги даков и сарматов в Мезии [3]. Антонию Приму были даны консульские отличия, Аррию Вару – преторские.

После того как исполнили то, что считали должным в отношении императорского дома и главных вождей победившей партии, подумали о религии и приказали восстановить Капитолий.

Все эти распоряжения по столь многочисленным предметам были включены в предложение первого подававшего голос и приняты единогласно, с той лишь разницей, что большинство выражало свое согласие одним словом, тогда как люди высокого положения или опытные в искусстве льстить излагали его в тщательно обработанных речах. Гельвидий Приск, в то время назначенный претором, выделился, высказав противоположное мнение, соединяя свободный образ мыслей республиканца с почтением к государю. Этот день был для него началом великой славы и великих вражд. Это был человек необыкновенный, которого Тацит изобразил с удовольствием в прекрасном виде. Но на картине, нарисованной этим историком, нужно набросать несколько теней, чтобы сделать ее вполне верной и сходной.

Гельвидий родился в Террацине; отец его стяжал почести на службе и достиг чина первого центуриона в легионе. Этого центуриона звали Клувий; следовательно, имя Гельвидий должно было перейти к его сыну путем усыновления. Наиболее вероятным кажется предположение Юста Липсия, что Гельвидий Приск, легат при Нумидии Квадрате, проконсуле Сирии, был его дядей по матери и усыновил его.

Одаренный от природы возвышенным умом, молодой Гельвидий усовершенствовал себя изучением того, что у римлян называлось высшими науками, т. е. очищенной и возвышенной философии, и целью его занятий было не то, чтобы, как многие, прикрыть блестящей репутацией мудреца праздность, но укрепить свое мужество против опасностей, встречающихся при отправлении государственных должностей. По этой причине ему понравилась стоическая школа, и он жадно воспринимал уроки, учившие его считать благом только честное, злом – только постыдное, а власть, богатство, знатность и все внешнее – вещами безразличными.

Он был женат первый раз на женщине, имя и семья которой нам неизвестны, но которая родила ему сына, о котором нам придется говорить впоследствии. Овдовев – вслед ли смерти жены или развода, – он был избран Тразеей в зятья, когда не занимал еще другой должности, кроме квестуры. Полный уважения и почтения к столь добродетельному тестю, Гельвидий особенно воспринял от близкого общения с ним любовь к благородной свободе.

Последовательный во всем своем поведении, он одинаково исполнял обязанности гражданина, сенатора, мужа, зятя, друга; презирал богатство, был непоколебим в добре, выше страхов, как и надежд. Его упрекали в любви к блеску большой известности, и Тацит, признавая этот недостаток, извиняет его, замечая, что любовь к славе – последняя слабость, от которой отрешается даже мудрец. Добавим, что он не умел соединять умеренность с великодушием, не чувствовал достаточно разницы между временем, в которое жил, и древней республикой и разными проявлениями необдуманной свободы раздражал против себя государя, который уважал и любил добродетель.

Таким образом, например, в обсуждаемом совещании [в сенате] его [Гельвидия Приска] мнение было, что республика должна восстановить Капитолий и что следует просить Веспасиана содействовать этому предприятию. Это означало подчинить императора республике и обращаться с ним почти как с частным лицом. Наиболее мудрые [сенаторы] не обратили внимания на это мнение и забыли о нем; но нашлись люди, которые его запомнили.

Он высказался в том же духе и по другому вопросу. Когда хранители государственной казны пожаловались, что она истощена, и предложили найти способы сократить расходы, консул-десигнат [избранный, но еще не вступивший в должность], выступая первым, заявил, что столь важное и деликатное дело следует предоставить императору. Гельвидий же считал, что сенат должен сам решить этот вопрос. Спор был прекращен вмешательством народного трибуна Вулкация Тертуллина, который заявил, что не допустит обсуждения столь важного дела в отсутствие принцепса.

Незадолго до этого в том же заседании сената Гельвидий резко столкнулся с Эприем Марцеллом. Они давно ненавидели друг друга. Эприй был обвинителем Тразеи, чей смертный приговор, как я уже упоминал, повлек за собой изгнание Гельвидия. Эта вражда обострилась после возвращения Гельвидия в Рим после смерти Нерона. Тогда он попытался, в свою очередь, обвинить Эприя, и эта справедливая, но громкая месть расколола сенат: ведь если бы Эприй погиб, это стало бы прецедентом против многих других виновных, которые, как и он, занимались гнусным ремеслом доносчиков.

Эта ссора вызвала большой шум, и поскольку оба противника были красноречивы и энергичны, в сенате произносились речи с обеих сторон, которые затем становились достоянием публики. Однако Гальба не высказался определенно, а многие сенаторы уговаривали Гельвидия смягчиться, так что он отказался от своего намерения и был одними praised за умеренность, а другими осмеян за недостаток твердости.

Понятно, что, прекратив преследовать своего врага, Гельвидий не примирился с ним. Взаимная ненависть готова была проявиться при любом удобном случае, и она вспыхнула вновь по поводу посольства, которое сенат хотел направить к Веспасиану. Гельвидий требовал, чтобы депутаты были избраны магистратами после предварительной клятвы выбирать достойных представителей сословия. Эприй, следуя мнению консула-десигната, настаивал на жребии, и личный интерес делал его особенно упорным в этом мнении, так как он понимал, что не будет избран голосованием, и не хотел, чтобы это выглядело как отказ.

Спор разгорелся, и после нескольких перепалок они перешли к формальным речам друг против друга.

– Почему, – сказал Гельвидий своему противнику, – ты боишься суда сената? Ты богат, у тебя есть дар слова – это большие преимущества, если бы только память о твоих преступлениях не делала тебя робким и дрожащим. Жребий слеп и не различает заслуг, но голосование и обсуждение в сенате подвергают испытанию поведение и репутацию каждого. Для республики полезно, а для Веспасиана почетно, чтобы ему представили сначала самых добродетельных членов сената, чьи речи, исполненные мудрости, благоприятно настроят слух императора. Веспасиан был другом Тразеи и Сорана, и если даже не стоит наказывать обвинителей тех, кого он, как и мы, оплакивает, то уж во всяком случае не следует нарочно выдвигать их в почетных случаях. Решение сената, как я предлагаю, станет предостережением, которое покажет императору, кого он может уважать, а кого должен остерегаться. Для правителя, желающего хорошо управлять, нет более полезной опоры, чем верные друзья. Эприй должен быть доволен, что склонил Нерона погубить столько невинных. Пусть он наслаждается безнаказанностью и наградами за свои преступления, но пусть оставит Веспасиана более честным людям, чем он сам.

Эприй отвечал, что он не автор того мнения, которое так яростно атакуют; он лишь последовал за консулом-десигнатом, который, в свою очередь, руководствовался древним обычаем, исключающим происки, часто возникающие при подобных выборах из-за лести одним и ненависти к другим. Он не видел причин отступать от принятых обычаев или превращать почесть, воздаваемую императору, в оскорбление частных лиц. Различия были ничтожны, когда речь шла об общем долге, для исполнения которого все были равно годны. Гораздо важнее было не задеть гордостью и высокомерием дух нового принцепса, который в начале своего правления наблюдает за всем и неизбежно склонен к подозрительности.

– Что касается меня, – добавил Эприй, – я помню условия времени, в котором живу, и форму правления, установленную нашими предками. Я восхищаюсь древностью, но подчиняюсь настоящему. Я желаю хороших правителей, но терплю тех, какие есть. Осуждение Тразеи не должно вменяться ни в вину моей тогдашней речи, ни в вину решению сената. Наше служение было лишь завесой, за которой жестокость Нерона издевалась над народом. И милость такого принцепса была для меня не менее бурной, чем изгнание могло быть печальным для других. Одним словом, я предоставляю Гельвидию славу равняться своей стойкостью и мужеством с Катонами и Брутами. Что же до меня, я – часть сената, который терпел рабство, и даже советую Гельвидию не пытаться своими наставлениями исправлять шестидесятилетнего принцепса, осыпанного почестями и отца двух сыновей в расцвете сил. Если дурные императоры желают неограниченной власти, то даже лучшие хотят, чтобы свобода соблюдала должную меру.

Хотя Эприй был бесчестным человеком, его советы противнику были разумны, и этому суровому стоику не мешало бы к ним прислушаться. Мнение, отдававшее выбор депутатов жребию, возобладало. Большинство сенаторов склонялось к сохранению древнего обычая, а самые знатные боялись зависти, если бы их избрали голосованием.

Другой спор, в котором неизбежно должны были участвовать Гельвидий и Эприй, начал разгораться в сенате. Музоний Руф, уже достаточно известный по прежним событиям, потребовал позволить ему преследовать Публия Целера, вероломного друга Барры Сорана, виновного в лжесвидетельстве против того, у кого он учился философии. Все понимали, что это возобновление процесса против доносчиков, и тем не менее невозможно было защитить подсудимого, чья личность была презренна, а преступление – очевидно и отвратительно. Поэтому первый свободный день был назначен для разбирательства. В народе это событие сочли чреватым важными последствиями. Меньше думали о Музонии и Целере, чем о Гельвидии и Эприи, а также о других знаменитых спорщиках, которые должны были устроить интересные сцены.

Пока всеобщее брожение волновало город, раздор царил среди сенаторов, а в сердцах побежденных кипела обида, не было ни опоры в победителях, неспособных внушить уважение, ни в законах, которые перестали знать, ни в принцепсе, который отсутствовал, – в этот момент прибыл Муциан и сразу взял все в свои руки. До этого блистали Антоний Прим и Аррий Вар. Последний захватил должность префекта претория, а Прим, не имея нового титула, пользовался всей полнотой власти и использовал ее, чтобы грабить императорский дворец, как он грабил Кремону. Появление Муциана полностью затмило и Вара, и Прима. Хотя внешне он сохранял с ними вежливость, он не мог скрыть своей зависти и ненависти. Вскоре его истинные чувства стали ясны, и весь город переметнулся на его сторону. Теперь все обращались только к Муциану; только ему оказывали почести, а он сам заботился о том, чтобы поражать публику: пышностью, вооруженной свитой, стражами у дверей, множеством домов и садов, в которых он поочередно проживал. Он действовал и жил как император – не хватало только имени. Он решал важнейшие дела, не дожидаясь приказов Веспасиана, который, впрочем, действительно обращался с ним почти как с равным, называя его братом и доверяя ему свою печать, чтобы он распоряжался от его имени всем, что сочтет нужным.

Муциан злоупотреблял этой властью, совершая насилия, несомненно противоречившие наклонностям и принципам принцепса, которого он представлял.

Так он приказал убить Кальпурния Галериана, сына Г. Пизона, которого хотели возвести на трон вместо Нерона. Вся вина этого юноши заключалась в знатном имени, блестящих достоинствах молодости и пустых разговорах толпы, обратившей на него свои взоры. Поскольку власть нового правительства еще не вполне укрепилась, а в городе оставалась закваска смуты и волнений, находились безрассудные умы, которые в своих неосторожных речах словно приглашали Галериана стремиться к верховной власти. Этого было достаточно, чтобы Муциан решил устранить его. Он дал ему стражу, которая вывела его за город, где его смерть не вызвала бы слишком большого шума; он приказал вскрыть ему вены на расстоянии сорока миль. Я уже упоминал заранее о смерти сына Вителлия, еще ребенка, которая последовала вскоре после казни Галериана.

Так закончился в Риме этот год ужасных бедствий. Консульство Веспасиана с его сыном Титом возвестило миру более счастливое будущее, и город вкусил его первые плоды в виде восстановленного спокойствия.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ II – ТИТ ЦЕЗАРЬ. 821 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 70 ГОД ОТ Р.Х.

1 января сенат, созванный Юлием Фронтином, городским претором, который в отсутствие консулов возглавлял магистратуру, присудил похвалы и благодарности полководцам, армиям и союзным царям, способствовавшим победе Веспасиана. Тертия Юлиана, чьи приключения и двусмысленное поведение я уже описывал, лишили претуры. Ему вменили в вину, что он бросил свой легион, когда тот перешел на сторону Веспасиана. Вакантная претура была передана Плотию Грифу, ставленнику Муциана. Через несколько дней узнали, что Юлиан явился к императору, и его восстановили в должности, не смещая Грифа, который благодаря этому распоряжению стал сверхштатным претором.

На том же заседании 1 января Горм, вольноотпущенник Веспасиана, был возведен в звание римского всадника; а Фронтин сложил с себя полномочия претора, чтобы уступить место Домициану. Имя этого юного принца было поэтому поставлено во главе писем, которые писались от имени сената, и указов, публиковавшихся в Риме. Но реальная власть оставалась у Муциана, если не считать того, что Домициан, подстрекаемый своим беспокойным и честолюбивым характером, а также речами придворных, часто совершал властные действия.

Муциан щадил его, но не боялся; зато он очень опасался Прима и Вара, которых поддерживала слава их недавних подвигов, любовь солдат и даже народа, восхищенного их умеренностью, поскольку они ни против кого не обнажали меча после победы. Муциан охотно воспользовался бы слухом, порочившим репутацию Прима в отношении верности. Говорили, что этот полководец делал предложения Крассу Скрибониану, брату Пизона, усыновленному Гальбой, и рисовал ему перспективу императорской власти, предлагая свою помощь и помощь своих друзей; но что Красс, не склонный поддаваться даже на обоснованные надежды, отказался участвовать в интриге с весьма сомнительным успехом. Таким образом, ничего не стало известно публике об этих переговорах, будь они истинными или ложными, и Муциан решил поймать Прима в ловушку, сыграв на его тщеславии.

Он осыпал его похвалами в сенате и делал ему великолепные обещания наедине, предлагая ему в перспективе управление Ближней Испанией, где Клувий, вызванный, как я уже говорил, Вителлием, уже несколько месяцев правил через легатов и куда не должен был возвращаться. В то же время он раздал должности трибунов и префектов нескольким друзьям Прима. Когда он увидел, что этот легкомысленный человек поддается лести и обманчивым надеждам, он принялся ослаблять его, удалив седьмой легион, который был весь предан ему, и отправив его на зимние квартиры. Третий легион, сильно привязанный к Вару, был аналогично отправлен в Сирию. Война с Цивилисом послужила поводом для отправки шестого и восьмого легионов в Германию. Так этот город, избавленный от множества солдат, поддерживавших в нем смуту, вернул себе обычный порядок и спокойствие; законы и магистраты вновь обрели свою власть.

В день, когда Домициан впервые вошел в сенат, он произнес краткую речь об отсутствии своего отца и брата, скромно говоря о себе и своей молодости. Его речь украшали внешние достоинства; и поскольку его еще не знали, румянец, легко появлявшийся на его лице, принимали за признак скромности.

Он предложил восстановить почести Гальбе, а Кум Монтанус, о чьей ссылке при Нероне я уже рассказывал, потребовал присоединить Пизона к его приемному отцу. Сенат постановил указом почтить память обоих; но пункт, касавшийся Пизона, так и не был исполнен.

Затем была создана комиссия из сенаторов, избранных по жребию, которой поручили несколько важных задач: вернуть собственникам то, что было несправедливо отнято у них во время гражданских войн; восстановить памятники древних законов, некогда выгравированные на бронзовых таблицах и погибшие при пожаре Капитолия; очистить календарь от множества праздников, введенных в него лестью прежних времен; наконец, изыскать способы сократить государственные расходы. Учреждение этой комиссии дышит мудростью и наилучшими намерениями ради общественного блага; но поскольку большая часть написанного Тацитом о правлении Веспасиана утрачена, мы не можем сказать, каковы были плоды труда комиссаров, за исключением лишь одного из четырех порученных им предметов. Светоний [4] сообщает нам, что Веспасиан восстановил три тысячи древних памятников, законов, сенатских постановлений, договоров с царями и народами и других актов подобной важности. Он велел выгравировать их на бронзовых плитах, которые были прикреплены к стенам Капитолия после его восстановления. Что касается сокращения государственных расходов, можно предположить, что Муциан напомнил комиссарам, что этот пункт был предложен и оставлен на усмотрение императора; и в целом, судя по словам Светония, власть принца вмешалась в исполнение того, что было предписано сенатом в несколько республиканском духе.

Дело между Музонием Руфом и П. Целером было завершено в том же заседании, ход которого я сейчас излагаю. Лжефилософ понес заслуженное наказание, проявив трусость, равную черноте своей души: в опасности он не показал ни мужества, ни присутствия духа; едва смог раскрыть рот. Если Музоний стяжал славу, добиваясь возмездия за столь уважаемого человека, как Сорана, то Киник Деметрий, выступавший в защиту обвиняемого, навлек на себя порицание за неуместное рвение в отстаивании столь дурного дела. Было признано, что тщеславие и ложное понимание чести философии владели его умом куда больше, чем любовь к истине и справедливости.

Осуждение Целера дало сенату повод считать, что настало время удовлетворить справедливое негодование против доносчиков; и Юний Маврик потребовал предоставить доступ к регистрам императорского дворца, чтобы можно было выявить тайных клеветников. Домициан ответил, что по такому предложению следует посоветоваться с императором. Тогда сенат придумал другой способ достичь, если возможно, той же цели: обязать всех членов собрания немедленно принести торжественную клятву, в которой каждый призывал богов в свидетели, что не совершал ничего, что могло бы привести к чьей-либо гибели, и никогда не стремился получить награды и почести ценой благополучия и жизни своих сограждан. Те, кто чувствовал себя виновным, оказались в крайнем затруднении, и когда наступала их очередь клясться, они прибегали к разным уловкам; чтобы примирить совесть с выгодой, они изменяли некоторые слова в формуле клятвы.

Сенат не стал жертвой этих замаскированных клятвопреступлений. Тацит назвал трех доносчиков, на которых набросились с такой яростью, что даже это мудрое собрание, казалось, забыло о подобающей ему степенности. Сенаторы грозили кулаком самому ненавистному из троих и не переставали угрожать ему, пока он не покинул заседание.

Затем нападкам подвергся Пактий Африкан, которого обвиняли в смерти братьев Скрибониев, о которых я упоминал в конце правления Нерона. Тот, не смея признаться и не будучи в состоянии отрицать, прибег к встречным обвинениям: и поскольку его особенно изматывали настойчивые вопросы Вибия Криспа, он обратил упрек против него самого и, связав свое дело с делом влиятельного сенатора, избежал наказания за свои преступления.

Но ничьё выступление не вызвало более оживлённой сцены, чем речь против Аквилия Регула, столь известного по письмам Плиния, где он назван самым злобным и бесстыдным из смертных [5]. Ещё в молодости он отличился уничтожением дома Крассов, как я уже рассказывал в другом месте, а также Орфита, о чём у нас нет других сведений. Он взялся за это жестокое дело не из страха перед угрозой, как бывало с некоторыми, а исключительно по злобе и ради обогащения. Сульпиция, вдова Красса и мать четверых детей, была готова потребовать возмездия, если бы её выслушали. В этой критической ситуации Випстан Мессала, брат Регула, молодой человек, ещё не достигший возраста, необходимого для вступления в сенат, стяжал себе большую честь. Не отрицая фактов, он прибег к мольбам, связал свои интересы с интересами обвиняемого и речью, в которой сочетались ум и чувство, поколебал часть сената.

Курций Монтан своей неистовой инвективой разрушил всё, чего добились мягкие и трогательные намёки Мессалы. Он даже обвинил Регула в том, что после смерти Гальбы тот дал деньги убийце Пизона, которого ненавидел за то, что тот отправил его в изгнание, и дошёл до невероятной крайности – зубами разрывал голову этого юного и несчастного Цезаря. «По крайней мере, – добавил он, – эта подлая жестокость не была приказана тебе Нероном и не была необходима для спасения твоего состояния или жизни. Простим тех, кто предпочел погубить других, чем подвергнуть себя опасности. Но ты находился в обстоятельствах, которые гарантировали тебе безопасность: отец в изгнании, его имущество разделено между кредиторами, возраст ещё слишком юный для занятия должностей – ничто вокруг не могло разжечь жадность Нерона, ничто не могло внушить ему страх. У тебя не было иного мотива, кроме жажды крови и алчности к наградам, чтобы ознаменовать начатки своего таланта убийством столь знаменитого человека, как Красс, – таланта, ещё ни разу не проявленного в защите какого-либо гражданина. Воодушевлённый добычей, которой обогатило тебя народное бедствие, украшенный консульскими знаками отличия, прельщённый вознаграждением в семь миллионов сестерциев, блистая столь недостойно приобретённым жреческим саном, ты уже не ставил предела своей ярости: ты втягивал в общую гибель невинных детей, почтенных старцев, знатных матрон; ты упрекал Нерона в медлительности и робости, пеняя ему, что он напрасно утруждает себя и доносчиков, разоряя дом за домом, вместо того чтобы одним приказом уничтожить весь сенат. Храните же, господа, среди себя, берегите этого мудрого и решительного советника, чтобы все времена имели перед собой образец злодейства, и подобно тому, как наши старцы брали пример с Эприя и Вибия Криспа, наша молодежь равнялась бы на Регула. Порок, даже несчастный, находит подражателей – что же будет, если он в почёте и силе? И тот, кто заставляет нас трепетать, ещё лишь бывший квестор, – осмелимся ли мы смотреть ему в лицо, когда он пройдёт через претуру и консулат? Думаем ли мы, что Нерон – последний из тиранов? Пережившие Тиберия и Калигулу думали так же. И всё же явился тот, кто был ещё отвратительнее и жесточе. Нам нечего бояться от Веспасиана: его возраст и умеренность характера – верные поручители нашего благополучия. Но добрые принцепсы оставляют примеры, которым редко следуют. Мы ослабели, господа: мы уже не тот сенат, который после смерти Нерона требовал предания доносчиков смертной казни. Первый день после кончины дурного правителя – прекраснейший из дней».

Эта речь стала подлинным предсказанием зол, которые Регул нанесёт при Домициане: и Тацит, бывший тому свидетелем, пророчествовал наверняка.

Монтана [Montanus] был выслушан с таким одобрением, что Гельвидий [Helvidius] вознамерился погубить Эприя [Eprius]. Он взял слово и, начав с похвал Клувию Руфу [Cluvius Rufus], который, не уступая Эприю ни богатством, ни красноречием, при Нероне никому не вредил, обратил этот прекрасный пример против обвинителя Тразеи [Thraséa]. Пламя его негодования передалось всем сенаторам, так что Эприй притворился, будто хочет удалиться. «Мы уходим, – сказал он Гельвидию, – и оставляем вам ваш сенат: царствуйте здесь в присутствии сына императора». Вибий Крисп [Vibius Crispus] последовал за ним; оба были сильно раздражены, но с разным выражением на лицах. Эприй бросал угрожающие взгляды; Крисп скрывал свою злобу под натянутой улыбкой. Их друзья бросились вслед и удержали их от ухода. Спор разгорелся вновь: с одной стороны – большинство и правосудие, с другой – влияние и богатство. Весь день прошел в жарких пререканиях без всякого результата.

На следующем заседании сената Домициан [Domitien] открыл заседание речью, в которой кратко призвал сенаторов забыть старые распри и извинить тягостную необходимость прежних времен. Муциан [Mucien] говорил дольше и открыто, в течение долгого времени, защищал обвинителей. Он даже намекнул на Гельвидия, не называя его по имени, мягким тоном давая советы, замаскированные под просьбы, тем, кто, начав дело, затем оставил его, но теперь снова возвращался к нему, желая возобновить. Сенат, видя, что свобода, которой он начал пользоваться, не приносит успеха, отказался от нее.

Тем не менее Муциан хотел хотя бы отчасти удовлетворить сенаторов и отправил в изгнание двух негодяев, осужденных при Нероне, но вернувшихся после его смерти: Октавия Сагитту [Octavius Sagitta], виновного в убийстве любимой им женщины, и Антистия Созиана [Antistius Sosianus], автора клеветнических стихов и доносчика на Антея [Antéius] и Остория Скапулу [Ostorius Scapula]. Но сенат не обманулся. Созиан и Сагитта были людьми, никому не интересными, и их возвращение в Рим не имело бы последствий, тогда как страшились могущества, богатства и злобного нрава обвинителей, которых Муциан взял под свою защиту.

Веспасиан [Vespasien], более справедливый и мягкий, все же не счел нужным наказывать доносчиков, но вскоре после этого прислал из Александрии в Рим указ, которым отменял обвинения в оскорблении величества, аннулировал все процессы, заведенные при Нероне под этим гнусным предлогом, и тем самым восстанавливал память казненных, а живых освобождал от всех наложенных на них наказаний.

Муциан несколько смягчил общественное негодование, позволив сенату воспользоваться своей властью, чтобы по древнему обычаю отомстить за одного из своих членов, жаловавшегося на оскорбления и обиды со стороны сиеннцев [Siennois]. Виновные были вызваны и наказаны, а сенат издал постановление, укоряющее народ Сиенны и предписывающее ему впредь вести себя скромнее.

Союзники империи также получили утешение благодаря приговору, вынесенному против Антония Фламмы [Antonius Flamma], проконсула Крита и Кирены [Cyrène], который, будучи обвинен и уличен в вымогательстве, был приговорен к возмещению ущерба, нанесенного народам его провинции, и, кроме того, отправлен в изгнание за свою жестокость.

В это же время среди войск произошло значительное волнение, едва не переросшее в мятеж. Преторианцы, распущенные Вителлием [Vitellius], но снова взявшие оружие за Веспасиана, требовали восстановления в своем звании. Эта почетная и выгодная служба была обещана также многим легионерам. В то же время преторианцы Вителлия настаивали на сохранении своего положения, и лишить их его можно было лишь ценой большого кровопролития. Однако число претендентов превышало установленную численность преторианских когорт.

Муциан, решив произвести отбор, явился в лагерь. Сначала он выстроил в порядке победителей, распределенных по отрядам, с оружием и знаменами. Затем привели преторианцев Вителлия почти без одежды: одних – из тюрем, куда их бросили после сдачи вместе с братом императора, других – собранных из разных кварталов города и окрестных селений. Следует помнить, что Вителлий, распустив старых преторианцев, слишком преданных Отону [Othon], заменил их солдатами, взятыми из легионов, которым он был обязан властью, то есть в основном из германских легионов, некоторых – из британских или других войск, приверженных его партии. Соответственно, Муциан приказал разделить их по принадлежности к прежним частям. Этот приказ вызвал страшный переполох. Они уже были напуганы, увидев себя перед блестящими и хорошо вооруженными войсками, сами – без оружия, в жалком виде, окруженные со всех сторон. Но когда, исполняя приказ Муциана, их начали разъединять и распределять по разным отрядам, их страх удвоился, особенно у германцев, вообразивших, что их готовят к смерти. Охваченные этим роковым предчувствием, они бросались на шеи товарищам, крепко обнимали их, просили прощального поцелуя, умоляли не допустить, чтобы те, кто сражался за одно дело, испытали разную участь. То они обращались к Муциану, то взывали к отсутствующему императору, призывали небо и всех богов на помощь. Муциан, встревоженный этими жалобными стонами, к которым войска победившей партии начали присоединяться возмущенными криками, поспешил успокоить смятенные умы, заявив, что считает их всех связанными одной присягой, солдатами одного императора. Так прошел этот день.

Через несколько дней Домициан вновь собрал их, чтобы сделать предложения, и, возможно, тогда же роздал им денежное пособие, о котором говорит Дион [Dion], – по двадцать пять денариев [6] каждому. Они уже успели оправиться от страха и выслушали его твердо. Они отказались от предлагаемых земель и потребовали продолжать службу в преторианской гвардии. Это были просьбы, но такие, которые нельзя было отвергнуть. Им удовлетворили их требование. Впоследствии многих уволили, убедив, что их возраст и срок службы требуют отдыха. Других исключили за нарушения дисциплины. Таким образом, правительство достигло своей цели, действуя по частям против множества, чье единство было грозным.

В сенате было принято решение, что государство займет шестьдесят миллионов сестерциев (семь миллионов пятьсот тысяч ливров). Этот указ не был исполнен – то ли потому, что нужды в деньгах не было и она была предлогом для какой-то скрытой политической цели, то ли потому, что нашли другие средства.

Домициан отменил законом, внесенным перед народом, консульства, дарованные Вителлием: [заметный пережиток древних форм].

Памяти Флавия Сабина, чью жестокую и позорную смерть я уже упомянул, воздали великие почести и устроили пышные похороны – [редкий пример изменчивости человеческих дел].

Около того же времени Луций Пизон, проконсул Африки, пал жертвой подозрительности Муциана. Впрочем, трудно утверждать, что Пизон был совершенно невиновен. Однако по характеру он не был мятежником и оказался в положении скорее несчастном, чем преступном. Африка, которой он управлял, как я уже отмечал в другом месте, давно была неблагосклонна к Веспасиану. Кроме того, в начале года, события которого я описываю, из-за неблагоприятных ветров не прибыли обычные продовольственные поставки из этой провинции в Рим. Народ, чувствительный лишь к вопросам пропитания, уже роптал, полагая, что проконсул задерживает корабли и не дает им отплыть. Эти слухи подогревались тайными врагами существующего порядка, а сами победители, движимые ненасытной жадностью, радостно ухватились за надежду на новую войну, сулившую новые возможности обогащения.

В таких обстоятельствах старые сторонники Вителлия, нашедшие убежище в Африке, попытались склонить Пизона к мятежу. Они указывали ему на шаткую верность Галлии, открытый мятеж Германии, его собственные опасности – в мирное время ему угрожало всё, тогда как война давала больше шансов на безопасность. Неизвестно, внял ли Пизон этим речам, но Муциан решил опередить его и на столь зыбких подозрениях отправил центуриона с приказом убить проконсула.

Приказ не был сохранен в такой тайне, чтобы один из кавалерийских командиров, преданный Пизону, не узнал о нем. Этот офицер переплыл море, прибыл раньше центуриона и предупредил Пизона. Он убеждал его поднять восстание, ссылаясь на пример его родственника и зятя Кальпурния Галериана, недавно казненного. «Единственный путь к спасению, – сказал он, – это отважиться на всё. Вам остается лишь решить, поднимете ли вы оружие здесь или отправитесь в Галлию, чтобы возглавить рейнские армии, всё еще преданные Вителлию». Но Пизон не поддался на уговоры и решил выждать.

Тем временем посланный Муцианом центурион прибыл в гавань Карфагена. Едва сойдя на берег, он громко объявил, будто принес Пизону весть о провозглашении его императором, вознес молитвы за его благополучие и призвал всех встречных присоединиться к ликованию. Толпа, привыкшая к лести и равнодушная к правде, сбежалась на площадь, шумно призывая Пизона. Проконсул, заранее предупрежденный и к тому же человек хладнокровный, не вышел к толпе и не поддался на ее восторги. Он велел привести центуриона, допросил его и, узнав правду, приказал казнить – не столько в надежде спасти свою жизнь, сколько чтобы удовлетворить справедливый гнев против наемного убийцы, который ранее по приказу Гальбы убил Клодия Макра в Африке. Затем он издал эдикт, сурово осуждающий своеволие карфагенян, и заперся во дворце, даже не исполняя обычных обязанностей, чтобы избежать волнений.

Как я уже отмечал, со времен Калигулы африканский легион подчинялся не проконсулу, а императорскому легату. Тогда эту должность занимал Валерий Фест – честолюбец, разоренный юношескими тратами и встревоженный положением дел, поскольку он был связан с Вителлием. Пытался ли он склонить Пизона к мятежу или, напротив, отверг его предложения – осталось неизвестным, так как их тайные переговоры не имели свидетелей, а после смерти Пизона Фест мог свободно возводить на него любые обвинения.

Узнав о волнениях в Карфагене и казни центуриона, Фест немедленно отправил кавалеристов убить проконсула. Те на рассвете ворвались во дворец с обнаженными мечами. Большинство из них, намеренно выбранные из местных жителей и мавров, не знали Пизона в лицо. У дверей его покоев они встретили раба, которого спросили, где Пизон. Тот благородно назвался господином и был зарезан, но его жертва оказалась напрасной: среди убийц был Бебий Масса, управляющий Африкой, которого нельзя было обмануть. Позже, при Домициане, он прославился как жестокий преследователь честных людей.

Фест, находившийся в Адрумете, узнав об исполнении приказа, поспешил к легиону и арестовал префекта лагеря Цетрония Писана, обвинив его в соучастии с Пизоном – на самом деле, чтобы утолить личную ненависть. Затем он без разбора наградил и наказал центурионов и солдат, желая создать видимость, будто предотвратил мятеж благодаря своей бдительности.

Он также уладил конфликт между жителями Эи [7] и Лептиса, в котором слабейшие (эиты) призвали на помощь гарамантов. Регулярные войска быстро разогнали этих мародерствующих варваров и восстановили мир.

Пока это происходило в Африке и Риме, Веспасиан находился в Александрии, куда его привело, как я говорил, намерение уморить Италию голодом, зависевшую от иностранного хлеба. Но этот жестокий план не понадобился: по прибытии в Египет он узнал о победе Антония Прима при Кремоне, а вскоре получил известия о смерти Вителлия. Несмотря на зимнее время, из Рима отправились не только гонцы, но и множество людей всех сословий, рискнувших опасным плаванием, чтобы первыми поздравить нового принцепса с победой.

Первой заботой Веспасиана стало снабжение Рима. Он немедленно отправил лучшие александрийские корабли с зерном. Помощь прибыла вовремя: когда припасы Веспасиана достигли города, в Риме оставалось пищи лишь на десять дней.

Этот принц также принял в Александрии послов Вологезa, который предложил ему от имени парфянского царя сорок тысяч всадников. Это было прекрасное и славное положение – быть предупрежденным столь великолепными предложениями и не нуждаться в них. Веспасиан выразил свою признательность Вологезy, уведомил его о восстановлении мира в Римской империи и посоветовал отправить посольство в сенат.

Среди стольких успехов поведение его младшего сына огорчало его. Домициан злоупотреблял своим положением с такой дерзостью, которая предвещала все, чем он стал впоследствии. Он предавался крайней распущенности: измены не стоили ему ничего, и он отнял у Элия Ламии Домицию, его жену, дочь Корбулона, которую сначала держал как любовницу, а затем женился на ней. Столь же честолюбивый, сколь и развратный в своих нравах, он присвоил бы себе всю власть, если бы ему не помешали. В один день он раздал более двадцати должностей в городе и провинциях, так что Веспасиан написал ему: «Благодарю тебя за то, что ты еще не прислал мне преемника и позволяешь мне наслаждаться империей».

Тит в этом отношении проявил прекрасный характер. Он сопровождал Веспасиана в Александрию и, прощаясь с ним, чтобы по его приказу завершить войну против иудеев, умолял его не слишком доверять донесениям, которые настраивали его против сына, и оставить место для выслушивания столь дорогого обвиняемого. Он указал, что ни годы, ни флоты не являются для принцев такой надежной опорой, как их дети; что друзья часто меняются в зависимости от времени и обстоятельств; что страсть или предубеждения охлаждают их, отдаляют и даже обращают в противоположную партию; тогда как кровь создает неразрывные связи, особенно среди принцев, чьи успехи распространяются даже на чужих, но чьи неудачи в первую очередь разделяют те, кто им ближе всего. Он добавил, что братья не смогут жить в согласии, если отец не подаст им тон и пример. Веспасиан, восхищенный добрым сердцем Тита, но зная, чего ожидать от Домициана, ограничился ответом старшему сыну, что призывает его продолжать вести себя хорошо и поддерживать славу римского оружия; что же касается его самого, то он берет на себя заботу о сохранении мира в государстве и в своей семье.

Веспасиан оставался в Александрии несколько месяцев, ожидая регулярных ветров, которые дуют в начале хорошего сезона. У него была и другая причина не спешить: он не рассчитывал, что осада Иерусалима надолго задержит Тита, и его планом было после взятия города увезти его с собой в Рим. В это время он не снискал особой любви александрийцев. Они ценили великолепие, а Веспасиан предпочитал простоту; они льстили себя надеждой получить от него какие-нибудь дары, поскольку первыми признали его императором; но, напротив, так как он любил деньги, он утомлял их новыми налогами или взысканиями с новой строгостью. Александрийцы отомстили ему, пытаясь уколоть его насмешками, но небо, если верить писателям язычества, прославило его чудесами.

Два простолюдина, один почти слепой, другой с ослабленной рукой, которой он не мог пользоваться, обратились к нему, как будто предупрежденные богом Сераписом (который, среди прочих атрибутов, которыми его наделяла египетская суеверность, считался богом медицины), что император исцелит их: одного – плюнув ему на больные глаза, другого – наступив ногой на его руку. Веспасиан, далекий от тщеславия и хвастовства, сначала посмеялся над ними и отверг такое предложение; затем, тронутый их настойчивостью и подстрекаемый лестью, велел врачам их осмотреть. Заключение врачей дало ему надежду. Они сказали, что у того, кто жаловался на слепоту, органы зрения не были разрушены, а у другого рука пострадала от своего рода вывиха, который можно исправить сильным нажатием. К этим наблюдениям, основанным на их искусстве, они добавили придворный язык, то есть лесть. «Возможно, – говорили они, – такова воля богов, чтобы принц был явно признан служителем их благодеяний человечеству. В конце концов, если исцеление не удастся, позор падет на этих несчастных; если же удастся, слава достанется императору». Веспасиан дал себя опьянить этим речам и, не считая ничего невозможным для своей судьбы, с видом уверенности приказал привести больных перед многочисленной толпой, которая с напряженным вниманием ждала исхода. Он выполнил предписанные действия, и успех последовал: слепой тотчас прозрел, а калека обрел пользование рукой. Тацит, подтверждая правдивость своего рассказа, добавляет, что во времена, когда он писал (то есть при Траяне), свидетели этого события продолжали его подтверждать, хотя никакой интерес не мог побудить их ко лжи.

Возможно, трудно отказаться от этого свидетельства, подкрепленного словами Светония и Диона. Но мы должны тщательно заметить, что болезни, исцеленные Веспасианом, по своей природе не были неизлечимыми и, следовательно, можно допустить, что их излечение не превосходило силы демона. Нельзя сомневаться, что утверждение христианства, разрушавшего его власть, чрезвычайно тревожило этого князя тьмы. Поэтому он старался затмить истинные чудеса, совершенные Иисусом Христом, апостолами и их учениками, событиями, которые имели нечто удивительное. Здесь явно заметно, что использование слюны скопировано с чудесного исцеления слепорожденного.

Два описанных мною чуда – не единственные, которые прославили пребывание Веспасиана в Александрии. Добавляют и третье, но оно не столь важно и не столь достоверно. Говорят, что когда Веспасиан находился в храме Сераписа, чтобы вопросить оракула бога, он, обернувшись, увидел одного из знатнейших египтян по имени Базилид, которого болезнь в тот момент удерживала на расстоянии более двадцати пяти лье. Поскольку имя Базилид происходит от греческого слова, означающего «царь», сочли, что бог этим чудесным явлением давал свой ответ и утверждал империю за Веспасианом. Легко понять, насколько все это frivolно. Я нахожу в этом рассказе лишь нелепое чудо, не подтвержденное ни доказательствами, ни пользой.

Из Александрии Веспасиан отправил в Рим приказы о восстановлении Капитолия и поручил надзор за работами Луцию Вестину, простому римскому всаднику, но пользовавшемуся таким уважением, что его ставили наравне с самыми знатными сенаторами. Вестин начал с того, что собрал гаруспиков, которые, исследовав внутренности жертв, объявили, что обломки старого храма следует выбросить в болота, а новый храм построить на прежнем месте, сохранив те же очертания, то же распределение и тот же план, потому что боги не желают никаких изменений. Тацит [8] подробно рассказывает о церемониях, соблюдавшихся при закладке первого камня, и читатели, интересующиеся древностью, не будут недовольны, найдя здесь это описание.

Двадцать первого июня [примечание: дата основания храма], в ясный и безоблачный день, все пространство, предназначенное для храма, было окружено оградой из лент и венков. Шествие открывал отряд солдат, выбранных с суеверной тщательностью – допущены были лишь те, чьи имена имели счастливое значение: в руках они держали ветви деревьев, считавшихся благоприятными. За ними следовали весталки в сопровождении двух хоров мальчиков и девочек, у которых оба родителя были еще живы. Они окропили землю чистой водой, зачерпнутой из ручьев, источников и рек.

Поскольку Веспасиан и Тит, бывшие тогда консулами, отсутствовали, как и Домициан, городской претор, который, как мы вскоре расскажем, отправился с Муцианом на войну с Цивилисом, Гельвидий Приск, возглавлявший коллегию преторов, председательствовал на церемонии. Вместе с понтификом Плавтом Элианом он совершил торжественное жертвоприношение и разложил на траве внутренности жертвенных животных, обратившись с молитвой к Юпитеру, Юноне, Минерве и всем богам-покровителям империи, прося их даровать удачу начатому предприятию и своей божественной силой возвести здание, заложенное людьми, до надлежащей высоты. Произнеся эту молитву, он коснулся рукой лент, привязанных к концам канатов, которыми была обвязана огромная каменная глыба.

Затем остальные магистраты, жрецы, множество сенаторов, всадников и простого народа взялись за канаты и, полные радости и рвения, стараясь перещеголять друг друга, потащили камень к месту, где рабочие должны были принять его для укладки. Каждый спешил бросить в основание золотые и серебряные монеты, а также руды разных металлов в их естественном виде, до обработки огнем. Гаруспики рекомендовали не осквернять здание, используя материалы, которые прежде служили другим целям.

Зданию придали большую высоту – это была единственная перемена, не запрещенная религией, и единственное достоинство, которого недоставало великолепию прежнего храма.

Дошедшие до нас сочинения Тацита не сообщают других событий правления Веспасиана, кроме окончания войны с Цивилисом и начала войны с иудеями. Я возвращаюсь теперь к первому из этих важных событий, к тому месту, где прервал рассказ.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «История», IV, 1.

[2] В примечании к первому тому, «Август», книга первая, § I, я предположил и даже попытался доказать, что упомянутый в праве Lex Regia (Царский закон) был сенатусконсультом. Однако теперь я убеждён, что это был настоящий закон, принятый народным собранием. С тех пор я исправил свою точку зрения.

[3] Здесь Тацит упоминает только сарматов. В книге III, 46, он назвал лишь даков. Я дополняю одно место другим, и в тексте самого Тацита («История», IV, 54) эти народы соединены вместе.

[4] СВЕТОНИЙ, «Веспасиан», 8.

[5] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 5.

[6] Двенадцать книг по десять су = 17 франков 79 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[7] Три города – Эя, Лептис и Сабрата вместе с их территориями составляли небольшую область, называемую Триполи, то есть «страна трёх городов». Отсюда происходит название города Триполи.

[8] ТАЦИТ, «История», IV, 54.