Среди государей, пришедших к верховной власти силой оружия и не призванных к ней правом рождения, нет ни одного, чье восшествие было бы более счастливым и почетным во всех отношениях, чем восшествие Веспасиана. Он был возведен на трон и провозглашен императором без всяких интриг и усилий с его стороны, почти не участвуя в этом иначе, как лишь соглашаясь на горячие желания тех, кто хотел его возвышения. У него были враги, которых нужно было победить, но он победил их, не обнажая меча сам. Полководцы и армии, едва знавшие его, сражались за его дело с удивительным рвением и с блистательным успехом. Когда все препятствия были устранены, он спокойно вступил во владение Италией и Римом, где его ждали и желали все сословия государства как восстановителя и спасителя империи.

Сенат, заботясь об общем благе и зная, сколь сильно республика пострадала от частых и жестоких потрясений, вызванных чередой недавних революций, с почтением взирал на мудрого государя, который будет использовать свое высокое положение лишь на благо тех, кто должен ему повиноваться [1]. Народ, измученный бедствиями гражданских войн, ожидал от доброты Веспасиана прочного восстановления мира и изобилия. Военные лучше других знали его заслуги в ратном деле. Они сравнивали его с трусливыми и неспособными императорами, чьи приказы им приходилось исполнять, и надеялись с ним вернуть себе прежнюю славу.

Именно поэтому не лесть и даже не просто долг, а искренние чувства привлекли в Бриндизи, когда стало известно, что он скоро туда прибудет, бесчисленное множество людей всех сословий, полов и возрастов. Муциан и первые лица сената прибыли в этот город; и Веспасиан укрепил их хорошее мнение о себе легкостью в общении, мягкостью манер, не выказывая величия императора, но скорее скромность частного лица или, по крайней мере, государя, помнящего, что он не рожден для империи и что те, кто оказывает ему почтение, долгое время были его равными.

Весь путь от Бриндизи до Рима был окаймлен невероятной толпой народа, осыпавшей его самыми теплыми и славными приветствиями; а когда он приблизился к столице, она почти опустела из-за крайнего рвения всех жителей выйти навстречу тому, кого они называли благодетелем и спасителем республики, единственным императором, достойным Рима. Ему стоило огромного труда пробиться сквозь волны этого бесчисленного множества людей, чтобы добраться до своего дворца; и пока он приносил благодарственные жертвы, весь город ликовал и пировал. Каждый в соревновании примешивал к возлияниям богам молитвы о процветании государя. Они молили небо сохранить Веспасиана для общего блага как можно дольше и навеки утвердить власть за его потомками.

Домициан был единственным, кто мало участвовал в этом всеобщем ликовании, терзаемый слишком обоснованными тревогами о своем прошлом поведении и все еще вынашивая в уме планы, противные его долгу. Он покинул Галлию, чтобы встретить отца в Италии. Веспасиан увидел его в Беневенте и принял сурово, в то время как всем остальным оказывал знаки своего благоволения и дружбы.

Этот мудрый государь, взяв бразды правления, полностью оправдал возложенные на него высокие надежды. Трудолюбивый и усердный, убежденный, что жизнь императора – это жизнь труда, он полностью посвятил себя заботам о государстве, ежедневно вставая на рассвете и начиная день с нескольких часов, отданных решению текущих дел. Благодаря этому неустанному усердию он сумел восстановить все части государства, расшатанные и поврежденные потрясениями гражданских войн.

Мы видели, до каких крайностей доходила распущенность военных. Порядок не возвращается мгновенно, и мятежный дух бродит еще долго, прежде чем исчезнет. Одни гордились своей победой. Побежденные хранили горечь поражения. Веспасиан, всегда твердый в отношении солдат, не изменил себе, став императором. Среди побежденных он распустил самых непокорных, а остальных принудил к строгой дисциплине. Что касается войск, возведших его на престол, то, далекий от того, чтобы потакать им мягкостью, он даже заставил их долго ждать наград, на которые они могли справедливо рассчитывать.

Он вернул сенату и всадническому сословию их прежний блеск. Эти два сословия были и уменьшены численно жестокостью прежних государей, и опозорены недостойными людьми, которых в прежние времена по нерадению допустили в их ряды. Веспасиан, пользуясь властью цензора, провел пересмотр и составил новый список сенаторов и всадников. Он с позором изгнал тех, кто был запятнан каким-либо бесчестьем, и заменил их самыми достойными людьми Италии и провинций. Едва ли он нашел двести сенаторских семей, но увеличил их число до тысячи. Он также создал новых патрициев, среди которых четверо известных нам особо прославляют его выбор: знаменитый Агрикола, отец Траяна; Аррий Антонин, дед по матери императора Антонина; и Анний Вер, дед по отцу Марка Аврелия.

Впрочем, возвышая достоинство сенаторов, Веспасиан вовсе не стремился взращивать в них тираническую гордость, ущемляющую общую свободу. Он желал, чтобы каждый пользовался своими правами; и по поводу спора между сенатором и всадником, представшего перед ним, он вынес следующее решение: «Оскорблять сенатора бранными словами не дозволено, но естественное право и законы позволяют отвечать ему оскорблением на оскорбление».

Он устранил множество судебных тяжб, которые чрезмерно умножились во время смут. Поскольку отправление правосудия было прервано, старые процессы оставались нерешенными, а бесчисленное количество новых возникло из-за насилий, которые неизбежно влечет за собой гражданская война. Он учредил комиссию, чтобы вернуть каждому то, что было несправедливо отнято во время войны, и чтобы без промедления разбирать дела, находившиеся в ведении центумвиров [коллегия судей в Древнем Риме]. Эта палата так хорошо исполнила свой долг, что за очень короткое время была рассмотрена масса дел, которые, казалось, могли длиться дольше, чем жизнь тяжущихся, и суды пришли в порядок. В течение всего своего правления Веспасиан следил за точным отправлением правосудия и часто сам его вершил.

Роскошь за столом была застарелым злом, сильнее всех законов. Веспасиан запретил ее своим примером, и при императоре, любившем простоту, частные лица стыдились тратиться на безумные излишества. Эта реформа оказалась долговечной и сохранялась еще при Траяне, во времена, когда писал Тацит.

Что касается беспорядков, оскорбляющих нравственность, то, конечно, не стоит ожидать от языческого принца столь же очищенных представлений на этот счет, как максимы христианства. Сам Веспасиан не был целомудрен, как я уже отмечал. Тем не менее он проявил рвение в борьбе с крайними излишествами. Он возобновил сенатусконсульт [постановление сената], принятый при Клавдии, который осуждал на рабство свободных женщин, вступавших в связь с рабами. Поскольку ничто так не способствует развращению молодежи, как легкость получения денег в долг, он восстановил древние законы против ростовщиков, дававших деньги сыновьям знатных семейств, лишив их права требовать уплаты даже после того, как должник становился хозяином себя и своего имущества после смерти отца.

Все, что отдавало изнеженностью, было ему так ненавистно, что, когда к нему явился надушенный юноша, недавно назначенный на военную должность, чтобы поблагодарить его, он с негодованием отстранился и добавил суровый выговор: «Лучше бы ты пах чесноком!» – и отменил свое распоряжение о назначении.

Его мягкость, умеренность и любовь к простоте оставались неизменными от начала правления до самой смерти. Он никогда не скрывал своего скромного происхождения и даже, казалось, нарочно подчеркивал его, сохраняя, как я уже говорил, некоторые семейные вещи и загородный домик в том виде, в каком их оставила его бабка. Нашлись льстецы, которые попытались составить ему родословную, возводя его к основателям Риети, его родины, и даже к спутнику Геркулеса, памятник которому показывали на большой дороге, проходившей через земли сабинян. Веспасиан посмеялся над ними, и это было всей их наградой за лесть.

Он был так далек от поиска внешнего блеска и роскоши, что в день триумфа над иудеями, устав от долгой церемонии, не смог удержаться и с совершенно обаятельной прямотой сказал: «Я наказан по заслугам! Какой резон в мои годы украшать себя триумфом, будто эта честь принадлежала моим предкам или я мог на нее надеяться?» Некоторые, возможно, сочли, что он зашел слишком далеко в пренебрежении к внешним почестям, когда, получив письмо от Вологеза с пышной надписью: «АРСАК, ЦАРЬ ЦАРЕЙ, – ФЛАВИЮ ВЕСПАСИАНУ», он в ответе придерживался того же стиля и, не принимая никакого титула, назвал его царем царей. По нашим понятиям, Веспасиан в этом случае как будто не поддержал должным образом императорское величие перед иностранцем. Но его ум, устремленный к сути, считал мелочностью все, что касалось чистой формальности.

Он жил просто с сенаторами, приглашал их к своему столу и сам ходил к ним. Словом, он был императором только благодаря своей неустанной заботе об общественном благе. Во всем остальном он вел себя как простой гражданин.

Он выказывал сенату как собранию такое уважение и почтение, каких не видели со времен Августа. Он регулярно посещал заседания, советовался по всем делам, и если болезнь или усталость мешали ему высказаться лично, он поручал это не квестору [должностное лицо], а своим сыновьям, которые выступали его толкователями.

Ничто в правлении Веспасиана не кажется мне более достойным уважения, чем полное единодушие, царившее между ним и его сыном Титом. Однако любители раздоров пытались посеять тень разлада. Когда Тит взял Иерусалим, солдаты, вне себя от радости, провозгласили его Императором, или победоносным полководцем, а когда он собрался уезжать, умоляли и даже угрожали, чтобы он остался с ними или взял их с собой. Некоторые заподозрили тут тайный маневр Тита и план создать на Востоке независимое от отца владение. Он прибыл в Египет и во время церемонии посвящения быка Аписа надел диадему по древнему обряду. Но этот царский знак, принятый Титом, дал повод для злых толкований. Узнав об этих слухах, он решил разрушить их поспешным возвращением в Италию. Он явился к отцу нежданно и, подойдя, сказал, словно опровергая нелепые подозрения: «Вот я пришел, отец, вот я».

Сомнительно, коснулись ли эти подозрения самого Веспасиана. Достоверно то, что в его поведении это не проявилось. Он разделил с сыном честь триумфа, сделал его своим соправителем в цензуре и трибунской власти, своим коллегой в семи консульствах. Тит был его первым министром: писал письма, составлял эдикты от имени отца. Наконец, он принял должность префекта претория [командующего преторианской гвардией]. Таким образом, Веспасиан доверил сыну и преемнику заботу о своей безопасности и жизни, и трудно сказать, кому из них эта полная искренности сердечность делает больше чести.

Великодушное доверие Веспасиана распространялось, с соблюдением всех пропорций, на всех, кто ему повиновался. Полагаясь на их привязанность, потому что знал, что заслужил ее, он отменил, еще во время войны, позорный обычай обыскивать тех, кто хотел приблизиться к императору. Ворота его дворца всегда были открыты, и Дион прямо говорит, что они не охранялись; что, по крайней мере, означает, что стража получила приказ никому не отказывать во входе.

Никогда те зловещие подозрения, которые под прежними императорами стали причиной гибели стольких невинных, не овладевали умом Веспасиана. Он был настолько не склонен к ним, что, когда его друзья уговаривали его остерегаться Меттия Помпозиана, который, как они утверждали, родился под расположением звезд, сулившим ему императорскую власть, он не только не попытался устранить его, но даже возвысил, назначив консулом, сказав: «Если он станет императором, то вспомнит, что я сделал ему добро». Однако стоит отметить, что у Веспасиана уверенность в своем гороскопе и гороскопе своих детей несколько омрачала славу этого великодушного поступка. Он настолько в них верил, что осмелился заявить в сенате: «Мои дети будут моими преемниками, или у меня не будет преемников вовсе».

Тем не менее, несомненно, что он не любил кровопролития. Бесчеловечные зрелища гладиаторских боев, какими бы узаконенными обычаем они ни были, казались ему тем, чем они и являлись, и не доставляли ему удовольствия. Тем более он щадил знатную кровь; и если в его правление встречаются примеры казней безвинных, то либо вину следует возложить на Муциана, который некоторое время правил с абсолютной властью в его отсутствие, либо согласие Веспасиана было дано по оплошности. Даже самые справедливые наказания вызывали у него слезы.

Он не был мстительным, и даже память о нанесенных обидах не могла поколебать его кротость. Он с великолепием выдал замуж дочь своего врага Вителлия, снабдив ее богатым приданым. Один жалкий вольноотпущенник Нерона некогда оскорбил его в обстоятельствах, когда обида была особенно чувствительна. Нетерпение, с которым Веспасиан переносил позор, падавший на всю империю из-за того, что Нерон переодевался актером и театральным музыкантом, навлекло на него, как я уже упоминал, немилость и запрет появляться при дворе. Когда он спросил у Феба, исполнявшего обязанности придворного пристава, куда ему удалиться, куда идти, наглый вольноотпущенник ответил ему словом, равнозначным нашему «На виселицу». Когда Веспасиан стал императором, Феб пришел в ужас: он явился с униженными извинениями и просил пощады. Веспасиан ограничился тем, что повторил его же слова: «Ступай, – сказал он, – на виселицу».

Если он оставлял безнаказанной наглость раба, можно судить, с какой снисходительностью он терпел вольности друзей. Его терпение подвергалось испытанию со стороны Муциана, который, считая, что даровал ему империю, вел себя с ним почти как равный. Веспасиан сносил это и никогда не делал ему выговоров иначе как в кругу общих друзей. На людях же он продолжал оказывать ему все возможные знаки уважения и признательности: возвышал его и дважды, и трижды назначал консулом.

Он не обижался на шутки и отвечал тем же. Если против него вывешивали пасквили, как то уже вошло в обычай в Риме, он приказывал вывешивать ответные, защищаясь так же, как нападали, и менее заботясь о сохранении своего достоинства, чем о том, чтобы даже не заподозрили его в высокомерии.

Лишь философы вынудили его проявить к ним строгость, противную его натуре. Стоицизм к тому времени сильно распространился в Риме, и его гордые максимы, воспринятые узкими и горячими умами [1], внушали многим любовь к свободе, граничащую с мятежом, и решительное отвращение к монархии. Тиранния последних Цезарей дала им прекрасный материал для их рвения, и, не учитывая, что обстоятельства сильно изменились, они злоупотребляли мягкостью правления Веспасиана, подрывая своими речами основы власти, которую должны были бы учить народ уважать и ценить. Некоторые высказывались открыто и публично проповедовали независимость. Эта вольность могла иметь пагубные последствия, и тем не менее Веспасиану понадобилось давление со стороны Муциана, чтобы принять суровые меры против этих учителей мятежа. Он изгнал их из Рима указом, сделав исключение лишь для Музония, чье звание римского всадника и, по-видимому, большая сдержанность заслужили ему эту привилегию.

Двое из них, самые неистовые, были приговорены к заточению на островах, и своим поведением они доказали справедливость вынесенного им приговора. Гостилий, узнав о своем осуждении, тут же начал обличать монархию, и это стало для него поводом продолжить свои нападки с еще большей яростью. Деметрий-киник не подчинился и даже нарочно выказал Веспасиану свою наглость: не встал при его появлении и не оказал ему никаких знаков уважения. Веспасиан ограничился тем, что велел передать ему: «Ты делаешь все, чтобы я лишил тебя жизни, но я не убиваю собаку, которая лает».

Однако некоторое время спустя он был вынужден казнить одного из этих киников, чья дерзость не могла быть укрощена меньшей строгостью. Двое этих мнимых философов, позоривших своим безумием столь прекрасное имя, тайно вернулись в Рим вопреки запрету, и один из них, по имени Диоген, явился в театр и начал бесстыдно поносить Тита за его связь с Береникой. Дерзкого схватили и высекли розгами. Его товарищ, Эрас, полагал, что отделается той же карой, и подражал наглости Диогена, даже превзойдя ее. Но он ошибся в своих ожиданиях. Его сочли более виновным, чем его товарищ, поскольку он не внял его примеру, и ему отрубили голову.

Нельзя не сожалеть о том, что человек, во многих отношениях столь достойный, как Гельвидий Приск, своими дикими поступками раздражал власти, которые вовсе не заслуживали быть для него примером. Ему следовало бы скорее брать пример со своего тестя Тразеи, который, избегая участия в преступлениях Нерона, никогда не забывал оказывать ему уважение. Гельвидий, о чьих неосторожных выходках по отношению к Веспасиану я уже упоминал, казалось, упорной дерзостью намеренно стремился его разозлить. Когда все сословия вышли встречать этого принца, только что прибывшего в Италию, он один не назвал его Цезарем, а обращался с ним как с частным лицом. Во всех эдиктах, изданных им во время его претуры, он не упоминал императора. Наконец, он часто открыто противоречил ему в сенате с дерзостью, выходившей за все границы, так что Веспасиан не только был измучен, но и заподозрил, что за этими вспышками Гельвидия стоит расчет и что он пытается создать себе партию. Можно предположить, что Муциан еще более разжигал эти подозрения и именно он склонил Веспасиана предать Гельвидия суду сената.

Так, при первой же новой выходке этого дерзкого сенатора народные трибуны схватили его и передали в руки своих служителей. Мы мало осведомлены о последовавшем процессе; известно лишь, что Веспасиан сослал его, а затем послал приказ казнить.

Он поступил так против своей воли и вскоре раскаялся. Он хотел отменить приказ и послать вдогонку за теми, кто его вез, но его обманули: убедили, что уже слишком поздно и Гельвидий мертв.

Смерть Гельвидия – пятно на правлении Веспасиана. Достаточно было удалить от дел и из города человека с чрезмерно республиканским духом, хотя в остальном он украшал свой век возвышенностью добродетели. Впрочем, я не намерен оправдывать его безрассудную дерзость и несгибаемую свободу. Мне даже кажется, что Тацит его не одобрял и осудил поведение Гельвидия, не называя его по имени, когда после похвалы кротости и мудрости Агриколы, смягчавшего свирепый нрав Домициана, добавил прекрасное и мудрое замечание: пусть те, кто умеет восхищаться лишь крайностями, узнают, что даже при дурных правителях могут существовать великие люди [2], а скромность и почтительность к власть имущим, если они сочетаются с деятельностью и твердостью, заслуживают большего уважения, чем буйные выходки тех честолюбцев, которые, не принеся пользы государству, стремились лишь нашуметь своей смертью.

Точная дата изгнания и смерти Гельвидия неизвестна. Тиллемон относит эти события, как и изгнание философов, примерно к 826 и 827 годам от основания Рима.

Одной из главных забот Веспасиана было восстановление города в его прежнем великолепии. Когда он пришел к власти, Рим еще не оправился после пожара при Нероне. Его облик был обезображен развалинами и пустырями. Чтобы ускорить восстановление, Веспасиан разрешил занимать пустующие участки, если их владельцы не отстроят их в установленный срок. Он сам восстановил многие общественные здания, но, всегда избегая тщеславия, приказал высекать на них не свое имя, а имена первостроителей. Особенно он заботился о восстановлении Капитолия, начатом еще до его возвращения, как я уже говорил вслед за Тацитом. Гельвидий Приск, тогда претор, заложил первый камень. Но, вероятно, часть работ оставили для Веспасиана, чтобы и он мог приложить руку. Он лично носил на спине обломки, подавая пример сенаторам, дабы ни один гражданин не уклонялся от участия в деле, посвященном религии и почитанию величайшего из богов.

Не довольствуясь восстановлением Рима, он украсил его новыми постройками: храмом Мира, о котором я уже упоминал; храмом в честь Клавдия, которому был обязан своим возвышением; и огромным амфитеатром, частично сохранившимся до наших дней под именем Колизея. Последний он не успел завершить, и его освятил уже его сын Тит.

Такой мудрый правитель не мог не покровительствовать наукам и искусствам. Он первым назначил жалование преподавателям греческого и латинского красноречия – по 100 тысяч сестерциев в год из казны [3]. Он также щедро награждал лучших поэтов своего времени, хотя те и уступали поэтам эпохи Августа. Сальций Басc, чей талант высоко ценился при Веспасиане, получил от него единовременно 500 тысяч сестерциев [4]. От его стихов ничего не сохранилось, но Валерий Флакк, Марциал и Стаций (хотя последние двое прославились уже при Домициане) подтверждают мое суждение об их достоинствах, основанное на мнении знатоков.

Светоний также хвалит Веспасиана за награды архитекторам, механикам и музыкантам. Эта щедрость заслуживает похвалы, но еще больше – его забота о простых работниках. Один инженер предложил дешевый способ доставки огромных колонн на Капитолий. Веспасиан похвалил изобретение и наградил автора, но отказался от его реализации, сказав: Нужно, чтобы простой народ мог зарабатывать на жизнь.

Но среди добродетелей этого принца был и недостаток – любовь к деньгам. Его упрекали за восстановление отмененных при Гальбе налогов, введение новых обременительных сборов и удвоение податей в некоторых провинциях. Нельзя оправдать и его открытые спекуляции, позорные даже для частного лица: он скупал товары лишь для перепродажи. Более того, он продавал должности соискателям, а оправдания – обвиняемым, виновным или нет. Его любовница Ценис вела эти дела, и доходы были так велики, что все считали: она делится с императором. Веспасиана также обвиняли в том, что он намеренно ставил на финансовые должности самых жадных людей, чтобы затем конфисковать их богатства, – как губки, которые сжимают, дав им пропитаться.

У этой скупости могли быть причины, но несомненно, что она была в его натуре. Прожив долго в стесненных обстоятельствах, он научился ценить деньги. Это ему высказал старый раб, который, видя его императором, умолял даровать ему свободу без выкупа. Когда Веспасиан отказал, раб сказал: Вижу, лиса меняет шкуру, но не нрав. Оспорить его любовь к деньгам невозможно.

Веспасиан нисколько не скрывал своей жадности к деньгам. Можно даже сказать, что он этим хвастался, совершенно не заботясь о достоинстве своего положения. Когда депутаты одного города или народа пришли сообщить ему, что по общественному решению было выделено миллион сестерциев [5] на возведение ему колоссальной статуи, он сказал им, протягивая руку, сложенную ковшом: «Поставьте ее здесь без промедления – вот вам и готовый постамент». Подобные черты характера часто встречаются в его жизни. Один из его офицеров, которого он ценил и любил, просил дать какому-то человеку, которого он называл своим братом, должность интенданта. Принц заподозрил, что здесь есть сделка: он тайно вызвал самого кандидата и, получив от него сумму, обещанную тому, кто его поддерживал, немедленно дал ему желаемую должность. Тем временем проситель, ничего не зная о случившемся, снова пришел к Веспасиану с той же просьбой. «Советую тебе, – сказал ему Веспасиан, – поискать другого брата, потому что тот, кого ты считал своим братом, теперь мой».

Во время поездки в носилках он заметил, что его погонщик мулов остановился, как бы чтобы подковать животных, и один проситель воспользовался случаем подать ему прошение. «Сколько ты заработал на подковке мула?» – спросил Веспасиан у погонщика и заставил его отдать половину суммы.

Выражение Веспасиана, как всем известно, стало у нас поговоркой. Он ввел налог – который наши авторы сочли неуместным объяснять – на мочу; и Тит, его сын, обладавший благородной душой, выразил ему свое неодобрение столь грязным побором. Когда Веспасиан получил первые деньги от этого налога, он поднес их к носу сына и спросил, воняют ли они. «А между тем, – добавил он, – вы знаете, откуда эти деньги».

Видно, что он старался прикрыть насмешками, часто довольно удачными, стыд и низость своей склонности. Но от этого он не становится менее виновным в неприличной жадности; и вполне заслуженно александрийцы дали ему прозвище Кибиосакт, которым они когда-то клеймили низкую алчность одного из своих царей. Римляне также высмеивали его на его же похоронах. У них был комический обычай изображать умершего шутом, который воспроизводил его характер жестами и речами. Тот, кто играл эту смешную роль на похоронах Веспасиана, спросил, во сколько обошлась церемония. Когда ему ответили, что она стоила десять миллионов сестерциев [6], он воскликнул: «Дайте мне эти деньги, а мое тело, если хотите, выбросьте в Тибр!»

Однако несколько весьма важных соображений должны, если не оправдать Веспасиана – ибо среди приведенных мною фактов есть совершенно непростительные, – то по крайней мере помешать тому, чтобы о нем сложилось презрительное мнение, и в значительной степени восстановить его репутацию.

Во-первых, если он и продавал помилование, то никогда не осуждал невинного, чтобы завладеть его имуществом; и после Калигулы и Нерона это уже заслуга. Он даже не конфисковал имущество тех, кто погиб, сражаясь против него, и позволил их наследство перейти к детям или другим наследникам.

Во-вторых, он застал финансы в таком истощении из-за расточительности своих предшественников, грабежей их министров и неизбежных трат гражданских войн, что, придя к власти, объявил: государству требуется сорок миллиардов сестерциев [7] (что составляет пять миллиардов наших турских ливров), чтобы выжить. При такой ужасающей нужде он не мог облегчить участь народа и даже был вынужден увеличить налоги.

Наконец, очень сильный аргумент в его защиту – то, что он отлично использовал деньги, добытые зачастую отвратительными способами. Простой и бережливый в личных расходах, он был щедр в тратах на общественные нужды. Я не говорю здесь о зданиях, которыми он украсил столицу; но он проявлял великую щедрость ко всем, кто ее заслуживал. Он помог многим войти в сенат, восполнив недостаток их состояния. Он поддерживал бедных консуляров ежегодной пенсией в пятьсот тысяч сестерциев [8]. Он возместил ущерб, понесенный многими городами от землетрясений (как Саламин и Пафос на Кипре) или пожаров, и даже добавил к этому новые украшения. Он провел значительные работы и расходы на большие дороги, не притесняя жителей тех мест, через которые они проходили. Я уже упоминал о его щедрости к тем, кто успешно занимался науками и искусствами. Такое достойное использование общественных богатств, несомненно, показывает великого правителя. Если бы Веспасиан удовлетворял алчность придворных безрассудными подачками, они сочли бы его щедрым и легко простили бы ему те предосудительные способы, какими он наполнял свою казну.

Чтобы завершить портрет Веспасиана, я должен сказать несколько слов о его частной жизни, где царили простота и приятная непринужденность. Как я уже говорил, он рано утром принимался за работу и только после прочтения писем и ежедневного отчета о состоянии своего дома допускал друзей к своему пробуждению. Пока они оказывали ему знаки внимания, он сам грелся и одевался. Затем шли государственные дела, где нужно было держаться с достоинством. Когда они заканчивались, остаток дня посвящался отдыху: прогулкам, краткому сну, бане и наконец скромному, но достойному ужину, на который он всегда приглашал нескольких знатных гостей. Тогда он предавался своей природной веселости, и это были те самые моменты, которые его чиновники тщательно выжидали, чтобы просить у него милостей. Он очень любил шутить, как видно из нескольких его острот, приведенных выше, и в этом жанре позволял себе не только учтивость и игривость, но и вольность.

После этого изложения характера и правления Веспасиана, а также составленных мною хроник его царствования, мне осталось рассказать лишь о немногих событиях.

Муциан умер раньше него, трижды побывав консулом. Мы не знаем подробностей о том, чем занимался при Веспасиане этот человек, более знаменитый, чем достойный уважения; замечу лишь, что он был писателем. Плиний часто цитирует его, особенно в вопросах восточной истории и географии; а из другого источника мы узнаем, что он собрал и опубликовал все, что смог найти в древних библиотеках, о памятниках ума и красноречия знаменитых римлян, процветавших в последние годы республики. Плиний также не обошел вниманием суеверную привычку Муциана: чтобы уберечься от глазной болезни, он носил на себе живую муху, завернутую в белый лоскут.

Смерть галла Сабина и его жены Эппонины была предварена и сопровождалась крайне трогательными обстоятельствами. Я уже говорил, как Сабин, приняв участие в восстании Цивилиса, был побежден секванами. Он мог легко бежать в Германию, но его удерживала любовь к молодой жене, самой добродетельной и совершенной из женщин, которую он не мог ни оставить, ни взять с собой. У него были глубокие и обширные подземные пещеры, служившие тайником для его сокровищ, о которых никто не знал, кроме двух его вольноотпущенников. Решив спрятаться там самому, он отпустил всех слуг, делая вид, что собирается отравиться, и оставил при себе только двух вольноотпущенников, в чьей непоколебимой верности был уверен. С их помощью он поджег свою загородную виллу, чтобы все поверили, будто его тело сгорело в пламени, а сам удалился в пещеру и послал одного из них к жене сообщить, что его больше нет. Он знал, каким жестоким ударом это для нее станет, и хотел, чтобы искренность горя Эппонины убедила всех в правдивости слухов о его смерти. Так и вышло. Эппонина, в отчаянии, бросилась на землю, предалась рыданиям, слезам и стонам и провела в таком состоянии три дня и три ночи без еды. Сабин, узнав о ее состоянии, испугался последствий и тайно дал ей знать, что не умер, а скрывается в надежном убежище, но просит ее продолжать демонстрировать горе, чтобы поддержать заблуждение, спасительное для него.

Эппонина прекрасно разыграла комедию: она навещала мужа по ночам, а затем возвращалась, не вызывая ни малейших подозрений в столь странной тайне. Постепенно она осмелела, её отсутствия становились всё дольше, и она почти совсем заживо погребла себя вместе с Сабином, лишь изредка наведываясь в город. Более того, забеременев, она сама приняла роды, подобно львице в своём логове, и вскормила своим молоком двух сыновей, появившихся на свет в этом печальном убежище. Один из них впоследствии умер в Египте; другой путешествовал по Греции и, возможно, был ещё жив, когда Плутарх писал об этом. Эппонина провела в этом мрачном уединении девять лет подряд, если не считать промежутка в семь месяцев, когда, обнадёженная данными ей обещаниями, она привела мужа в Рим, так искусно его замаскировав, что его невозможно было узнать. Не найдя ничего прочного в том, на что ей дали надежду, она вернулась с ним в пещеру.

Наконец, Сабин был обнаружен. Его схватили вместе с женой и детьми и отправили всех в Рим как пленников. Они предстали перед императором, и Эппонина в этом крайнем положении вновь подтвердила своё имя, которое на кельтском языке означало «Героиня». Она смело говорила с Веспасианом, пытаясь растрогать его, и, подводя к нему детей, сказала: «Цезарь, я родила этих печальных плодов нашего несчастья и вскормила их во мраке, чтобы умножить число просителей перед тобой». Веспасиан прослезился, но всё же отправил Сабина и Эппонину на казнь, пощадив лишь их детей. Неверно понятая государственная необходимость и римские принципы, всегда жестокие к чужеземцам, ожесточили его против таких трогательных мольб и против собственного милосердия.

Эппонина, вне себя, перестала сдерживаться и, дерзко оскорбляя князя, которого не могла смягчить, упрекала себя за униженные мольбы, на которые опустилась, заявив ему, что она жила во мраке гробницы с большим удовлетворением, чем он на троне. Казнь этой благородной галки потрясла весь Рим, и Плутарх приписывает мести богов падение дома Веспасиана, пресекшегося в его двух сыновьях.

Заговор Цецины и Эприя Марцелла – последнее событие, о котором Дион рассказывает перед смертью Веспасиана; и мне нечего добавить к тому, что я уже сказал в «Фастах», разве что Тит имел все основания спешить, чтобы предотвратить очень серьёзную опасность, и что, когда он приказал заколоть Цецину, у него было явное доказательство его вины – мятежная речь, написанная его рукой и предназначенная для подстрекательства солдат к бунту. Поэтому некоторые напрасно обвиняли Тита в том, что он хотел отомстить Цецине из-за ревности к Беренике и устранил любимого соперника.

Веспасиан достиг почти семидесяти лет, не страдая ни от каких недугов, кроме приступов подагры, и не нуждаясь ни в каком режиме, кроме воздержания, которое он регулярно соблюдал один день в месяц. Его весёлый нрав, несомненно, сильно способствовал его хорошему здоровью. Он не тревожился по пустякам; даже мнимые предзнаменования, пугавшие других, были для него поводом для шуток. Распространился слух, что мавзолей Цезарей внезапно раскрылся. «Это чудо меня не касается, – сказал Веспасиан, – я не из рода Августа». Когда на небе появилась комета с хвостом, он сказал тем, кто обсуждал это: «Если этот знак угрожает кому-то, то это царю парфян, у которого длинные волосы, а не мне, лысому».

Его болезнь началась с лёгкой лихорадки, которую он почувствовал, находясь в Кампании. Он сразу вернулся в Рим, откуда отправился, как обычно, в своё загородное поместье близ Риети, где обычно проводил летнюю жару. Там он обильно пользовался минеральными водами Кутилий [9], которые были чрезвычайно холодны. Эти воды не подходили для его состояния; и когда болезнь значительно усилилась, он сам осознал опасность и сказал: «Мне кажется, я становлюсь богом». Этими словами он намекал на предстоящее обожествление после смерти. Он слабел с каждым днём, но не прерывал своих обычных занятий; занимался делами, принимал посетителей, лёжа в постели. Наконец, почувствовав приближение конца, он сделал усилие, чтобы подняться, сказав: «Император должен умереть стоя», – и скончался на руках поддерживавших его 24 июня 830 года от основания Рима, прожив 69 лет, 7 месяцев и 7 дней и процарствовав 10 лет без 6 дней: ибо мы отметили, следуя Тациту, что он отсчитывал начало своего правления с 1 июля, дня, когда был провозглашён императором в Александрии.

Веспасиан стал первым после Августа императором, сумевшим примирить римский народ с монархией. После 56 лет тирании он дал Риму и миру вкусить сладость мудрого и доброго правления. Его смело можно сравнить с Августом, превосходя его законностью путей, приведших его к власти, и равняясь с ним в том, как он ею пользовался.

Прежде чем перейти к правлению Тита, старшего сына и преемника Веспасиана, я должен наконец рассказать читателю о войне с иудеями и взятии Иерусалима.

Примечания:

[1] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», VII, 22.

[2] ТАЦИТ, «Агрикола», 44.

[3] Двенадцать тысяч пятьсот ливр = 17 693 франка 97 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[4] Шестьдесят две тысячи пятьсот ливр = 88 466 франков по расчёту г-на Летронна.

[5] Сто двадцать пять тысяч ливр = 176 932 франка 26 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[6] Один миллион двести пятьдесят тысяч ливр = 1 769 322 франка 60 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[7] Эта сумма показалась Бюде чрезмерной, и он сокращает её вдесятеро, заменя quadringenties на quadragies.

[8] Шестьдесят две тысячи пятьсот ливр = 88 466 франков по расчёту г-на Летронна.

[9] Котильяно, в герцогстве Сполето.

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОГО ТОМА