Даки, народ всегда беспокойный, задумали подняться, как только освободились от страха с уходом мезийской армии, отправившейся на борьбу с Вителлием. Однако они еще некоторое время оставались в покое, выжидая развития событий. Когда же они узнали, что в Италии разгорелась гражданская война и армии обеих сторон начали сталкиваться, они перешли к действиям: захватили зимние стоянки вспомогательных кавалерийских и пехотных отрядов, оставленных римлянами в стране, и, овладев обоими берегами Дуная, уже готовились атаковать лагерь легионов, который не смог бы им противостоять. К счастью, в этих краях находился Муциан. Узнав о победе Антонина Прима при Кремоне и не имея более срочной причины спешить в Италию, он занялся подавлением набегов даков и двинул против них шестой легион, который вскоре отбросил их за реку. Чтобы обеспечить спокойствие в провинции, он назначил туда командующим Фонтея Агриппу, только что вернувшегося с проконсульства в Азии, и дал ему часть войск, сражавшихся за Вителлия в Италии и только что отправленных в Иллирию. Было разумно разделить их на отдельные отряды и занять войной с внешним врагом.

В Понте война вспыхнула из-за честолюбия низкого раба. Его звали Аникет, и он был вольноотпущенником Полемона, последнего царя этой области, который при Нероне согласился на превращение своего царства в римскую провинцию. Аникет, всесильный при Полемоне, обнаружил, что его положение сильно изменилось с тех пор, как страна подчинилась римлянам. Воспользовавшись междоусобицами, он притворился, будто ревностно служит интересам Вителлия, и привлек на свою сторону народы, жившие на берегах Понта Эвксинского. Обещаниями добычи он привлек тех, у кого бедственное положение не оставляло иного выхода, и вскоре оказался во главе небольшого, но отнюдь не ничтожного войска. Он напал на Трапезунд, древнюю греческую колонию, и захватил его, перебив гарнизон, состоявший из одной когорты – прежде иноземного войска, но солдаты которого, получив звание римских граждан, по словам Тацита, приняли римское вооружение и знамена, сохранив при этом всю греческую распущенность и беспечность.

Римский флот на Понте Эвксинском был ослаблен Муцианом, отправившим в Византию лучшие корабли и всех солдат. Аникет предал огню и мечу остатки этого флота вдоль понтийских берегов, и варвары, став хозяевами моря, безнаказанно бороздили его на особого рода судах. В их постройке не использовалось ни железа, ни меди. Они были узкими в ширину, но с широким дном, а когда море волновалось и поднимались высокие волны, борта этих небольших судов наращивали досками, которые, смыкаясь сверху, образовывали крышу. На этих легких лодках, вмещавших не более двадцати пяти или, самое большее, тридцати человек, они смело носились по волнам, причаливая любым бортом, поскольку оба конца судна были одинаково заострены.

Веспасиан узнал об этих событиях, еще находясь в Иудее, и немедленно отправил сильный отряд хороших войск под командованием храброго офицера Вирдия Гемина. Тот без труда разбил врага, не знавшего дисциплины и жадно рассыпавшегося по стране в беспорядке в поисках добычи. Варвары укрылись на своих кораблях, но Вирдий построил свои суда и настиг Аникета в устье реки, которую Тацит называет Когиб, где мятежник считал себя в безопасности под защитой царя седохезинов, подкупленного щедрыми дарами. Сначала этот царь был готов защищать своего протеже оружием, но когда ему ясно дали понять, что, с одной стороны, он получит вознаграждение за выдачу Аникета, а с другой – войну, если будет упорствовать в его защите, его верность (всегда шаткая у варваров) поколебалась, и он без особых угрызений согласился продать за условленную сумму и самого предводителя, и его сторонников. Так была подавлена война в Понте, едва успев начаться.

Не то произошло с войной батавов, о которой мне теперь предстоит рассказать. Этот народ, некогда часть племени хаттов в Германии и изгнанный из своей страны внутренними распрями, сохранил всю гордость своего происхождения на новом месте поселения – острове, образованном правым рукавом Рейна, Вагалом и морем. С тех древних времен облик этих мест изменился, но, как я отмечал в другом месте, Батавия [или Бетуве] до сих пор сохраняет их имя. Союзники, а не подданные римлян, они не позволили подавить себя столь неравной дружбой. Свободные от всякой дани, они поставляли империи только солдат, чья доблесть не раз проявлялась в войнах с германцами. Они также стяжали славу в Британии, и мне уже не раз приходилось упоминать о восьми батавских когортах, которые, будучи приданы в качестве вспомогательных войск к четырнадцатому легиону, стали его соперниками и врагами. В их стране процветала конница, привыкшая благодаря постоянным упражнениям переплывать Рейн, не бросая ни коней, ни оружия и не нарушая строя.

Среди этого народа в то время особенно выделялся Клавдий Цивилис, превосходивший всех знатностью происхождения (он был царского рода), личной храбростью, хитроумием, изобретательностью и богатством выдумки. Его имя мало известно у нас, но он заслуживает такой же славы, как и многие знаменитые воины истории.

У него не было причин любить римлян. Его брат Юлий Павел был ложно обвинен в измене и казнен по приказу Фонтея Капитона, командовавшего Нижней Германией до Вителлия. Я уже говорил, что сам Цивилис едва не разделил его участь, и обида за смерть брата, а также за собственную опасность побудили его воспользоваться гражданской войной для мести. Но он был слишком умен, чтобы действовать открыто и предупредить римлян явным мятежом, заставив их считать и обращаться с ним как с врагом. Он избрал себе образцами Сертория и Ганнибала и, стремясь подражать им в хитрости, как и во внешности (как и они, он был одноглазым), решил действовать скрытно и не раскрывать своих карт. Поэтому он притворился, будто поддерживает дело Веспасиана, и имел для этого весьма правдоподобный предлог, вполне способный придать его действиям видимость искренности. Антоний Прим писал ему, чтобы он задержал отправку подкреплений, затребованных Вителлием, и отвлек легионы, охранявшие Рейн, видимостью волнений в Германии. Гордеоний Флакк, командовавший там, давал ему такие же советы – как из симпатии к партии Веспасиана, так и из любви к республике, которая могла погибнуть, если бы новые толпы войск хлынули в Италию и возобновили там войну.

Цивилис, видя, что может прикрыть свой замысел восстания видимой покорностью тайным приказам римских военачальников, немедленно приступил к делу. Он нашел батавов уже готовыми к мятежу из-за особых обстоятельств. Вителлий приказал провести среди них набор в армию, и эта повинность, сама по себе тяжкая, стала совершенно невыносимой из-за тиранических методов вербовщиков. Жадные и корыстные, они забирали стариков и немощных, чтобы вымогать у них деньги за освобождение от службы. Еще более гнусной была их практика уводить малолетних детей, не достигших призывного возраста.

Весь народ возмутился, и эмиссары Цивилиса, подстрекавшие к мятежу, без труда убедили батавов записаться в его войско. Сам Цивилис, под предлогом большого пира, собрал в священной роще знатнейших представителей знати и самых отважных и пылких из простонародья. Когда он увидел, что те разгорячены вином и угощением, то открыл им свои замыслы.

Он начал с напоминания о былой славе их народа, а затем указал, как эта слава была унижена и опозорена теми оскорблениями, которые они терпят, будучи обращены не в союзников, а в рабов. Он добавил, что никогда еще не представлялось такого удобного случая вернуть свободу.

«Римляне ослаблены междоусобицами, – сказал он. – В их лагерях на Рейне остались лишь старики, а добыча столь же богата, сколь и легкодоступна. Осмельтесь лишь поднять глаза и не бойтесь пустых теней легионов, лишенных силы. У нас мощная конница и пехота, мы можем рассчитывать на поддержку германцев – наших соседей и братьев. Даже сами римляне не слишком разгневаются на войну, которую мы начнем. Если успех окажется сомнительным, мы оправдаемся перед Веспасианом – победа сама служит себе оправданием».

Эта речь была встречена громкими одобрениями, и Цивилис заставил их принести клятву по самому торжественному и страшному обряду у этих варварских народов. Он также склонил к восстанию канинефатов, которые, будучи одного происхождения с батавами и живя на том же острове, не уступали им в доблести, а превосходили лишь числом. Точно так же он действовал среди восьми батавских когорт, о которых я уже не раз упоминал и которые, как я говорил, были отправлены Вителлием в Германию и теперь находились в Могонциаке [Майнце].

Канинефаты первыми перешли к действиям. Пока Цивилис и батавы еще скрывали свои намерения, они выбрали себе вождя, знатного происхождения, пользовавшегося у варваров уважением за свою грубую отвагу. Его звали Бринно, и он был сыном человека, который не раз нападал на римлян и безнаказанно насмехался над призраком войны, которым Калигула пытался устрашить Германию. Имя семьи, враждебной Риму, пришлось по душе канинефатам. Бринно был возведен на щит, поднят на плечах воинов и торжественно провозглашен вождем войны.

Немедленно, поддержанный фризами, перешедшими к нему с другого берега Рейна, он начал с нападения на лагерь, расположенный на острове батавов и занятый двумя когортами, которые вовсе не ожидали столь внезапного нападения. Они были изрублены или обращены в бегство, а множество римских маркитантов и торговцев, беззаботно бродивших по стране, которую считали дружественной, оказались захвачены врасплох внезапной войной и попали в руки победителей.

Несколько крепостей и фортов постигла бы та же участь, если бы префекты когорт не предпочли сжечь их, поскольку не могли удержать. Они сосредоточили все свои войска в верхней части острова, образовав небольшую армию, но слишком слабую, чтобы внушить страх мятежникам, ибо это были новобранцы, скорее обремененные своим оружием, чем умевшие с ним обращаться, и плохая замена старым солдатам, которых Вителлий увел в Италию.

Кроме сухопутных войск, у римлян был еще флот из двадцати четырех кораблей, который они постарались собрать и который встал на якорь неподалеку.

Цивилис сначала попытался действовать хитростью. Притворяясь по-прежнему другом римлян, он осудил префектов за оставление крепостей, убеждая их вернуться на зимние квартиры и положиться на него в деле подавления горстки мятежников силами его когорты. Его замысел состоял в том, чтобы разгромить разрозненные отряды поодиночке. Но римские офицеры раскусили обман, тем более что со всех сторон поступали сведения, не оставлявшие сомнений в том, что истинный вождь восстания – Цивилис, а Бринно лишь прикрывает его своим именем. Германцы, увлеченные войной, не смогли хранить тайну, которая доставляла им слишком большую радость.

Цивилис, видя, что хитрость не удалась, перешел к открытой силе. Он возглавил мятежников и атаковал римские позиции во главе канинефатов, фризов и батавов, построенных по племенам. Римляне приготовились к обороне, выстроив свои сухопутные и морские силы. Но едва началось сражение, как одна из когорт тунгров перешла на сторону Цивилиса. Это предательство внесло смятение в ряды тех, кто увидел себя покинутым и даже атакованным одновременно врагами и союзниками.

Флот также предался вероломству. Часть гребцов были батавами, и поначалу они мешали маневрам верных моряков и солдат, будто по неопытности. Но вскоре, осмелев, они стали оказывать сопротивление, разворачивая корабли кормой к врагу вместо носа. Наконец, они напали на центурионов и трибунов, убивая тех, кто отказывался присоединиться к ним. В итоге все двадцать четыре корабля либо перешли к мятежникам, либо были захвачены.

Сухопутные войска так и не смогли оправиться от внезапного хаоса, и победа Цивилиса стала полной.

Этот первый успех был весьма выгоден для мятежников, так как обеспечил их оружием и кораблями, в которых они испытывали недостаток, и произвел большой шум в Галлии и Германии, где Цивилис и его соратники прославлялись как мстители за общую свободу. Германцы, будучи ближе и более воинственными, наперебой предлагали ему свою помощь. Галлия была менее склонна к восстанию, и Цивилис приложил все усилия, чтобы заручиться ее поддержкой. Разгромленные им когорты состояли из галлов, как и их командиры. Он отпустил без выкупа взятых в плен офицеров, а солдатам предоставил выбор – остаться с ним или уйти, обещая тем, кто присоединится к его делу, всевозможные блага и почести на службе, а уходящих не отпускал без доли из добычи, отнятой у римлян.

Эти щедрости были приманкой, чтобы сделать более убедительными его речи, в которых он призывал их к восстанию. Он напоминал им о крайних бедствиях, которые они терпели столько лет, называя жалким рабством то, что римляне именовали миром. «Батавы, – говорил он, – хотя и освобождены от податей, взялись за оружие против тиранов вселенной, и при первой же стычке разбили и обратили в бегство римлян. Что же будет, если Галлия сбросит ярмо? Какие силы остались у Италии? Кровью провинций порабощены провинции». Он приводил в пример Германию, которая после поражения и гибели Вара вернула себе свободу, и это в то время, когда речь шла о борьбе с Августом, а не с Вителлием. Он отмечал, что природная храбрость галлов усиливалась еще и воинской выучкой, приобретенной в римских армиях. И, наполнив их сердца надеждой на успех, он подстегивал их любовью к свободе. «Пусть Сирия, – говорил он, – пусть Азия, пусть Восток, привыкшие повиноваться царям, терпят рабство. В Галлии еще много граждан, родившихся до введения податей [1]. Даже животные ревниво оберегают свободу, данную им природой. Неужели люди, полные доблести, откажутся от такого драгоценного блага? Воспользуйтесь благоприятным случаем, который вам даруют боги. Ваши тираны запутались в междоусобицах: у вас одно дело. Они изнурены потерями, а ваши силы целы. Пока они делятся между Вителлием и Веспасианом, вы можете освободиться от обоих».

Так Цивилис, обращаясь одновременно к Галлии и Германии, льстил народам этих обширных и могущественных стран идеей свободы, чтобы проложить себе путь к господству над ними.

Гордеоний Флакк, главнокомандующий римскими войсками в обеих Германиях, по причинам, которые я уже изложил, потворствовал первым выступлениям Цивилиса. Но когда он увидел, что лагерь взят, когорты уничтожены, а римляне изгнаны с Батавского острова, то понял, что дело принимает серьезный оборот, и приказал Муммию Луперку, командовавшему лагерем Ветера, где зимовали два легиона, выступить в поход и двинуться навстречу врагу. Муммий повиновался. К двум легионам, которые были у него под рукой и насчитывали не более пяти тысяч человек, он присоединил вспомогательные отряды, предоставленные убиями и треверами, а также батавский кавалерийский полк, который, хотя и был давно подкуплен мятежниками, все еще сохранял видимость верности, чтобы своей изменой нанести римлянам тем больший вред в самый разгар битвы. С этими войсками он двинулся против Цивилиса, который не заставил себя долго ждать.

Гордый батав явился, ведя перед собой знамена побежденных им когорт, как трофей, способный воодушевить своих воспоминанием о недавней славе и внушить ужас врагам. По германскому обычаю, он поместил за боевыми рядами свою мать, сестер, жен и детей офицеров и солдат, чтобы эти дорогие сердцу образы побуждали воинов к победе или удерживали их от бегства стыдом.

По данному сигналу все – и мужчины, и женщины – огласили воздух: одни боевыми песнями, другие дикими воплями. Римляне ответили лишь слабым криком, выдававшим их страх. Действительно, они увидели, что их левый фланг обнажен из-за измены батавской кавалерии, которая перешла на сторону врага и внезапно обрушилась на тех, кого еще мгновение назад считала союзниками.

Тем не менее легионы держались стойко и сохраняли строй. Но вспомогательные отряды – и убии, и треверы – позорно бежали, рассыпавшись по полю. Германцы бросились преследовать их, что дало легионам возможность отступить в свой лагерь.

Клавдий Лабеон, командир батавской кавалерии, доставлял Цивилису немало хлопот. Между ними существовала давняя вражда: каждый из них возглавлял в своей стране противоборствующие группировки. Цивилис опасался, что, если он казнит Лабеона, то навлечет на себя ненависть соплеменников, а если оставит его в живых, то получит вечного зачинщика смут и раздоров. Он избрал средний путь и отправил его во Фризию, за Рейн.

Вскоре к нему присоединилось мощное подкрепление – восемь батавских когорт, которые он, как я уже говорил, призывал на свою сторону. Они двигались в Италию по приказу Вителлия, когда их нагнал гонец от Цивилиса. Они тут же решили поддержать общее дело своего народа. Однако, поскольку их окружали римские войска, они не спешили открыто заявлять о своем мятеже и, чтобы найти предлог для разрыва с союзниками, стали нарочно провоцировать ссору, высокомерно требуя всеобщей награды, двойного жалованья и других льгот, обещанных им Вителлием. Флакк удовлетворил часть их требований, надеясь их успокоить, но добился лишь того, что они стали еще более неуступчивыми и упорнее настаивали на том, в чем, как они знали, им будет отказано. В конце концов, презрев его обещания и угрозы, они повернули в Нижнюю Германию, чтобы соединиться с Цивилисом.

Это был явный мятеж, за который им пришлось бы поплатиться, если бы Флакк воспользовался имевшимися у него средствами: в Бонне стоял лагерем легион под командованием Геренния Галла. Если бы Флакк пустился в погоню за батавскими когортами, они оказались бы между ним и Галлом и не смогли бы уйти. Но он вел себя жалко, что лишь укрепило подозрения тех, кто обвинял его в сговоре с мятежниками. Сначала он решил запереться в лагере, не доверяя верности вспомогательных войск и не надеясь на силу своих легионов, состоявших из новобранцев. Затем, собравшись с духом, он приказал идти по следам батавов и написал Галлу, чтобы тот преградил им путь. Наконец, вновь поддавшись своей природной робости, он в третий раз передумал и послал Галлу приказ отступить.

Между тем когорты приближались к Бонну и, желая скрыть свой мятеж до соединения с Цивилисом, отправили вперед посланца с поручением передать Гереннию Галлу, что они не намерены воевать с римлянами, за которых столько раз сражались; что, устав от долгой и бесплодной службы, они идут искать покоя на родине; что, если им не будут чинить препятствий, они пройдут, не совершая никаких враждебных действий, но если им окажут сопротивление, они с оружием в руках проложат себе дорогу.

Галл колебался в выборе решения: его солдаты подтолкнули его рискнуть сражением. Три тысячи легионеров, несколько наспех собранных когорт белгов, а также множество ополченцев и слуг – столь же безрассудных перед битвой, сколь трусливых в опасности – стремительно вырвались через все ворота лагеря и окружили батавов, уступавших им числом. Но те, бывалые воины, сомкнулись в плотные батальоны, выстроили ряды и встретили врага со всех сторон, вскоре опрокинув растянувшуюся вширь и лишенную глубины вражескую армию. Белги обратились в бегство; легион отступил и в беспорядке вернулся за свои укрепления. Именно там произошла наибольшая резня. Груды тел накапливались во рву, и гибли они не только от батавских мечей – многие задыхались, падая друг на друга, или сами себя пронзали собственным оружием.

Победители спокойно продолжили путь, пока находились на землях империи: они избегали Кёльна, а боннский инцидент оправдывали как вынужденный, вызванный несправедливостью римлян, отказавших им в проходе.

Так они добрались до Цивилиса. Видя свои силы столь значительно возросшими, он, однако, не возгордился, как варвар, и не предался безрассудной дерзости. Он знал мощь Рима и, понимая, что пока не может с ним тягаться, упорствовал в своей тактике скрытности, заставив все подчиненные ему войска принести присягу верности Веспасиану. Он даже попытался склонить к тому же две легионные когорты, запершиеся в лагере Ветера [2]. Ему ответили, что римляне не принимают советов от предателя и врага; что они признают Вителлия своим императором и сохранят ему верность до последнего вздоха; что батавскому дезертиру не подобает разыгрывать из себя вершителя судеб Рима, и ему скорее следует ожидать справедливого возмездия за свою измену.

Эта гордая ответная речь разожгла гнев Цивилиса. Он немедленно выступил, чтобы атаковать лагерь со всеми своими батавами, поддержанными подкреплениями от бруктеров и тенктеров, присланными с того берега Рейна, и разослал гонцов по всей Германии, призывая племена присоединиться к нему для раздела добычи и славы.

Командиры двух легионов, Муммий Луперк и Нумизий Руф [3], узнав о планах и угрозах Цивилиса, приготовились к осаде. Они разрушили постройки вокруг лагеря, превратившие его в подобие предместья, – ведь эти лагеря, будучи постоянными (как я уже отмечал), стали своего рода городами. Однако к вопросу провианта они отнеслись без должного внимания, позволив солдатам грабить окрестности. Из-за этого бесконтрольного разграбления запасы, которые при бережном хранении могли бы обеспечить их надолго, были растрачены за несколько дней.

Тем временем подошел Цивилис, разместив в центре своего войска отборных батавов; германские отряды заняли берег Рейна выше и ниже лагеря; конница рыскала по округе, а корабли поднимались вверх по реке. С одной стороны – изображения волков и прочих зверей, служившие знамёнами германских племён, с другой – штандарты когорт, долго служивших в римской армии, создавали пугающую картину войны, одновременно и гражданской, и иностранной. Огромный лагерь, рассчитанный на два легиона, но теперь едва насчитывавший пять тысяч человек, было трудно защищать. Однако толпы слуг и маркитантов, стекавшихся со всех сторон, как в убежище, помогали солдатам, беря на себя часть обязанностей.

Подступы к лагерю были легкодоступны и защищены лишь слабыми укреплениями, поскольку Август, основавший его, полагал, что доблести римских солдат хватит, чтобы удержать германцев в повиновении, и что никогда не настанет столь тяжёлое время, когда батавы осмелятся сами атаковать легионы.

Но это случилось. Батавы с одной стороны, германцы – с другой, подстрекаемые национальным соперничеством, яростно штурмовали лагерь. Римляне оборонялись столь же умело, сколь и отважно, сводя на нет слепую ярость врагов. Однако варвары попытались применить осадные машины, о которых не имели понятия. Римские дезертиры и пленные стали их инженерами, научив сооружать из связанных брёвен нечто вроде деревянного моста на колёсах, с которого воины атаковали осаждённых, а другие, укрывшись под ним, подрывали стены. Но конструкция была ненадёжной, и камни, пущенные римскими баллистами, вскоре разнесли её в щепки.

После нескольких неудачных попыток осаждающие, отчаявшись взять лагерь силой, перешли к блокаде. Они знали, что провианта в лагере хватит лишь на несколько дней, а бесполезных ртов было множество. Они надеялись, что голод и обычная для рабов неверность приведут к измене или же, в конце концов, рассчитывали на время и непредвиденные обстоятельства.

Эта блокада стала важным событием войны. Она длилась долго и всё это время оставалась центром, вокруг которого разворачивались все действия римлян и мятежников.

У римлян на Рейне было больше сил, чем требовалось для снятия блокады. Но неспособность главнокомандующего Гордеония Флакка – трусливого, старого, страдающего подагрой – а также взаимное недоверие между офицерами (склонявшимися к Веспасиану) и солдатами (преданными Вителлию), наконец, бесконечные раздоры и мятежи, неизбежно вытекавшие из этого разлада, привели к постепенному нарастанию самой несчастной и позорной катастрофы.

Флакк, узнав об осаде лагеря Ветера, отдал приказ о наборе войск в Галлиях и, желая оказать быструю помощь осаждённым, отправил с отрядом легионеров Диллиуса Вокулу, командира восемнадцатого легиона, храброго офицера, полного твёрдости и мужества. Сам он следовал за ним на небольшом расстоянии, постоянно подвергаясь подозрениям солдат, которые обвиняли его в сговоре с Цивилисом. «Нет, – говорили они, – ни Прим Антоний, ни Муциан не оказали таких великих услуг делу Веспасиана. Против явной ненависти, против объявленной войны можно быть настороже: хитрость и обман скрываются и потому наносят неизбежные удары. Цивилис открыто выступает, выстраивается против нас в боевом порядке, а Флакк из своей комнаты и со своей постели отдаёт приказы, выгодные только врагу. Столько храбрецов сдерживаются одним стариком, а действия нашего оружия зависят от приступов его подагры. Решимся же убить этого предателя и избавим нашу судьбу и нашу доблесть от зловещего и ненавистного предмета».

Однако мятежники узнали, что прибыло письмо от Веспасиана. Их ярость готова была достичь крайности, если бы Флакк, спасая свою жизнь, не пожертвовал письмом. Он прочитал его вслух перед собранием и отправил вестников к Вителлию в оковах. Эта демонстрация преданности Вителлию несколько успокоила солдат, и они спокойно достигли Бонна, где Вокула, видимо недостаточно сильный, чтобы двигаться дальше, ожидал своего командира.

Вид Бонна напомнил о поражении Геренния Галла батавскими когортами и вновь разжег мятеж. В этом событии видели явное доказательство измены Флакка, который, как утверждали, приказал Галлу сражаться, обещая помощь из Могонтиака, а затем, не выполнив обещания, стал причиной поражения. Его также упрекали в том, что он не известил ни другие армии, ни императора о событиях в Германии, позволив злу разрастаться вместо того, чтобы подавить его в зародыше объединёнными силами соседних провинций. Слабый командир, желая оправдаться по последнему пункту, зачитал перед собранием копии писем, которые он отправил в Галлию, Британию и Испанию с просьбой о помощи. И он установил крайне опасный порядок, позволив ввести правило, что письма, прибывающие извне, должны передаваться солдатам, несшим орлов легионов, так что войска знакомились с их содержанием раньше, чем командиры. Благодаря этой уступке Флакк на время успокоил умы, но затем проявил власть, приказав заковать одного из мятежников. Ему повиновались, и армия двинулась из Бонна в Кёльн, пополняясь по пути подкреплениями от галлов, на которых интриги Цивилиса ещё не возымели действия.

Подозрения римских солдат не рассеялись, а пленник лишь разжигал язву, утверждая, что сам был посланником Флакка к Цивилису и носителем их взаимных посланий, и что его заковали, чтобы заглушить его свидетельство и голос правды. Эти речи воздействовали на толпу, а Флакк не решался принять меры. Вокула заменил его. Он взошёл на трибуну с удивительной смелостью, велел привести пленника и, несмотря на его крики, приказал казнить. Злоумышленники были устрашены, добропорядочные понимали необходимость примера, и виновный был казнён. Вокула был вознаграждён за мужество уважением солдат, которые единодушно потребовали его в качестве командира. Флакк уступил ему руководство операцией, отступил и присоединился к войскам, оставшимся в своих лагерях.

Как видно, в этой армии командовали солдаты, а генерал подчинялся. Разные обстоятельства способствовали их неуправляемости. Они не получали жалованья, не хватало провианта. Рейн, чрезвычайно обмелевший, был едва судоходен, что вынуждало размещать войска вдоль берега для охраны бродов и предотвращения переправы германцев. Одно и то же неудобство порождало два взаимно вредных последствия: низкий уровень воды вызывал голод, затрудняя доставку продовольствия, и в то же время требовал увеличения числа людей, которых нужно было кормить. Засуха, редкая в этих краях, казалась невежественной толпе чудом. Солдаты воображали, что даже реки, древние рубежи Римской империи, отказываются служить им, и то, что в мирное время сочли бы случайностью или естественным явлением, теперь виделось велением судьбы и доказательством гнева богов.

Тем не менее они продолжали путь к Ветере и, достигнув Новизия (ныне Нойс), соединились с тринадцатым легионом, а Геренний Галл, о котором я уже упоминал, был назначен помощником Вокулы в командовании. Они находились совсем близко от врага, но не осмелились приблизиться к нему и разбили лагерь в месте, которое Тацит называет Гельдуба, а ныне это деревня Гельб. Там оба командира старались укрепить дух солдат и закалить их тяготами военных упражнений и работ по укреплению лагеря. А чтобы ещё больше воодушевить их надеждой на добычу, Вокула повёл часть армии разорять земли гугернов [4], вступивших в союз с Цивилисом; остальные войска остались в лагере под командованием Галла.

Тут произошёл новый инцидент. Из-за севшего на мель судна с зерном завязалась стычка между германцами с правого берега Рейна и солдатами Галла. Последние, потерпев поражение и понеся большие потери, по обычаю, заведённому в этой армии, винили не свою трусость, а предательство командира. Подозрения против Флакка возобновились; его обвиняли в том, что он замыслил измену, а Галл стал её орудием. Мятежники, считая факт предательства несомненным, ломали голову лишь над деталями и, применяя побои и жестокое обращение, пытались заставить Галла признаться, какая выгода им двигала, сколько денег он получил и кто был посредником в сделке. Когда он, проявив слабость, оговорил Флакка, его заковали. Вокула по возвращении сумел не только освободить своего коллегу, но и предать смерти тех, кто так бесчестно с ним обошёлся. Совершенно удивительно это постоянное чередование своеволия и покорности [5], мятежей и казней в одной и той же армии. Их командиры не могли сделать солдат послушными, но могли их наказывать.

Пока римляне таким образом губили свои дела из-за непрекращающихся раздоров, Цивилис усиленно укреплял свои позиции. Вся прирейнская Германия объявила себя на его стороне, и он использовал новых союзников для набегов на земли народов, дружественных римлянам. Одним было поручено грабить и опустошать область треверов, другим – земли убиев. Некоторые даже переправились через Маас и стали разорять менапиев, моринов и всю северную окраину Галлии; но ни один народ не пострадал больше убиев. Их ненавидели особенно за то, что они забыли свое германское происхождение до такой степени, что отказались от прежнего имени и приняли римское название – агриппинцы. [Примечание: Колония Agrippinensis (ныне Кёльн), названная в честь Агриппины, матери Нерона.] Будучи верными, но несчастными союзниками империи, они были разбиты и на своей земле, и на вражеской, куда осмелились вторгнуться; и эти повторные поражения усилили гордость Цивилиса, который вновь задумал штурмовать осажденный лагерь, тем более что близость Вокулы с его войсками вызывала у него беспокойство.

Он тщательно перекрыл все подступы, чтобы осажденные не получили известий о помощи, которая была так близко. Для запланированной атаки он распределил задачи между батавами и германцами, пришедшими из-за Рейна. Первым поручили действовать осадными машинами; вторые, требовавшие боя с варварской яростью, получили приказ идти на штурм, засыпать ров и разрушать вал. Они бросились в бой с неистовством и, хотя были отбиты, снова пошли в атаку. Их было множество, и Цивилис не щадил их.

Они и сами не берегли себя: разведя ночью большие костры, они шли на приступ при свете пламени. Римляне видели их, оставаясь невидимыми, так что все удары нападавших пропадали даром, тогда как осажденные, напротив, выбирали себе врагов по желанию и пронзали стрелами тех, кого выделяли среди прочих дерзость или яркие доспехи. Цивилис понял невыгоду такого положения и приказал потушить костры, не прекращая атаки. Бой продолжился в темноте, со всей неразберихой и сумятицей ночного сражения, и единственным преимуществом германцев было то, что они изматывали осажденных.

На рассвете батавы сменили германцев и выдвинули вперед двухъярусную деревянную башню, которая вскоре была разбита в щепки бревнами и балками, которыми римляне били по ней снова и снова. Ее падение деморализовало батавов, и в этот момент осажденные совершили мощную вылазку. Они также использовали машину необычного действия. Это был гарпун, подвешенный на рычаге, один конец которого находился внутри стены. Гарпун, брошенный сверху, захватывал одного или нескольких врагов, а затем, с помощью противовеса, поднимал их в воздух и швырял внутрь лагеря.

Цивилис, раздраженный неудачей всех своих атак, вернулся к блокаде крепости; и поскольку он притворялся, что действует за Веспасиана, то тайными посланиями и обещаниями уговаривал осажденных отказаться от Вителлия, намереваясь завлечь их дальше, как только они сделают этот первый шаг.

Все, что я до сих пор рассказал о войне Цивилиса, произошло до битвы при Кремоне, весть о которой была доставлена в Германию письмами Антонина Прима вместе с указом Цецины, изданным им в качестве консула. И, как я уже говорил, носителем этих депеш был один из побежденных офицеров по имени Альпин Монтанус, который личным присутствием и речами подтверждал достоверность событий.

Столь важное событие, решившее спор между Веспасианом и Вителлием, должно было объединить офицеров и солдат германской армии на стороне победителя и, следовательно, вынудить Цивилиса либо подчиниться, либо сбросить маску и открыто объявить себя врагом римлян. Однако несгибаемое упрямство легионеров помешало этому благоприятному исходу, поддержало раскол и позволило Цивилису одержать новые победы, более значительные, чем все предыдущие. Они принесли присягу Веспасиану, но неохотно, избегая произносить его имя и сохраняя в сердце привязанность к Вителлию.

Вокула, который, как и все другие командиры, решил поддержать Веспасиана, отправил Монтануса к Цивилису с приказом заявить тому, что ему больше не время прикрывать внешнюю войну ложным предлогом гражданской распри, и что если его целью была поддержка Веспасиана, то он уже достиг ее и теперь должен сложить оружие. Этот посланник, галл по происхождению, уроженец земли треверов, гордый и высокомерный по характеру, склонный по своим убеждениям к мятежу, был плохо suited для возложенной на него миссии. Цивилис, прежде чем раскусить его, ответил уклончиво, ничего не обещая. Но вскоре он понял, что может довериться ему, и заговорил прямо.

Он начал с жалоб на тяготы, которые ему пришлось перенести, на бесчисленные опасности, которым он подвергался за двадцать пять лет службы в римских войсках. «И какой достойной наградой за это, – добавил он, – стала мне смерть моего брата, цепи, которые я носил, и яростные крики германской армии, требовавшей моей казни! Естественное право дает мне право на месть, и это справедливый мотив, который мною движет. А вы, треверы, и все прочие галлы, склонившиеся под ярмо, – какой награды ждете вы за кровь, столь часто пролитую за римлян? Немилосердной военной службы, непосильных податей, жестокости розог и топоров и необходимости терпеть все прихоти тиранов, которых присылают к вам из Рима под именем генералов и наместников. Взгляните на мой пример. Я был всего лишь префектом когорты – и с помощью лишь канинефатов и батавов, народов весьма немногочисленных по сравнению со всеми остальными галлами, я унизил наших господ, отнял у них лагеря и теперь держу их в осаде. Что мы рискуем, проявив отвагу? Либо мы вернем себе свободу, либо, если будем побеждены, просто вернемся в прежнее состояние».

Эта речь произвела впечатление на Монтануса: он вернулся полностью переубежденным и, передав Вокуле согласованный с Цивилисом ответ, умолчал об остальном, намереваясь действовать среди своих соплеменников, чтобы поднять среди них волнения, которые вскоре и вспыхнули.

Однако Цивилис энергично вёл войну и, хорошо осведомлённый о разногласиях между римскими командирами и солдатами, счёл себя достаточно сильным, чтобы разделить свои войска на два корпуса: один должен был атаковать Вокулу в лагере у Гельдубы, а другой продолжить осаду. Предприятие чуть не увенчалось для него успехом. Вокула не был настороже. Застигнутый врасплох неожиданной атакой, он всё же вывел войска за укрепления. Однако его солдаты, едва успев построиться, были сразу же обращены в бегство: его вспомогательные отряды обратились в бегство, а легионы, оттеснённые в лагерь, плохо оборонялись от ворвавшихся вслед за ними победителей.

К счастью для римлян, в этот момент подошли гасконские когорты [6], набранные Гальбой в Испании и затем отправленные на Рейн. Они ударили по батавам с тыла, и наведённый ими ужас превзошёл их численность, так как распространился слух, что это все римские силы, идущие либо из Нойса, либо из Майнца. Легионы Вокулы, уже находившиеся на грани гибели, воспрянули духом, и вера в помощь со стороны вернула им собственную силу. Они выбили врага из лагеря, учинив жестокую резню. Батавская пехота была крайне измотана, кавалерия же спаслась бегством, уводя пленных и захваченные в начале боя знамёна.

Число погибших было больше со стороны римлян, но батавы потеряли цвет своих лучших войск. Оба полководца, по мнению Тацита, допустили ошибки: Цивилис – тем, что не отправил достаточно многочисленный отряд. Будь его силы значительнее, он не был бы окружён гасконскими когортами, которые представляли собой лишь горстку солдат, и батавы остались бы хозяевами поля боя, ворвавшись в лагерь. Вокула же допустил неожиданное нападение и, даже одержав победу, не воспользовался её плодами. Если бы он преследовал врага, то немедленно заставил бы снять осаду Ветеры. Однако он выступил только через несколько дней, чтобы двинуться против Цивилиса.

Хитрый батав воспользовался этой задержкой, чтобы уговорить осаждённых сдаться, убеждая их, что ожидаемая помощь уничтожена, а его войска одержали полную победу. Он демонстрировал им захваченные у римлян знамёна и показывал пленных. Но именно это его и разоблачило: один из пленных осмелился громко заявить осаждённым правду, которую от них скрывали. Германцы тут же убили его на месте, но этим лишь подтвердили его слова.

Наконец прибыл Вокула, и, опустошая и сжигая деревни и хутора, он возвестил о своём приближении, полностью разоблачив ложь Цивилиса. Согласно римской дисциплине, он хотел сначала разбить лагерь, где армия могла бы оставить обоз в безопасности, а затем сражаться без помех. Однако солдаты не позволили ему следовать этому разумному правилу. Они с криками требовали боя, к которым, в свойственной им дерзости, добавляли угрозы. Они даже не дали себе времени построиться в боевой порядок. В беспорядке, уставшие после долгого перехода, они бросились в бой против Цивилиса, который не отступил, рассчитывая не столько на храбрость своих войск, сколько на недостатки врага.

Сражение началось неудачно для римлян. Самые мятежные, как это обычно бывает, оказались и самыми трусливыми. Однако некоторые, помня о недавней славе, стойко держались на своих позициях и подбадривали друг друга, чтобы достойно завершить начатое. Осаждённые, наблюдая с высоты стен за происходящим, удачно совершили вылазку, которая сильно расстроила батавов, а победа римлян была решена случайностью с Цивилисом: он упал с лошади, и в обеих армиях разнёсся слух, что он убит или тяжело ранен. Невероятно, какую уверенность это известие вселило в одних и какую панику вызвало у других. Оно окончательно решило исход дела: осада была снята, и победитель Вокула вошёл в лагерь Ветеры.

Он мог бы добиться большего. Ему следовало преследовать разбитого врага, которого было легко уничтожить. Вместо этого он занялся починкой повреждений лагеря, словно готовясь к новой осаде – поведение подозрительное и вполне способное подтвердить слова тех, кто обвинял его в намеренном затягивании войны, раз он так часто упускал возможность победить.

И действительно, своим бездействием он потерял все плоды победы. Озаботившись снабжением крепости, где сильно страдали от голода, он отправил все повозки в Нойс, чтобы доставить провизию по суше, так как враг контролировал реку. Первый обоз прибыл благополучно, потому что Цивилис не смог его перехватить, ещё не оправившись после падения, но второй не имел такого успеха. Цивилис, уже восстановившись, атаковал его между Ветерой и Гельдубой, когда тот направлялся за новыми припасами, и если не разгромил полностью (так как бой прекратился с наступлением ночи), то по крайней мере отрезал ему путь назад. Вокула вышел из крепости, чтобы спасти обоз и помочь ему прорваться, и тут же батав возобновил осаду Ветеры. Таким образом, все преимущества, добытые Вокулой, пошли прахом, и всё вернулось на круги своя. Более того, ситуация ухудшилась. Римский командующий оставил Гельдубу и отступил в Нойс, а Цивилис занял оставленный пост и дал near Нойса кавалерийский бой, в котором одержал победу.

К военным неудачам добавился мятеж среди римлян. Уходя из Ветеры, Вокула взял с собой, помимо собственной армии, два отряда из V и XV легионов – бунтовщиков, непокорных и всегда готовых восстать против начальства. Он приказал тысяче человек сопровождать его, но их вышло больше, чем было приказано, и они открыто роптали в походе, заявляя, что больше не потерпят ни голода, ни предательства командиров. Те же, кто остался, жаловались, что их ослабляют, уводя товарищей. Так возник двойной мятеж в момент выступления: одни хотели удержать Вокулу, другие отказывались возвращаться.

Я уже изложил заранее, как удалось предприятие, начало которого сулило столь дурные предзнаменования. Последующие события оказались еще более гибельными. Войска знали, что прибыли деньги, посланные Вителлием, который хотел заплатить воинам за свое восшествие на престол, дабы обеспечить их верность. Эти мятежные солдаты из пятого и пятнадцатого легионов подстрекали остальных требовать выплаты у Флакка: и он раздал им полученные суммы, но от имени Веспасиана. Эти щедроты были употреблены на празднества, полные разврата: и в вине, и в разгуле солдаты возобновили прежние жалобы на Флакка, взаимно подстрекая друг друга наконец заставить его поплатиться за свои предательства. Ни один из их офицеров не осмелился противостоять их ярости, ибо ночь благоприятствовала распущенности и изгоняла всякую сдержанность. Флакк, вытащенный из постели, был убит мятежниками. Они поступили бы так же и с Вокулой, если бы он, переодетый рабом, не воспользовался темнотой, чтобы спастись. Изображения Вителлия были вновь возвеличены в лагере и в некоторых городах Бельгии, хотя Вителлий уже не существовал.

После того как приступ безумия прошел, мятежники, оставшись без предводителя, начали осознавать, чего им следует опасаться: и они отправили послов к различным галльским племенам, прося у них подкреплений людьми и деньгами. Но Цивилис не дал им времени получить помощь. Он напал на них и, застав в полном беспорядке, без труда обратил в бегство.

Несчастье породило раздор. Три легиона отделились от остальных и, подчинившись командованию Вокулы, который тогда осмелился вновь показаться, принесли новую клятву Веспасиану. Вокула немедленно повел их к городу Могонтиаку (Майнцу), который в тот момент осаждался армией, состоявшей из хаттов, усипетов и маттиаков – всех германских племен. Это были лишь легкие отряды, более пригодные для грабежа сельской местности, чем для ведения осады. Приближение трех легионов рассеяло их, и Вокула уже не застал их под стенами города.

Но куда большую опасность представляли галлы, которых Цивилис уже давно подстрекал к восстанию своими интригами и которые открыто выступили после смерти Флакка. Поскольку это событие, усугубившее бедствия и позор германских легионов, относится уже к правлению Веспасиана, я вынужден прервать здесь свое повествование, чтобы возобновить его после того, как изложу события, происходившие в Риме и остальных частях империи в первые месяцы после смерти Вителлия.

Примечания:

[1] Если вернуться к временам Цезаря, эта дата слишком отдалённа, и предположение Тацита превышает всякую правдоподобность. Ибо ко времени, о котором говорит Цивилис, со времени завоевания Галлии прошло почти сто двадцать лет. Но за войнами Цезаря против галлов сразу последовали гражданские войны между римлянами, которые в течение двадцати одного года охватили всю империю и не оставили победителям Галлии времени наладить её дела. Лишь Август в своё седьмое консульство окончательно превратил Галлию в римскую провинцию и подчинил её постоянной подати. Но и этот срок ещё слишком велик: от седьмого консульства Августа до описываемых событий прошло девяносто восемь лет.

[2] Возможно, было бы точнее перевести как «старый лагерь», как это сделал д’Абланкур. Но я предпочёл менее двусмысленное выражение. «Ветара» стало названием места. Ныне это Сантен в герцогстве Клевском, как я уже упоминал в другом месте.

[3] Выше говорилось только о Муммии Луперке. Можно предположить, что либо Нумизий в тот момент отсутствовал, либо Муммий был назван один, поскольку он имел старшинство над своим коллегой и главное командование – либо по праву выслуги, либо по особому назначению.

[4] Гугерны были сикамбрами, переселившимися за Рейн и занявшими территорию от Гельба до Батавского острова.

[5] ТАЦИТ, «История», IV, 24.

[6] Васконы, или гасконцы, в то время обитали в Испании, в районе Памплоны и Калаорры. Лишь в конце VI века они перешли Пиренеи и поселились в Галлии.