В партии Веспасиана все были преданы ему, и фортуна им благоволила. Главные командиры паннонских войск собрались на совет в Петовионе на Драве, где находились зимние квартиры XIII легиона, вернувшегося в свою провинцию после завершения строительства амфитеатров в Кремоне и Бононии, о чем упоминалось ранее. Тацит называет троих из этих вождей: Т. Амприя Флавиана, Антония Прима и Корнелия Фуска.

Амприй, бывший консул и главнокомандующий паннонских легионов, был наиболее знатным по положению, но наименее влиятельным из троих. Солдаты не доверяли ему, поскольку он был связан родством с Вителлием, и подозревали, что он ищет случая предать партию, которой лишь притворно служит. Действительно, поведение этого старика, одновременно робкого и честолюбивого, давало повод для подозрений. В начале восстания легионов страх заставил его бежать в Италию, но затем жажда почета и славы вернула его на пост по настоянию Корнелия Фуска, который не рассчитывал на его таланты, но справедливо полагал, что имя бывшего консула придает блеск зарождающейся партии.

Я уже описал характер Антония Прима. Он завоевал полное доверие войск решительными манерами и дерзостью, презиравшей осторожность. Когда в паннонской армии зачитывали письма Веспасиана, большинство офицеров взвешивали слова, выражались двусмысленно, лавировали между двумя партиями и готовили отговорки на любой случай. Заявление Прима было ясным и четким, и солдаты восхищались тем, что он не отделял своих интересов от их и готов был разделить с ними как неудачи, так и славу победы. Он всегда держался с таким достоинством, что, несмотря на скромный пост легата, приобрел авторитет выше, чем у бывших консулов. После него наиболее уважаемым был прокуратор Корнелий Фуск, который, не стесняясь в выражениях, кроваво поносил Вителлия и не оставил себе никакой надежды на спасение в случае провала предприятия.

Итак, трое названных мною вождей, как я уже сказал, собрались на совет вместе с другими командирами, чтобы обсудить план войны. Было два варианта: либо тщательно охранять перевалы Паннонских Альп до подхода ожидаемых войск с Востока, либо двинуться вперед, искать врага и оспаривать у него Италию.

Сторонники выжидания и затягивания дела указывали на силу и репутацию германских легионов, к которым Вителлий добавил еще лучшие части из Британии. Они доказывали, что их собственные силы не превосходят врага ни числом, ни даже храбростью; что их легионы, недавно разбитые, говорят, конечно, гордо, но побежденные всегда робки перед победителями. Напротив, сделав Альпы своим щитом, они дадут Муциану время прибыть с мощным подкреплением; а Веспасиан, оставаясь в тылу, имеет неисчерпаемые ресурсы – море, флоты, поддержку богатейших провинций империи, которые позволят ему удвоить силы и, так сказать, подготовиться ко второй войне. Одним словом, в мудрой медлительности было все выиграть и ничего не потерять.

Пылкий Антоний Прим не вынес совета, который казался ему продиктованным трусостью, и принялся доказывать, что быстрота и решительность выгодны для их оружия и губительны для Вителлия. Победа, говорил он, внушила нашим врагам не благородную уверенность, а изнеженную беспечность: их не держали в лагерях, не приучали к военным упражнениям. Бездельничая в италийских городах, они страшны лишь своим хозяевам; чем диче и грубее были их нравы прежде, тем жажнее они погрузились в неведомые им наслаждения. Цирки, театры, городские удовольствия изнежили их; болезни ослабили. Но если дать им время, военная практика вернет им силы, и они смогут получать подкрепления со всех сторон. Германия недалеко, Британия отделена лишь проливом, Галлия и Испания дадут им людей, коней, деньги; сама Италия и богатства Рима – огромные преимущества.

А если они захотят напасть на нас, у них есть два флота, и Иллирийское море открыто для них. Что тогда дадут нам горные перевалы? Что выиграем мы, откладывая войну из года в год? Где возьмем за это время деньги и продовольствие? Если считать солдат, а не легионы, силы на нашей стороне, к тому же у нас нет ни беспорядка, ни распущенности; даже позор поражения заставил нас быть бдительными и поддерживать дисциплину. Наша конница даже не была разбита в злополучный день при Бедриаке и, несмотря на поражение своих, покрыла себя славой, прорвав вражеские ряды. Если два конных отряда внесли смятение в армию Вителлия, то у нас их шестнадцать – и каких успехов можно ожидать от их мощного удара? Наши противники, забывшие военное ремесло, не выдержат даже первого натиска и, словно объятые грозовой тучей, будут мгновенно раздавлены – и люди, и кони. Если меня здесь не удержат, я сам исполню то, что советую. Вы же, кто считает нужным беречь себя, оставайтесь с легионами на месте. Мне нужно лишь несколько когорт без обременительных обозов. Скоро вы узнаете, что перевалы в Италию открыты, а удача Вителлия поколеблена. Вам будет приятно последовать за мной и идти по следам победителя, проложившего вам путь.

Пока Прим говорил так, огонь сверкал в его глазах, и он возвышал голос, чтобы быть услышанным даже вдали. Ибо центурионы и несколько солдат уже вошли в место совета. Речь, столь полная пыла и отваги, произвела свое действие. Даже те, кто кичился благоразумием и осмотрительностью, дали увлечь себя. Что же касается толпы, охваченной своего рода восторгом, она восхваляла одного лишь Прима; она смотрела на него с восхищением, как на единственного мужественного человека, единственного достойного военачальника; других же она обвиняла в трусости и считала заслуживающими лишь презрения.

Решение перенести войну в Италию было принято, и Апонию Сатурнину написали, чтобы он поспешил прибыть с легионами из Мезии. Опасаясь, что провинции, лишенные войск, окажутся беззащитными перед набегами варварских племен, римские военачальники уговорили сопровождать их в походе князей сарматов-язигов, чтобы их народы, оставшиеся без вождей, не смогли предпринять ничего враждебного. Эти варварские князья предлагали привести с собой конные отряды, ибо этот народ сражался только верхом. Но им не доверяли настолько, чтобы принять их предложение, и предпочли взять их самих, без свиты, скорее как заложников, чем как союзников. Напротив, охотно приняли помощь, приведенную Сидоном и Италиком, королями свевов. Они доказали свою неизменную верность, и их народ считался более способным к преданности.

Опасения также вызывала Реция, где прокуратор Порций Септимий был ревностным и неподкупным сторонником Вителлия. Против него выставили Секстилия Феликса, которому поручили охранять берег Инна с полком кавалерии, восемью когортами и ополчением, набранным в Норике. Благодаря этой предосторожности в этих краях царило спокойствие, пока судьба двух партий решалась в Италии.

Антоний Прим сдержал слово и проявил в действии ту же отвагу, что и в совете. Он поспешно собрал небольшой отряд из конницы и пехоты, с которым немедленно выступил, и взял себе в спутники человека, очень на него похожего – храброго воина, но человека с весьма сомнительной честностью. Звали этого офицера Аррий Вар. Он отличился под командованием Корбулона в армянских войнах, но ходили слухи, что желание продвинуться побудило его тайно и клеветнически очернять своего командира перед Нероном, и что именно этой низкой практике он был обязан званием первого центуриона легиона. Счастливое начало карьеры, как он сам считал, но в итоге приведшее его к погибели. Тогда же он был на подъеме и разделил с Антонием Примом славу первых успехов партии Веспасиана в Италии.

Они начали с захвата Аквилеи, а затем, продвигаясь дальше, были приняты один за другим в городах Опитергий [1], Альтин [2], Падуя и Атесте [3]. В последнем они узнали, что три когорты и кавалерийский полк занимают для Вителлия место, называемое тогда Форум Аллиени (ныне, как полагают, Феррара), где был наведен мост через По, но в остальном войска несли службу небрежно. Случай представился благоприятным для атаки. Прим и Вар застали их на рассвете врасплох и, обнаружив большинство безоружными, легко привели в замешательство. Они приказали щадить кровь, убивая лишь тех, кто оказывал упорное сопротивление, а остальных устрашением принуждали перейти на их сторону. Некоторые действительно сразу сдались; большинство же, разрушив мост, остановило преследование победителей.

Этот удачный дебют укрепил авторитет Прима, чьи силы в то же время значительно возросли за счет присоединения двух легионов, прибывших из Паннонии в Падую. Он также пожелал почтить дело, которое защищал, восстановив во всех захваченных городах изображения Гальбы – правителя, как мы видели, неспособного, но чье имя стало предметом почитания в сравнении с Отоном и Вителлием.

Затем началось обсуждение, где устроить главный лагерь партии и центр военных действий. Выбор пал на Верону – мощную колонию, захват которой был бы выгоден сам по себе, а кроме того, окруженную обширными равнинами, она идеально подходила для армии, превосходившей врага в кавалерии. Немедленно приступили к исполнению этого плана, и по пути захватили Виченцу – пункт незначительный, но как родина Цецины приобретавший в данных обстоятельствах важность и ставший после взятия трофеем над вражеским военачальником. Верона не потребовала от Прима больших усилий, но имела куда большее значение. Помимо уже указанных преимуществ, это место по своему положению было ключом к Италии и, оказавшись в руках полководцев Веспасиана, отрезало Цецине связь с Рецией и Германией.

Все это происходило без ведома Веспасиана и даже вопреки его намерениям. Ибо он отправил легионам Иллирии приказ оставаться в Аквилее и ждать Муциана. Он даже разъяснял причины своего решения, указывая, что, имея в своем распоряжении доходы богатейших провинций, особенно Египта, кормившего Италию, надеется закончить войну, не обнажая меча, и вынудить легионы Вителлия к покорности недостатком провианта и денег. Муциан поддерживал его и посылал письмо за письмом в том же духе. Он постоянно подчеркивал преимущество победы, не требующей кровопролития, скрывая под этим предлогом свои истинные мотивы – зависть и желание присвоить себе всю славу войны. Но из-за большого расстояния приказы и советы всегда прибывали слишком поздно, и события их опережали.

Примус, командующий Вероной, хотел атаковать передовые отряды врага. Это была лишь незначительная стычка, и стороны разошлись с равными потерями. Цецина укрепился лагерем между Остилией и болотами Тиртаро. Позиция была удачной: тыл армии прикрывала река, а фланги – болота. И если бы Цецина верно служил своему императору, он мог бы всеми легионами Вителлия разгромить два легиона, составлявшие тогда все силы Примуса, или вынудить их позорным бегством оставить завоеванное и покинуть Италию. Но намеренно затягивая время, он отдавал врагу самое ценное в войне – время и возможности, развлекаясь письменными упреками в адрес тех, кого мог бы изгнать силой оружия, пока не завершил переговоры об условиях, на которых сам намеревался сдаться.

Между тем Примус получил подкрепление. Апоний Сатурнин, наместник Мезии, привел ему легион под командованием трибуна Випстана Мессалы, офицера знатного происхождения, чьи личные достоинства лишь укрепляли его авторитет. Следуя примеру древних римлян, он сочетал военное ремесло с любовью к изящным искусствам, будучи единственным среди вождей этой войны, кто руководствовался прямыми принципами и стремлением к добру.

С этим подкреплением Примус все еще значительно уступал Цецине. Но тот вместо того, чтобы воспользоваться слабостью врага и атаковать, написал им письмо, обвиняя в безрассудстве за возрождение уже побежденной партии. Он с напыщенностью превозносил грозную мощь германской армии, говорил сдержанно о Вителлии и весьма скромно о себе, избегая каких-либо оскорбительных выражений в адрес Веспасиана. Словом, в этом письме не было ничего, что могло бы либо подкупить вражеских солдат, либо запугать их.

Вожди противной стороны в своем ответе избрали совершенно иной тон. Они умолчали о поражении своих легионов, сражавшихся за Отона, но выразили благородную уверенность в правоте своего дела и полную убежденность в успехе. Они возвеличивали Веспасиана, называли Вителлия врагом и в конце попытались поколебать верность офицеров, обещая сохранить за ними все права и привилегии, дарованные Вителлием, – а также довольно прозрачно намекнули самому Цецине на возможность перехода на их сторону. Письмо Цецины и их ответ были зачитаны перед всем собранием легионов, и это воодушевило войска. Сравнивая разницу в тоне – робкую подобострастность письма Цецины с одной стороны и гордую уверенность ответа своих командиров с другой, – солдаты почувствовали подъем духа и уже не сомневались в победе. Вскоре прибытие двух новых легионов придало им смелости продемонстрировать силу: они вышли из Вероны и разбили лагерь у стен города.

В этой армии было два консуляра – Ампий Флавиан и Апоний Сатурнин, которым по праву принадлежало главенство. Так что, хотя реальная власть находилась в руках Антония Примуса, почести доставались не ему, и даже в осуществлении своих полномочий он мог быть стеснен необходимостью внешнего почтения к тем, чьи титулы и звания возвышали их над ним. Два последовательных мятежа избавили его от этих объектов зависти, и если считать виновником преступления того, кто извлекает из него выгоду, то трудно не заподозрить, что Примус тайно подстрекал солдат к бунту, хотя внешне делал все, чтобы предотвратить насилие.

Первым подвергся нападению Флавиан. По ложной тревоге, приняв вдали замеченные отряды союзной кавалерии за вражеские, один из паннонских легионов схватился за оружие, обвинил Флавиана в предательстве и громко требовал его смерти. Не было ни доказательств, ни даже намеков на это мнимое предательство. Но мятежники кричали, что родственник Вителлия, предатель Отона, несправедливый к солдатам и обогащавшийся за их счет, не заслуживает жизни. Никакие мольбы не трогали их. Напрасно Флавиан простирал к ним руки, падал ниц, рвал одежду, лил слезы и рыдал. Солдаты, ожесточившись, видели в этих проявлениях страха лишь доказательство его вины.

Апоний Сатурнин попытался помочь коллеге, но угрожающий ропот и буйные крики заглушали его слова, едва он открывал рот. Лишь Примусу солдаты готовы были внимать – благодаря его красноречию, умению управлять толпой, а также авторитету, который заставлял их уважать его. Видя, что ситуация обостряется и мятежники, не довольствуясь угрозами, уже хватаются за мечи, он приказал схватить Флавиана и заковать в цепи. Солдаты почуяли хитрость, оттеснили охрану у трибунала и готовы были сами свершить расправу.

Примус не желал смерти Флавиана, которая сделала бы его честолюбие слишком ненавистным. Он бросился наперерез разъяренной толпе и, подставив горло, выхватив меч, поклялся, что умрет либо от руки солдат, либо от своей. Он называл по именам тех, кто отличился храбростью или был награжден, призывая их присоединиться к нему. Затем, обратившись к орлам и изображениям богов, покровительствовавших войне, молил их наслать такую ярость и губительный раздор на врагов.

В конце концов мятеж начал стихать, и с наступлением темноты все разошлись по палаткам. Флавиан той же ночью отправился к Веспасиану и по пути получил от императора письма, избавившие его от тревоги и подтверждавшие, что его невиновность вне подозрений.

Заражение мятежным духом, несомненно подогреваемое тайными внушениями Прима, перекинулось из Паннонской армии в Мезийскую, которая восстала против своего командира Апония из-за якобы распространившихся в лагере подложных писем от него к Вителлию. Этот бунт был ещё яростнее первого, поскольку солдаты бросились на дело не под вечер, уставшие после дневных трудов, а в разгар дня. Даже возникло своего рода соревнование в дерзости и неистовстве между двумя армиями. Мезийские легионы требовали поддержки у паннонских, напоминая о помощи, которую сами оказали им против Флавиана; а те, считая мятеж товарищей оправданием своего собственного, с радостью готовы были повторить свою ошибку.

Апоний находился в загородном доме неподалёку от лагеря. Мятежники бросились туда; и если их намеченная жертва сумела спастись, то не столько благодаря усилиям командиров легионов во главе с Примом, сколько из-за темноты убежища, в котором он спрятался. Это была печь заброшенной бани; когда опасность миновала, Апоний тихо ускользнул в Падую, оставив своих ликторов.

Из-за вынужденного бегства консуляров Антоний остался единственным командующим обеих армий – никто из его коллег не осмелился оспаривать у него власть, поскольку войска доверяли только ему.

В стане Вителлия умы кипели не менее яростно, и последствия смуты оказались даже губительнее, поскольку исходили от предательства командиров, а не от своеволия солдат. Луцилий Басс, как я уже говорил, давно подстрекал к измене Равеннский флот, которым командовал; успеху его замысла немало способствовало то, что многие солдаты были набраны в Далмации и Паннонии – провинциях, признавших Веспасиана. Сочтя дело созревшим, он выбрал для исполнения своего предательства ночное время: приказав всем заговорщикам собраться на главной площади лагеря, сам же, как трусливая душа (каковыми обычно и бывают изменники), заперся в доме, ожидая исхода.

Капитаны кораблей с громкими криками набросились на изображения Вителлия, выставленные для почитания войском, и встретили лишь слабое сопротивление. Несколько человек, попытавшихся защитить императора, были тут же убиты, и вся масса солдат без труда перешла на сторону Веспасиана. Тогда Луцилий вышел из укрытия и осмелился объявить себя вдохновителем свершившегося.

Однако лично для него этот поступок не сулил ничего хорошего. Он лишился командования флотом, который потребовал себе в адмиралы Корнелия Фуска. Тот поспешно явился и, поставив Басса под охрану (правда, с приказом обращаться с ним почтительно), отправил его морем в Адрию [4]. Комендант города обошёлся с предателем ещё суровее и велел заковать его в цепи. Но вольноотпущенник Веспасиана по имени Горм, занимавший видное место среди командиров, вмешался и освободил его.

Цецина ждал лишь измены Басса, чтобы открыто объявить о своём переходе. Отправив под разными предлогами тех, кому он особенно не доверял, он собрал старших центурионов и несколько солдат и произнёс перед ними речь, восхваляя выдающиеся достоинства Веспасиана и мощь его сил. Он указал, что партия Вителлия, лишившись Равеннского флота, потеряла жизненно важный источник снабжения продовольствием и всем необходимым; что Испания и Галлия отпали; что в Риме всё готово к переменам. Словом, он не упустил ничего, что могло бы опорочить Вителлия и положение его дел. Те, кто был посвящён в заговор, встретили речь аплодисментами. Они первыми присягнули на верность Веспасиану, а остальные, ошеломлённые неожиданной новостью, последовали их примеру.

Слух о происходящем быстро разнёсся по лагерю, и солдаты толпами сбежались на главную площадь. Там они увидели имя Веспасиана в почёте, а изображения Вителлия – поверженными. Оцепенев от изумления и гнева, они сначала замерли. Но вскоре все разом взорвались:

– Что?! – кричали они. – Неужели слава германской армии падёт так низко, что мы, не приняв боя, не пролив крови, позволим заковать себя в цепи и отнимем оружие?! И против каких легионов мы стоим? Против тех, что уже побеждали! Да и у них нет главной силы армии Отона – Первого и Четырнадцатого легионов, которых мы обратили в бегство и изрубили в куски! Значит, плод нашей победы – быть проданными, как стадо рабов, вместе с оружием этому бесчестному Приму, клеймённому изгнанием?! Восемь легионов покорятся и примут закон от приморского города [5]?! Так велят Цецина и Басс – неблагодарные предатели, которые, ограбив своего принца, лишив его дворцов, садов и богатств, теперь отнимают у него и солдат! О, если мы покоримся такому позорному торгу, если, не потерпев ни одного поражения, не пролив ни капли крови, проявим такую трусость, что наденем ярмо, – мы унизимся даже в глазах тех, кого признаем господами! Что ответим мы тому, кто спросит нас о славе наших прошлых побед или о стойкости, с которой мы переносили невзгоды в стольких битвах?!

Вот какие речи внушало негодование и каждому в отдельности, и всем вместе. Наконец, пятый легион, подавая пример остальным, восстановил изображения Вителлия, заковал Цецину в цепи и избрал себе предводителями Фабия Фабулла, командира пятого легиона, и Кассия Лонга, префекта лагеря. В охватившем их бешенстве они безжалостно перебили несчастных моряков, которые случайно попались им под руку, хотя не имели никакого отношения к измене флота. Они покинули свой лагерь, разрушили мост, наведённый через Тартаро, вернулись в Остилию и двинулись к Кре́моне, чтобы соединиться с двумя легионами, которые Цецина отправил занять этот город вместе с частью кавалерии.

Антоний Прим решил предупредить это соединение и атаковать врагов, пока их силы были разъединены, а умы раздираемы семенами раздора, прежде чем новые вожди приобретут авторитет, а солдаты привыкнут им повиноваться. Другие причины также побуждали его спешить. Он знал, что Фабий Валенс, неспособный к измене и весьма искушённый в военном деле, выступил из Рима, и предполагал, что весть о предательстве Цецины заставит его ускорить движение. Кроме того, он опасался, что из Германии через Рецию придут подкрепления Вителлию, а Галлия, Испания и Британия также пошлют ему помощь, и из всех этих частей соберётся грозная армия, которой будет очень трудно противостоять. Поэтому он справедливо полагал, что победа зависит от быстроты: он выступил из Вероны со всей армией, чтобы атаковать два легиона, занимавших Кремону, и за два дня марша достиг Бедриака.

На следующий день он укрепился на этой позиции, и пока легионы работали над сооружением лагеря, приказал вспомогательным когортам отправиться за фуражом на земли кремонцев, желая, как говорит Тацит, приучить своих солдат грабить граждан и дать им вкусить сладость незаконной и преступной добычи. Сам он выдвинулся на восемь миль от Бедриака с четырьмя тысячами всадников, чтобы прикрыть фуражиров. Разведчики рыскали по окрестностям, чтобы сообщать ему о передвижениях врага.

Около пятого часа дня, то есть за час до полудня, во весь опор примчался всадник с известием, что враги приближаются, предводимые отрядом кавалерии, и что вдали слышен шум и гул многочисленного войска. Пока Прим размышлял о мерах, которые следует принять, Аррий Вар, жаждавший отличиться, бросился как молния с горсткой храбрецов и неожиданной стремительной атакой обратил людей Вителлия в бегство. Но вскоре удача изменилась: беглецы, получив подкрепление, повернули назад, снова атаковали и численным превосходством заставили отряд Вара в свою очередь бежать.

Прим предвидел эту неудачу. Он призвал своих сражаться мужественно, развернул эскадроны, оставив в центре свободное пространство, где Вар и его всадники могли укрыться, приказал легионам взяться за оружие и сигналом велел тем, кто был рассеян по полям, бросить грабёж и спешить к бою. Однако Вар и его люди прибыли в неописуемом беспорядке и всюду сеяли охвативший их ужас. Ряды смешались, страх овладел умами, и Прим рисковал потерпеть полное поражение.

В этот критический момент он проявил себя и как превосходный полководец, и как храбрый воин. Он ободрял встревоженных, удерживал колеблющихся, был повсюду – и в самых опасных местах, и там, где ещё оставалась надежда. Враги и свои видели его, слышали его приказы, чувствовали его энергию, замечали тон его голоса. Пыл довёл его до того, что он собственноручно убил знаменосца, которого увидел бегущим, затем схватил знамя и повернул его к врагу. Стыд покинуть такого храброго вождя удержал возле него около сотни всадников, чему способствовала и местность. Они находились на узкой дороге, где развалины моста, некогда переброшенного через ручей, пересекавший равнину, неопределённость течения, разделённого обломками, и крутые берега создавали множество препятствий для бегства. Счастливая необходимость держаться в таком гибельном положении спасла армию.

Эта горстка людей, сопровождавшая Прима, в порядке встретила победителей, увлекаемых пылом преследования и наступавших в беспорядке, без соблюдения строя. По обычному в битвах чередованию, они, встретив неожиданное сопротивление, пришли в замешательство. Прим, видя их колебания, удвоил усилия, и в мгновение ока ситуация переменилась во второй раз, а удача окончательно склонилась на его сторону. Крики победы, раздававшиеся с его стороны, привлекли беглецов, рассеянных по полям. Они спешили назад, присоединялись к товарищам и, избежав опасности, возвращались, чтобы разделить успех. Так был полностью разгромлен кавалерийский отряд, шедший впереди легионов, вышедших из Кремоны.

Эти легионы, воодушевлённые первоначальным успехом своей кавалерии, продвинулись вперёд на расстояние четырёх тысяч шагов от города. Если бы ими хорошо командовали, они могли бы либо снова переломить ход сражения, либо по крайней мере остановить победу Прима. Но у них не было авторитетного вождя, чьи приказы направляли бы их действия. Они не разомкнули ряды, чтобы дать убежище своей кавалерии, преследуемой победителями, не пошли навстречу врагу и не воспользовались преимуществом, которое давала им его усталость после столь тяжёлого боя. Неуверенные, колеблющиеся, они ждали удара – и получили его. В то же время раненый трибун привёл мёзийских вспомогательных солдат, которых строгая дисциплина делала не хуже самих легионеров. Победоносная кавалерия, поддержанная этой пехотой, прорвала два легиона, а близость Кремоны, сулившая им скорое спасение, ослабила их мужество. Они отступили туда, и Прим счёл нецелесообразным их преследовать, вполне довольный тем, что счастливо завершил бой, начавшийся так неудачно и истощивший его войско – и людей, и коней – усталостью и ранами.

К вечеру все силы Прима собрались вместе. Легионы, вызванные его приказами, прибыли из Бедриака; фуражиры успели собраться. Полные уверенности, все эти толпы солдат, видя перед собой свежие следы только что одержанной победы, убеждены были, что война окончена; и они требовали, чтобы их повели к Кремоне, дабы завершить победу добровольной или насильственной покорностью побежденных. Этим благовидным предлогом они прикрывали жажду грабежа – мотив, которого не осмеливались высказать открыто. Но между собой они говорили, что город, расположенный на равнине, можно легко взять штурмом; что, ворвавшись в него ночью, они получат полную свободу грабить, тогда как, если дождутся дня, им станут предлагать мольбы, начнутся переговоры; и что в награду за свои труды и раны они унесут с собой весьма призрачную славу милосердия, тогда как их начальники присвоят себе прочную выгоду от добычи кремонцев. Ведь добыча от взятого силой города достается солдатам, а от сдавшегося по соглашению – генералам. Трибуны и центурионы старались своими увещеваниями отклонить столь безрассудный замысел. Но солдаты их не слушали и, чтобы заглушить их голоса, громко гремели оружием, готовые сами отдать себе приказ, если им откажут в этом.

Лишь Прим мог добиться, чтобы его выслушали, да и то ему приходилось действовать скорее путем уговоров, нежели властью. Он одобрял и хвалил их рвение к бою, но напоминал, что вести их в сражение – дело генералов, и если стремление бросаться в опасность – слава солдата, то самое подобающее качество для начальника – разумная медлительность. Затем он указывал им, какая это безрассудность – атаковать ночью город, подступы к которому им неизвестны, и тем самым к трудности и без того опасного предприятия прибавлять риск засад, которым будет благоприятствовать темнота. Он спрашивал у некоторых в отдельности, взяли ли они с собой топоры и прочие инструменты, необходимые для саперных работ; и когда они вынуждены были ответить, что не взяли, он восклицал: «Как! Неужели вы думаете пробивать и разрушать стены мечами и дротиками? Подождем рассвета. Мы используем ночное время, чтобы доставить из лагеря все, чего нам не хватает, и завтра Кремона будет нашей».

Прим действительно отправил отряд конницы с армейскими слугами в Бедриак, чтобы привезти все необходимые для осады машины. Но упрямство солдат было так велико, а их послушание так мало, что они уже готовы были поднять бунт, если бы в этот момент не получили известие, которое их остановило. Всадники, приблизившиеся к городским стенам, захватили нескольких кремонцев, которых нашли снаружи, и от них узнали, что шесть легионов и все войска, стоявшие у Тартаро, узнав о поражении своих товарищей, скоро прибудут и, совершив в тот же день форсированный марш в тридцать тысяч шагов [6], идут с решимостью сразиться и смыть позор своего дела. Эта опасность сломила непокорность солдат и склонила их прислушаться к советам своего вождя. Они построились в боевой порядок по его приказу, чтобы быть готовыми достойно встретить врага.

У Прима было пять легионов. В центре он поставил третий, о котором уже не раз упоминалось, прямо на насыпи Постумиевой дороги. Остальные четыре были распределены справа и слева, по два с каждой стороны. Таков был порядок орлов и знамен. Что же касается солдат и разных легионов, все они, перемешавшись в темноте, занимали места, какие им случайно доставались. Преторианцы, возвращенные под знамя властью Веспасиана, заняли позицию возле третьего легиона. Вспомогательные когорты были размещены на флангах. Конница прикрывала бока и тыл армии. Цари Сидо и Италик с отборными свевами составляли первую линию.

Легионы Вителлия должны были войти в Кремону, подкрепиться там пищей и отдыхом, а на следующий день обрушиться на врага, который, окоченев от холода и изнуренный голодом, не смог бы им сопротивляться. Но у них не было ни вождя, ни мудрого совета, который направлял бы их: и в третьем часу ночи они наткнулись на армию противника, ожидавшую их в полном порядке. Будучи опытными войсками, знавшими военное дело, они сами построились, насколько это позволяла тьма зимней ночи (дело происходило в конце октября). Солдаты легионов, только что потерпевших поражение, укрепили прибывших из Остилии, рассыпавшись среди всех отрядов.

Бой в темноте шел с переменным успехом, и смятение было ужасным. Поскольку ничего не было видно, мужество, сила рук и ловкость становились бесполезны. С обеих стороны было одинаковое оружие; пароль, после неоднократного запроса и ответа, стал известен в обеих армиях; даже знамена смешивались, когда побеждающий отряд уносил их то в одну, то в другую сторону.

Один из легионов, занимавших левый фланг армии Прима, понес тяжелые потери. Он лишился шести самых выдающихся центурионов и нескольких знамен. Даже орел был спасен лишь невероятной доблестью первого центуриона легиона, Атилия Вера, защитившего его ценою своей крови и жизни. Прим двинул преторианцев, чтобы поддержать колеблющийся в этом месте бой: они сначала отбросили врага, но затем сами были отброшены, не выдержав множества и силы снарядов, выпущенных машинами, которые люди Вителлия установили на насыпи, откуда те били наверняка, действуя свободно и не встречая вокруг ничего, что мешало бы их действию.

Особенно губительной для армии Прима была баллиста, которая разила целые ряды, метая крупные каменные глыбы с огромной силой. Разрушения были бы огромны, если бы не остановила их удивительная отвага двух солдат. Прикрывшись щитами, они, незамеченные, подобрались к страшной машине, перерезали канаты, на которых она была подвешена, и разобрали ее. Они тут же были пронзены, и даже имена их не сохранились; но память об их подвиге жива и, несомненно, заслуживает того, чтобы не быть преданной забвению.

Ночь уже сильно продвинулась, а исход битвы оставался неопределенным, когда взошла луна, позволив различать предметы, но с существенной разницей для обеих армий. У войск Прима она была за спиной, и, следовательно, тень, которую они отбрасывали вперед, вводила врагов в заблуждение: те принимали тени за тела и направляли свои удары слишком коротко, не достигая цели. Напротив, солдаты Вителлия, освещенные светом, падавшим прямо на них, были ясно видны противникам и не могли защититься от ударов, наносимых из темноты.

Прим удвоил усилия, как только получил возможность видеть и быть видимым. Он объезжал ряды, меняя увещевания и мотивы ободрения в зависимости от тех, к кому обращался: то укоряя, задевая честь, то щедро раздавая похвалы, всегда предлагая самые лестные надежды. Если он говорил с Паннонскими легионами, потерпевшими поражение в битве за Отона, то спрашивал, зачем они снова взялись за оружие. Он напоминал им, что эти равнины, на которых они сражались, были свидетелями их прежнего поражения, и что случай не мог быть лучше, чтобы смыть позор и вернуть себе славу.

Переходя затем к Мезийским легионам, он указывал, что они первыми подали сигнал к войне за Веспасиана, и что напрасно они гордились тем, что бросали вызов сторонникам Вителлия угрозами, если теперь, когда дело дошло до рукопашной, не могли выдержать их натиска. Третий легион он осыпал похвалами, напоминая, что более века он славился доблестью, и перечислял его подвиги: при Антонии – против парфян, при Корбулоне – против армян, и совсем недавно – против сарматов.

Преторианцы же заслуживали упреков, и он не скупился на них:

– Недостойные этого имени солдаты, настоящие мещане! Если вы не одержите здесь победы, что вам останется? Разжалованные, восстановленные – к какому другому императору вы обратитесь, если будете побеждены? Какой другой лагерь вас примет? Ваши знамена и оружие в руках врагов. Отнимите их – или ждите неминуемой смерти. Я не говорю вам о бесчестии: вы исчерпали его и больше его не чувствуете.

Со всех сторон раздавались воинственные клики, и в этот момент взошло солнце. Солдаты Третьего легиона приветствовали его по сирийскому обычаю, принятому в тех краях, где они служили до последних лет.

Слух без определенного источника, а возможно, намеренно распущенный Примом, способствовал победе. Вдруг по рядам разнеслась весть, что прибыл Муциан. Воодушевленные мыслью о такой могучей поддержке, люди Прима устремились на врага, чьи ряды уже начали редеть, поскольку в армии без командира каждый солдат действовал по велению своей храбрости или трусости – наступал или отступал, присоединялся к одним или отделялся от других.

Когда Прим увидел, что они дрогнули, он усилил натиск и наконец прорвал и рассеял их ряды. Оказавшись в беспорядке, они уже не могли восстановить строй из-за помех в виде повозок и боевых машин. Победителям оставалось только преследовать и убивать.

Резня была отмечена трагическим происшествием: сын убил своего отца. Вот обстоятельства этого ужасного случая.

Юлий Мансует, уроженец Испании, вступив в один из германских легионов, оставил дома малолетнего сына. Тот, повзрослев, был зачислен в легион, набранный Гальбой в Испании, и, поскольку этот легион перешел на сторону Веспасиана, сын по стечению обстоятельств оказался врагом своего отца. В описываемой битве, встретив его, но не узнав, он сразил его ударом меча, и, обыскивая тело, был узнан и сам узнал его. Он вскрикнул, зарыдал, обнял умирающего и жалобным голосом молил тень отца простить его и не преследовать как отцеубийцу.

– Это преступление гражданской войны, – говорил он, – а не мое. Мой поступок растворяется в множестве подобных. Что значит один солдат для целой армии?

Те, кто был рядом, заметили это, затем другие – и вскоре странная новость стала известна всем. Все наперебой выражали ужас, скорбь и негодование против столь жестокой войны – и тут же обирали убитых в бою родственников, союзников, братьев. Они возмущались нечестивым преступлением, совершенным одним из них, и тут же совершали его сами.

Войска Прима, воодушевленные успехом, были неутомимы. После дня и ночи боев, считая, что ничего не сделано, пока осталось что-то доделать, они решили атаковать город Кремону, где укрылись беглецы.

Это было нелегкое предприятие. Германские легионы во время войны с Отоном окружили город лагерем, а лагерь – рвом с валом, и эти укрепления недавно были усилены новыми сооружениями. Полководцы победившей армии колебались, опасаясь, что утомленные войска не смогут штурмовать укрепления, а затем и город с прочными стенами.

Однако и другие варианты были не лучше. Возвращаться в Бедриак – долгий и трудный путь, и победа становилась бесполезной. Если разбить лагерь на виду у врага, можно было ожидать вылазок, которые помешали бы работам и, возможно, дали бы побежденным шанс взять реванш.

Солдатский пыл положил конец всем сомнениям. Они боялись не столько опасности, сколько малейшей задержки. Все осторожные меры казались им подозрительными; самый отчаянный план привлекал их больше всего. Раны, кровь, резня – все это ничего не значило по сравнению с добычей, которую сулила их жадность.

Прим уступил их желаниям и повел на штурм лагеря.

Сначала сражались издали, пуская стрелы и метая копья. Но в такого рода бою нападающие находились в крайне невыгодном положении, поскольку их противники, возвышаясь на крепостном валу, поражали их сверху вниз с большей силой, обрушивая град снарядов в их ряды. Прим распределил позиции и организовал три атаки, чтобы вызвать соревнование между легионами и тем самым усилить их храбрость. Пришлось ждать, пока не собрали со всей округи все железные орудия, пригодные для пробивания и разрушения: лопаты, кирки, топоры, косы; принесли также лестницы. Когда все было готово, воины Прима, подняв щиты над головами, чтобы образовать «черепаху», приблизились к воротам лагеря и подошли к подножию вала. С обеих сторон сражались искусно, как и подобает римлянам, обученным одной дисциплине. Солдаты Вителлия сбрасывали на «черепаху» огромные камни; они вонзали копья и длинные шесты в промежутки между щитами; и наконец, им удалось так разрушить их строй, что атакующие, оставшись без прикрытия, были осыпаны градом стрел и раздавлены каменными глыбами.

Отбитые с большими потерями, они начали терять мужество. Тогда их командиры решили указать им на Кремону и пообещать ее разграбление. Тацит сомневается, кому приписать этот недостойный прием, который привел к опустошению и гибели одного из красивейших городов Италии. Одни винили в этом вольноотпущенника Горма; другие возлагали ответственность на Прима. «Кто бы из них двоих ни был виновен, – говорит Тацит, – этот позорный и преступный поступок вполне соответствует остальным их деяниям».

Воодушевленные надеждой на богатую добычу, солдаты уже не видели ни препятствий, ни опасностей. Несмотря на раны, несмотря на потоки крови, они подкапывали основание вала, яростно били в ворота. Самые отважные, взобравшись на плечи товарищей или на восстановленную «черепаху», оказывались на уровне врагов, хватали их за руки, вырывали мечи. Многие гибли; солдаты, еще полные жизни, вместе с умирающими падали и скатывались в ров: не было такой смерти, которой нельзя было бы увидеть в этом ужасном штурме.

Третий и седьмой легионы объединились в одной атаке и соперничали за славу начать победу и первыми пробить брешь в лагере. Прим занял позицию в этом месте и поддерживал их во главе отряда отборных воинов. Их неистовый напор в конце концов сломил сопротивление сторонников Вителлия, которые, видя, что все их усилия тщетны и что стрелы скользят по «черепахе», сбросили на атакующих саму баллисту. Это была огромная и тяжелая машина, которая раздавила тех, на кого упала, но при своем падении она увлекла за собой зубцы и верхнюю часть вала. В тот же миг соседняя башня, долго подвергавшаяся ударам тяжелых камней, рухнула; и пока солдаты седьмого легиона рвались внутрь через пролом, воины третьего прорубали и выламывали ворота мечами и топорами. Гай Волузий, солдат последнего легиона, первым ворвался внутрь; взобравшись на вал, он закричал, что лагерь взят. Все обратилось в бегство, все смешалось: победители проникли со всех сторон; в мгновение ока пространство между лагерем и городом было залито кровью и усеяно трупами.

Оставалась новая задача. Кремона держалась стойко; и победители, после стольких тяжких усилий, видели перед собой высокие стены, каменные башни, ворота, обитые железными пластинами, солдат, стоящих на стенах с оружием наготове. Городское население было многочисленным и преданным партии Вителлия. Знаменитая ярмарка, которая как раз тогда проходила, привлекла множество людей со всех концов Италии: это было серьезным подкреплением для защитников и мощным стимулом для жадности нападающих, видевших в этом возможность умножить добычу.

Прим приказал поджечь самые красивые дома в предместьях, чтобы подорвать дух кремонцев потерей их имущества. В зданиях, примыкавших к стенам, а некоторые даже возвышавшихся над ними, он разместил отважных солдат, которые, срывая черепицу, бросая балки и горящие факелы, очищали стену и не позволяли никому показываться на ней. Уже легионы строились в «черепаху», уже начали лететь стрелы и камни, когда упорство сторонников Вителлия наконец уступило место размышлению и страху. Особенно те, кто занимал видное положение в войсках, сочли, что не стоит бороться с судьбой, опасаясь, что если Кремону возьмут штурмом, то не будет никакой пощады, и весь гнев победителей обрушится не на бедную толпу, а на центурионов и трибунов, чьи богатства могли соблазнить убийц. Простые солдаты, не задумываясь о будущем, в своей грубой беззаботности и не помышляли о сдаче. Бродя по улицам или прячась в домах, они не просили мира, даже когда перестали сражаться.

Первыми решились старшие офицеры. Они убрали имя и изображения Вителлия и освободили Цецилию от оков, прося его стать их заступником. Цецина, надменный и разгневанный, отверг их мольбы. Они настаивали, проливали слезы, чтобы смягчить его; и, к величайшему несчастью, столь храбрые люди были вынуждены умолять предателя о защите. Наконец, они вывесили на стене знаки своей покорности и показали готовность открыть ворота.

Тогда Прим прекратил все враждебные действия, и побежденные легионы вышли из города. Впереди шли орлы и знамена; за ними длинной вереницей следовали разоруженные солдаты, подавленные горем, опустив глаза в землю. Победители стояли шпалерами по обе стороны; сначала они осыпали их оскорбительными упреками, грозили жестами и кулаками. Но, видя их смятенными, униженными, готовыми на все и покорными, они вспомнили, что это те самые воины, которые несколькими месяцами ранее, победив при Бедриаке, проявили умеренность в победе. Цецина, напротив, раздражал их, и они не могли без негодования смотреть на его торжественное шествие, как консула, облаченного в тогу с пурпурной каймой, предшествуемого ликторами. Они упрекали его в гордыне, жестокости и даже – так ненавистны предатели – в вероломстве. Прим защитил его от оскорблений и отправил к Веспасиану, который из политических соображений принял его благосклонно, но не дал никакой должности. Впоследствии мы увидим, что у него были веские причины не доверять ему.

До этого момента Прим покрыл себя славой. Своей расторопностью, энергией, храбростью и умелым руководством он начал и завершил войну; ведь его победа над восемью германскими легионами и взятие Кремоны решили спор между Вителлием и Веспасианом. Остальное не представляло трудностей и стало естественным и как бы неизбежным следствием этого первого блистательного подвига; но разграбление Кремоны сильно запятнало репутацию победителя.

В тот самый момент, когда город сдался, солдаты, задумавшие его разграбление, бросились убивать жителей; их остановили лишь мольбы командиров. Прим, созвав обе армии, осыпал победителей похвалами, а к побеждённым проявил милосердие и доброту, но о Кремоне не сказал ни слова. Это молчание многое значило для войска, в котором жажда добычи подогревалась старой ненавистью и множеством обид. Кремонцев считали сторонниками Вителлия ещё со времён войны с Отоном. Мысль эту подтверждал и выбор Цецины, который после победы устроил в их городе гладиаторские игры. Когда по приказу тринадцатый легион готовил это зрелище, кремонцы, как это свойственно горожанам, язвительно насмехались над солдатами, тогда побеждёнными, а ныне победителями. Кремона вновь стала театром войны: жители снабжали воинов Вителлия провиантом во время битвы; женщины даже участвовали в сражении, выходя на поле боя, и некоторые были убиты. Все эти обиды разжигали гнев солдат, а богатства колонии, казавшиеся ещё больше из-за ярмарки, разжигали их алчность.

Возможно, Приму было бы трудно спасти Кремону, даже если бы он захотел. Но он не приложил к этому никаких усилий; более того, неосторожная шутка, слетевшая с его уст, была истолкована как приказ поджечь город. Войдя в баню, чтобы смыть кровь, он нашёл воду слишком холодной, пожаловался и добавил: «Но скоро она достаточно нагреется». Эти слова запомнили, и вся ненависть за пожар Кремоны обрушилась на него – тем более что его положение и слава привлекали все взгляды, затмевая его соратников. Хотя город уже горел.

Сорок тысяч вооружённых солдат ворвались в него как враги, а ещё больше было слуг – толпы ещё более опасной, чем сами воины, склонной к разнузданности и жестокости. Ни возраст, ни звание не спасали от смерти или издевательств, хуже самой смерти. Старых женщин и дряхлых стариков, жалкую добычу, тащили и уводили для забавы. Молодые женщины вызывали схватки между похитителями, которые вырывали их друг у друга, а затем, не поделив, сходились врукопашную и убивали друг друга. Те, кто уносил деньги или храмовые сокровища, сталкивались с алчными товарищами, которые убивали их, чтобы завладеть добычей. Некоторые, пренебрегая тем, что лежало на виду, искали богатых горожан, подозревая, что те спрятали свои богатства, и пытали их, выведывая тайники. С факелами в руках они грабили дома и храмы, а затем, ради потехи, бросали в них горящие головни. Поскольку армия состояла из разных народов – римлян, союзников, чужеземцев – при таком различии нравов, обычаев и законов то, что для одних было преступлением, для других казалось дозволенным, и ничто не ускользало от всевозможных проявлений жадности. Четыре дня Кремона кормила эту обезумевшую толпу. Было уничтожено всё – и священное, и мирское. Лишь храм богини Мефитис [7], находившийся за городом, уцелел в пламени – защищённый, как пишет Тацит, своим расположением или покровительством божества. Говорят, что в этом разгроме и двух предшествующих сражениях погибло пятьдесят тысяч побеждённых. Иосиф [8] оценивает потери Прима в четыре тысячи пятьсот человек, включая офицеров.

Так была разрушена Кремона, на двести восемьдесят седьмом году своего существования. Римляне основали её в первый год Ганнибаловой войны, как упоминалось в Истории Республики. Удобное расположение и плодородные земли привлекли множество жителей из окрестностей, и город процветал. Его судьба была необычной: иностранные войны его щадили, но в гражданских он страдал – был разорён триумвирами за верность защитникам свободы и разрушен Примом, сражавшимся за Веспасиана.

Однако город оправился от катастрофы. Прим, испытывая стыд и желая смягчить упрёки, сыпавшиеся на него со всех сторон, издал указ, запрещающий обращать кремонцев в рабство, поскольку народы Италии отказывались покупать таких рабов. Те, кто захватил пленных, не имея возможности ни оставить их, ни продать, проявили такую жестокость, что предпочли убить их. Эта чудовищная бесчеловечность заставила родных и друзей несчастных пленников тайно выкупать их. Так в короткое время кремонцы собрались вновь: любовь к родине оживила их среди печальных развалин, которые оставались им дороги; и, поощряемые Веспасианом, они не только отстроили дома, но и самые богатые среди них взяли на себя расходы по восстановлению храмов и общественных зданий.

Прим не мог долго оставаться у стен разрушенного города, окрестности которого были заражены кровью и трупами, и отошёл на три тысячи шагов. Его первой заботой был сбор разбежавшихся в панике солдат побеждённых легионов. Поскольку война ещё не закончилась и можно было опасаться волнений с их стороны, он решил не оставлять их в Италии и распределил по разным районам Иллирии, провинции, преданной Веспасиану.

Затем он отправил гонцов в Испанию и Британию с известием о своей победе. В Галлию и Германию послал двух офицеров – Юлия Калена, эдуя, и Альпина Монтана, тревера, которые, сражаясь за Вителлия при Кремоне, могли засвидетельствовать плачевное состояние дел этого императора. Одновременно он позаботился о тщательной охране альпийских перевалов, опасаясь, что из Германии могут прийти подкрепления для побеждённой стороны.

Прим, без сомнения, заслуживал своих успехов благодаря энергии своего мужества и всем качествам великого полководца: но отчасти он был обязан ими глупой бездеятельности Вителлия, который, отправив сначала Цецину, а затем Валента, старался забыть в роскоши и удовольствиях тревоги войны. Он не думал ни о заготовке провианта, ни о пополнении арсеналов, ни о том, чтобы ободрить оставшиеся при нём войска своими увещеваниями и поддерживать их в боевой готовности постоянными упражнениями: он даже не заботился о том, чтобы показываться на глаза. Прячась в рощах своих садов и подобно тем жалким животным, которых откармливают в темноте и которые, пока им дают корм, остаются неподвижными и словно оцепеневшими под кровлей, он жил без всякой заботы: прошлое, настоящее, будущее – ничто его не трогало, кроме еды и питья.

Пока он предавался этой животной праздности в парке Ариции, он узнаёт об измене Бальбы и морских сил Равенны. Этот первый удар, начавший пробуждать Вителлия от его летаргии, вскоре был усилен вторым. Он получил известие о предательстве Цецины, которое повергло бы его в сильнейшую тревогу, если бы тот же гонец не сообщил, что изменник закован в цепи. В этом последнем событии было смешение добра и зла, тревоги и радости; и взгляды Вителлия были так коротки, душа его так склонна к вялой беспечности, что радость возобладала в его уме. Он возвращается в Рим с триумфом и в многочисленном собрании, созванном по его приказу, осыпает похвалами верность солдат: он смещает одного из двух префектов претория, П. Сабина, ставленника Цецины, приказывает заковать его и назначает на его место Альфена Вара.

Затем он явился в сенат, где произнёс речь в самом высокопарном стиле. Сенаторы ответили ему изысканными лестными речами: и Вителлий, уже близкий к гибели, дал себя опьянить этим. Брат императора резко высказался против Цецины и подал тон остальным, которые, подбирая самые сильные выражения для обозначения негодования, преувеличивали преступление консула, изменившего республике, полководца, нарушившего верность своему императору, неблагодарного друга, выступившего против своего государя после того, как был осыпан его милостями. Они делали вид, будто сочувствуют Вителлию, тогда как причина их скорби была совсем иной, и в глубине души они оплакивали судьбу республики, порабощённой недостойным игом и ставшей игрушкой пороков принцепса и его министров. Никто не позволял себе сказать ничего неприятного против генералов противной партии: они обвиняли армии в заблуждении и неблагоразумии и кружили вокруг имени Веспасиана, не решаясь произнести его.

Когда это собрание происходило, у Цецины оставался ещё один день консульства; и нашелся сенатор, который выпросил этот вакантный день как великую милость и получил его, не без того, чтобы вызвать много смеха – как на свой счёт, так и на счёт того, кто даровал ему такую милость. Росций Регул вступил в консульство тридцать первого октября и сложил с себя звание в тот же день. Уже видели консула на один день при диктаторе Цезаре. Но здесь было нечто уникальное: назначили преемника человеку живому, который не был ни низложен постановлением сената, ни лишён должности по приказу народа. Вителлий и те, кто им управлял, были слишком невежественны, чтобы обращать внимание на подобное нарушение формальностей.

Смерть Юния Блеза, случившаяся в то же время, произвела большой шум и служит доказательством того, что Вителлий, столь же достойный ненависти, сколь и презрения, заслуживал угрожавшей ему участи скорее за свою жестокость и вероломство, чем за обжорство и глупость. Мы видели, что Юний Блез одним из первых объявил себя за Вителлия и даже принимал его с великолепием в Лионе, но что уже тогда эта низкая и подлая душа платила ему за его услуги ненавистью, вызванной завистью. Эта ненависть возобновилась и обострилась по следующему поводу.

Вителлий, будучи серьёзно болен, заметил вблизи себя башню, освещённую множеством огней ночью. Он спросил, что это такое, и ему ответили, что Цецина Туск даёт большой пир многим гостям, среди которых самым почётным был Блез. Придворные, по своему обыкновению, не преминули раздуть и отравить дело, преувеличив пышность празднества и царившее там веселье: и было замечено, что устроитель пира, гости и особенно Блез выбрали весьма неудачное время для веселья, пока их принцепс болен. Вителлий, казалось, воспламенился, и эта порода зловредных людей, которые водятся при всех дворах, всегда готовых подметить дурное настроение господина, сочла, что настал момент погубить Блеза. И Л. Вителлий, опозоренный своими пороками и не терпевший в других блеска добродетели и славы, взял на себя гнусную роль доносчика перед своим братом.

Он вошёл в покои, держа на руках сына императора, и, бросившись на колени, оставался некоторое время неподвижным и безмолвным. Вителлий спросил его о причине его скорби и смятения. «Я боюсь не за себя, – ответил он, – но за опасность, угрожающую моему брату и его семье. Напрасно мы страшимся Веспасиана. Доблесть германских легионов, верность наших провинций, огромное пространство земель и морей, отделяющее его от нас, – вот что должно нас успокоить. Но в самом сердце города у нас есть враг, который ведёт свой род от Юниев и Антониев [9], и который, помимо блеска, извлекаемого им из императорского происхождения, обладает обходительностью, привлекающей народ, и щедростью, способной развратить солдат. Все взоры обращены к нему, в то время как вы, не делая различия между друзьями и врагами, питаете честолюбие соперника, который среди пиров и увеселений наслаждается зрелищем болезни своего государя. Воздайте ему за эту неуместную радость достойной печалью и слезами: превратите для него эту сияющую огнями ночь в ночь погребальную. Пусть он знает, что Вителлий жив, и что, если боги возьмут его с земли, у него есть сын – опора его дома».

Виттелий был напуган и размышлял лишь о способе осуществления своей мести. Боясь народной ненависти, если бы он открыто приказал убить Блеза, он выбрал трусливый путь – яд. Он даже захотел насладиться зрелищем своего злодеяния, отправившись взглянуть на того, кого поднесённый по его приказу напиток сделал смертельно больным; и его слышали, как он радовался, что смог насытить свои глаза видом смерти врага.

Это преступление казалось тем более ужасным, что Блез, помимо блеска своего происхождения и безупречной жизни, сохранял к Виттелию непоколебимую верность. Когда Цецина замышлял измену, и по его примеру многие другие вожди той же партии начали отворачиваться от него, Блеза попытались склонить на свою сторону, но он твёрдо отверг все предложения. Безупречный в нравах, любитель мира, вовсе не жаждавший внезапного богатства, он был так далёк от желания власти, что его едва не сочли достойным её.

Валенс, как я уже говорил, покинул Рим, чтобы присоединиться к армии. Но его продвижение было медленным и соответствовало свите, которую он вёл с собой – женщинам, евнухам, словно он был не римским полководцем, а персидским сатрапом. Предательство Босса и мятеж флота в Равенне должны были ускорить его; и если бы он проявил активность, если бы сумел быстро принять решение, он мог бы предотвратить последний взрыв измены Цецины или хотя бы прибыть к армии до битвы при Кремоне. Своей нерешительностью он потерял время на раздумья, когда нужно было действовать. Он слушал противоречивые советы своих спутников: одни предлагали ему с отборным отрядом всадников пробираться окольными путями к Остилии или Кремоне, другие считали, что следует вызвать преторианские когорты, чтобы прорвать вражеские заслоны.

В трудных и опасных ситуациях часто крайние решения оказываются лучшими. Он же избрал середину; и вместо того, чтобы либо рискнуть всем, либо действовать с осмотрительностью, предусматривающей все возможности, он ограничился недостаточными мерами и написал Виттелию с просьбой о подкреплении. Тот прислал ему три когорты и кавалерийский полк – отряд, слишком многочисленный, чтобы скрытно миновать вражеские заставы, но слишком слабый, чтобы преодолеть сопротивление. Пока он ждал этой помощи, его досуг заполняли преступные развлечения. Жёны и дочери его хозяев не были в безопасности. В зависимости от обстоятельств он использовал деньги или прямое насилие. Казалось, он отчаянно спешил злоупотребить удачей, готовой от него отвернуться.

Когда прибыл ожидаемый им небольшой отряд, он не смог извлечь из него никакой пользы, тем более что даже среди этих солдат не нашлось искренней преданности Виттелию. Лишь присутствие командира удерживало их от перехода на сторону врага; и Валенс понимал, что эта узда слишком слаба, чтобы сдержать солдат, которые больше боялись опасностей, чем стыдились бесчестья. Он отправил их в Римини, а сам, вернувшись к плану скрытного передвижения, взял с собой лишь немногих, в чьей верности был уверен, свернул в сторону Умбрии, затем перешёл в Тоскану, где узнал о разгроме германских легионов и взятии Кремоны.

Тогда он принял решение, свидетельствовавшее о мужестве и способное привести к серьёзным и грозным последствиям, если бы фортуна ему благоприятствовала. Он добрался до Пизы и сел на первый попавшийся корабль, чтобы высадиться в каком-нибудь порту Нарбоннской Галлии, а оттуда пройти через Галлию, собрать местные силы вместе с германскими и сформировать армию, способную начать войну заново. Но ветры, то слишком слабые, то встречные, заставили его остановиться в Монако. Там его радушно принял Марий Матур, наместник Приморских Альп, оставшийся верным Виттелию. Однако от него Валенс узнал, что наместник Нарбоннской Галлии Валерий Паулин, бывший трибун преторианских когорт, храбрый воин и давний сторонник Веспасиана, склонил местных жителей принести присягу этому императору; что, завладев городом Фрежюс, своей родиной, он тщательно охраняет побережье; что в его распоряжении есть корабли и войска; и что, помимо солдат, которых он смог собрать, страна поставляла ему ополченцев, служивших ему с энтузиазмом. Валенс, сильно смущённый и зная лучше, кого ему бояться, чем кому доверять, снова вышел в море. Буря забросила его на Стехадские острова [10], принадлежащие Марселю, где Паулин выслал галеры, захватившие его в плен.

Отступление [Вителлия] из Италии оставило Римини в руках Корнелия Фуска, нового командующего флотом в Равенне, который затем захватил Пицен и равнины Умбрии, так что вся Италия оказалась разделена между Веспасианом и Вителлием по линии Апеннинских гор. Пленение Валента стало сигналом, объединившим все западные провинции на стороне победителя. В Испании первый легион, хранивший память об Отоне и ненависть к Вителлию, подал пример десятому и шестому легионам, открыто перейдя на сторону Веспасиана. Галлия не колебалась. В Британии второй легион, которым при Клавдии командовал сам Веспасиан, знал о его храбрости и военном искусстве и с радостью признал его власть. Остальные [легионы] переживали некоторое смятение, так как в них было немало офицеров, назначенных Вителлием. Но в итоге они последовали общему течению.

Все эти успехи были плодами победы Прима, который, однако, утратил заслуженную славу из-за своего безрассудного поведения. После битвы при Кремоне он считал войну оконченной, и процветание пробудило в нём все пороки, которые опасности прежде заставляли его сдерживать – жадность, гордыню, необузданное честолюбие. Он старался завоевать любовь легионов, словно они принадлежали лично ему; во всех его действиях и речах явно доминировали личный интерес и жажда власти. Чтобы угодить солдатам, он позволил им самим избирать центурионов на место погибших в боях, и выбор, разумеется, пал на самых буйных воинов. Дисциплина расшаталась: солдаты больше не подчинялись офицерам, а офицеры вынуждены были следовать за своеволием солдат. Прим думал лишь о том, как расчистить путь для своих честолюбивых замыслов и обогатиться за счёт грабежей, даже не скрывая этих излишеств. Он, казалось, совершенно не беспокоился о скором прибытии Муциана, что было опаснее, чем открытое пренебрежение к самому Веспасиану.

Впрочем, он не забывал и о войне. С приближением зимы, покинув равнины у По, которые становились сырыми и заснеженными, он двинулся в сторону Рима, но не со всей армией. Он взял лишь отдельные отряды из победоносных легионов, оставив в Вероне знамёна, орлов и большую часть солдат. С собой он вёл когорты и вспомогательную кавалерию, а по пути к нему присоединился одиннадцатый легион, который с самого начала поддерживал Веспасиана, но вяло, до этого оставаясь в Далмации и выжидая исхода событий, а теперь горько сожалевший о том, что не участвовал в победе. Этот легион сопровождали шесть тысяч новобранцев-далматов. Объединённым отрядом из легиона и далматов формально командовал консуляр и наместник Далмации Поппей Сильван, как я уже упоминал, но реальная власть принадлежала легату легиона Аннию Бассу. Ибо Сильван был стариком, неспособным к военному делу, вечным болтуном, тратившим на пустые разговоры время, предназначенное для действий. Анний же, сохраняя видимость подчинённого, на самом деле управлял им и спокойно, но деятельно руководил всеми операциями. Прим ещё более усилил свою армию, включив в легионы лучших солдат из флота Равенны, которых заменили далматы, приведённые Сильваном.

Собрав все эти силы в Фано в Пицене, он остановился там для военного совета. Стало известно, что преторианские когорты покинули Рим, и не было сомнений, что проходы через Апеннины охраняются. Кроме того, само положение победоносной армии внушало тревогу. Она находилась в разорённой войной местности; солдаты, обычно наглеющие в условиях недостатка, требовали денежной выплаты, которую невозможно было им выдать [11]. Не было заготовлено ни денег, ни провианта, а безрассудная жадность лишь вредила себе самой, расхищая и растрачивая при грабежах то, что, будучи собранным в виде умеренных податей, могло бы стать ресурсом для общих нужд.

В том году презрение к самым священным законам зашло так далеко, что нашёлся всадник, объявивший, что убил своего брата в последнем сражении, и потребовавший за это награды. Командиры оказались в затруднении. Наградить за столь отвратительное убийство значило бы нарушить законы природы, а военное право не позволяло его наказать. Они отложили решение, отправив просителя с обещанием вознаградить его позже, поскольку сейчас невозможно выплатить ему по заслугам. Тацит вспоминает в связи с этим похожий случай, когда брат убил брата в битве у ворот Рима между Помпеем Страбоном и Цинной [12]. Однако он отмечает важное отличие: убийца затем, охваченный стыдом и скорбью, покончил с собой. «Так сильно, – добавляет он, – наши предки превосходили нас как в доблести, так и в раскаянии за преступления!»

Результатом совета, созванного Примом, стало решение отправить кавалерийский отряд для разведки местности, изучения всей Умбрии и особенно тех мест, где Апеннины легче преодолимы; вызвать все оставшиеся в Вероне войска и отдать необходимые распоряжения о доставке припасов по По или морем.

Эти меры, конечно, были благоразумны, но при исполнении многие начальники создавали препятствия, завидуя чрезмерной власти Прима и возлагая на Муциана более надежные надежды на удачу. Между тем, Муциану было выгодно затягивать дело. Этот генерал был раздражен столь быстрой победой и с негодованием видел, что если он не окажется на месте, хотя бы для того, чтобы ввести войска Веспасиана в столицу, война закончится без его участия. Поэтому в своих письмах он откровенно высказывался своим доверенным лицам и убеждал их медлить и ждать его; другим же писал двусмысленно, то призывая быстро завершить столь удачно начатое, то рекомендуя пользу мудрой медлительности. И этой двойственностью речи он ставил себя в такое положение, что, в зависимости от событий, мог свалить неудачи на других или приписать себе успехи. Друзья Муциана в армии отвечали ему в том же духе, что соответствовало его планам, и искажали рвение Прима и Вара. Эти письма, отправленные Веспасиану, произвели на него впечатление и склонили его не ценить заслуги Прима так высоко, как тот надеялся.

Гордый характер Прима был этим оскорблен. Он винил Муциана и в речах своих не щадил его. Он даже написал Веспасиану в тоне более надменном, чем подобало подданному, обращающемуся к своему государю, хваля свои подвиги и давая понять, что Веспасиан обязан ему империей. Затем он косвенно бросил несколько колкостей в адрес Муциана. «Я служу своему государю, – писал он, – не гонцами и письмами, а с оружием в руках. Я не стремлюсь умалить славу тех, кто поддерживал спокойствие в Азии. Я лишь отмечаю, что Италия была предметом моих забот и театром моих подвигов. Я склонил могущественные провинции Испании и Галлии признать вас императором. Тщетно было бы мне подвергаться стольким опасностям и переносить столько трудов, если награды достанутся тем, кто даже не видел врага».

Тот, кого задели эти упреки, смешанные с оскорблениями, не остался в неведении. Так возникла между Примом и Муцианом жестокая вражда, открыто проявляемая одним с солдатской прямотой и скрытно тлеющая у другого, а потому еще более непримиримая. Прим, однако, не стал служить Веспасиану с меньшим рвением. Он завершил свое дело, действительно без особых трудностей, потому что враг, с которым он имел дело, сам способствовал своей гибели.

Когда Вителлий узнал о поражении своих легионов под Кремоной, он думал лишь о том, чтобы скрыть и подавить вести о своем несчастье – жалкая и ничтожная уловка, которая, не уменьшая зла, лишь откладывала средства против него. Ибо, если бы он признал правду и посоветовался, у него оставалось бы множество ресурсов и сил; но, делая вид, что все идет хорошо, он давал злу время разрастись. Все окружавшие его хранили глубокое молчание о войне; шпионы и солдаты, рассеянные по городу, пресекали разговоры на эту тему и тем лишь умножали их. Если бы позволено было говорить, сказали бы правду; запрет же заставлял думать и говорить больше, чем было на самом деле.

Вражеские полководцы, со своей стороны, старались преувеличить свои успехи, демонстрируя уверенность. Если они захватывали лазутчиков Вителлия, то водили их по лагерю, подробно показывали все свои силы, а затем отпускали к своему господину, который, допросив их тайно, всех казнил.

Ослепление Вителлия доходило до того, что он отказывался верить в то, чего не желал. Центурион по имени Юлий Агрестис решил разрушить это наваждение: после тщетных попыток убедить Вителлия принять решительные меры, он попросил разрешения лично отправиться к врагам и своими глазами увидеть, что произошло под Кремоной. Он не пытался обмануть Прима тайными расспросами: явился к нему прямо, объяснил приказ своего императора и цель своего прихода. Прим дал ему проводников, которые показали ему поле битвы, развалины Кремоны и легионы, сдавшиеся на милость победителей. Агрестис вернулся к Вителлию, но тот упорно отказывался верить его докладу и даже обвинил его в подкупе. «Что ж, – сказал доблестный офицер, – раз вам нужно великое и явное доказательство и ни моя жизнь, ни моя смерть уже не могут быть вам полезны, я дам вам свидетельство, которое убедит ваше неверие». Он удалился и покончил с собой. По другой версии, совпадающей во всем остальном, это Вителлий приказал его казнить.

Наконец, Вителлий, словно пробудившись от глубокого сна, отправил двух префектов претория, Юлия Приска и Альфена Вара, с четырнадцатью когортами преторианцев и всей вспомогательной кавалерией, чтобы перекрыть проходы через Апеннины. Это и без того значительное войско вскоре пополнилось легионом, составленным из моряков. Такая армия, сильная числом и качеством войск, под другим командованием могла бы даже перейти в наступление. Она расположилась у Мевании в Умбрии, по эту сторону Апеннин, в то время как Вителлий оставался в Риме, занятый совсем иными делами. Не сокращая своих обычных трат и роскоши, он делал распоряжения на будущее, чувствуя, что настоящее ускользает от него. Он назначил магистратов на десять лет и объявил себя пожизненным консулом. Жаждая денег и воображая, что завоевывает народную любовь, он даровал иностранцам привилегии, которыми пользовались латиняне во времена древней республики; союзникам возобновлял договоры на более выгодных условиях; раздавал иммунитеты и освобождения от налогов – словом, без всякой заботы о последствиях, расточал всеми возможными способами права и достояние империи. Толпа восхищалась щедростью этих милостей; находились и люди, настолько лишенные разума, что покупали их. Мудрые же считали эти уступки пустыми и ничтожными, ибо они не могли сохраниться без гибели государства.

Между тем войско у Мевании громкими криками требовало присутствия своего императора. Он явился, сопровождаемый толпой сенаторов, которых взял с собой – одних из желания окружить себя свитой, других, в большем числе, потому что не доверял им и боялся. В лагерь он принес свою обычную нерешительность, которая делала его легкой добычей коварных советников. Заметили и зловещие знамения: стая мрачных птиц, вероятно воронов, покрыла небо над его головой, пока он обращался к солдатам; жертвенное животное вырвалось с алтаря и было заколото далеко от места, где должно было быть принесено в жертву. Но самым зловещим предзнаменованием был сам Вителлий, не имевший никакого понятия о военном деле, вечно колеблющийся и растерянный, выдающий свое невежество бесконечными расспросами о порядке марша, о мерах разведки, о том, как ускорить войну или затянуть ее, бледнеющий при каждом известии и выдающий страх дрожащей походкой, а в конце концов топящий все в вине.

Вскоре он устал от лагеря и, узнав, что Мизенский флот покинул его сторону, вернулся в Рим в сильной тревоге. Ибо каждая неудача, даже самая незначительная, оставляла в его душе впечатление ужаса: общая опасность его положения не волновала его. Если бы он не был столь ограниченным умом и столь узким в своих взглядах, было бы очевидно, что ему следовало перейти Апеннины со свежими войсками и напасть на врага, изнуренного тяготами кампании и недостатком провизии. Он упустил время; разделил свою армию на мелкие отряды и тем самым обрек на бойню солдат, полных отваги и готовых упорно жертвовать собой ради него. Наиболее умелые и опытные центурионы осуждали этот неудачный маневр и высказали бы свое мнение, если бы их спросили. Но те, кто пользовался наибольшим доверием Вителлия, отстранили их: однако первая вина лежала на самом принце, чье испорченное ухо находило горьким все полезное и внимало лишь речам, способным льстить ему, даже если они вели его к гибели.

Всё рушилось вокруг него. Мизенский флот, как я уже сказал, только что предал его и увлек за собой большую часть Кампании. Автором этого дезертирства был центурион, позорно разжалованный Гальбой – такова сила дерзости одного человека в гражданских войнах, способная порождать великие и внезапные перемены. Этот предатель, по имени Клавдий Фавентин, подделал письма Веспасиана, содержавшие самые лестные обещания для тех, кто перейдет на его сторону; и, склонив таким образом солдат, он не встретил сопротивления со стороны командира Клавдия Аполлинария, чья верность была шаткой. Впрочем, и сам командир не обладал достаточной твердостью, чтобы поддержать предательство. Апиний Тирон, бывший претор, случайно оказавшийся в Минтурнах, укрепил его дух и возглавил предприятие. Они действовали сообща и, объявив флот на стороне Веспасиана, склонили города Кампании, которые без труда последовали за ними; за исключением того, что рвение жителей Путеол в поддержку Веспасиана бросило Капую в противоположный лагерь – следствие соперничества между этими двумя соседними городами, вносившего свои мелкие интересы в столь важный конфликт.

Узнав об этом, Вителлий отправил Клавдия Юлиана, который незадолго до этого, командуя Мизенским флотом, сумел завоевать любовь своих солдат и потому казался подходящим, чтобы вернуть их. Юлиана сопровождала городская когорта и отряд гладиаторов: новое подкрепление для противников, которые без труда переманили на свою сторону и командира, и его людей. Все они расположились в Террацине, городе, укрепленном самой природой, ожидая, что на таком близком расстоянии от Рима враг вскоре настигнет их. Действительно, Вителлий, разделив армию, стоявшую в Умбрии, оставил большую ее часть в Нарнии [13] под командованием двух префектов претория, а шесть когорт и пятьсот всадников выделил под началом Луция Вителлия, брата императора, которые двинулись в сторону Террацины.

Вителлий начинал чувствовать свою беду, видя себя словно зажатым между победоносной армией Прима в Умбрии и новыми мятежниками Кампании. Однако пустая и ничтожная надежда на мгновение подняла его дух. Народ требовал оружия, и вольноотпущенники принца убеждали его воспользоваться этим рвением. Он советовался только с ними, ибо был покинут друзьями – все они оказались неверными, особенно те, кто занимал высокие должности. Итак, Вителлий, следуя совету своих вольноотпущенников, велел созвать трибы и пообещал записавшимся не только увольнение после победы, но и привилегии с наградами ветеранов. Толпа желающих была так велика, что он оказался подавлен ею и поручил консулам завершить набор. Глупый император обрел уверенность в этой слабой опоре и называл жалкую толпу, храбрую лишь на словах, армией и солдатами.

Весь город пришел в движение в пользу Вителлия – один из тех внезапных порывов, жар которых передается от одного к другому и воспламеняет умы, часто без участия разума. Римские всадники, за которыми следовали многочисленные вольноотпущенники, предлагали деньги и свою службу. Сенаторы согласились на денежные взносы и выделение определенного числа рабов для набора. Сначала был страх, но, смешавшись с жалостью, он превратился в нечто вроде доброжелательства. Дело было не в Вителлии; но судьба первого места в государстве, столь униженного и доведенного до такого позора, трогала сердца. И Вителлий поддерживал эти благоприятные настроения речами, жестами, слезами, щедро раздавая обещания без всякой меры – обычное следствие страха. Он также велел называть себя Цезарем, чего прежде избегал. Но он находился в таком положении, когда следуют и народным идеям, и советам мудрых; и суеверие убеждало его, что имя, считавшееся счастливым, станет для него защитой.

Ветер удачи, казалось, вдохнувший новую жизнь в дела Вителлия, продлился лишь мгновение. Пыл, не имеющий основания, угасает так же быстро, как и вспыхивает. Каждый начал уклоняться: сенаторы и всадники перестали исполнять свои обещания – сначала сдержанно, избегая взгляда императора, затем открыто и без стеснения; так что Вителлий, не имея власти принудить их, перестал требовать то, что ему не хотели давать.

В то же время самый мощный корпус войск, все еще сохранявший ему верность, вынужден был отступить, сняв последнюю преграду, мешавшую Приму пройти до Рима. Италия уже думала, что война возобновится, когда преторианские когорты Вителлия заняли Меванию и сделали ее своим опорным пунктом. Но поспешное отступление этого трусливого императора показало, что бояться больше нечего, и склонило народы на сторону его соперника. Самниты, пелигны и марсы объявили себя за Веспасиана и, подстегнутые соперничеством с Кампанией, опередившей их, принесли на службу войне весь пыл нового союза.

Легионы Прима перешли Апеннины, не встретив иных препятствий, кроме тех, что создали им снега, непогода и трудность дорог. Дело было в декабре, и невероятные трудности, которые сама природа местности противопоставила этой армии, показали, насколько сомнительным был бы успех, если бы им пришлось еще и сражаться с врагом.

Тогда к ним присоединился Петилий Цериал, который, переодетый в крестьянина и зная местность, сумел ускользнуть от стражи, приставленной к нему Вителлием. Цериал был близким родственником Веспасиана и знал военное дело, отличившись в Британии, поэтому его включили в число командующих.

Многие утверждали, что Флавий Сабин и Домициан – один брат, другой сын Веспасиана, находившиеся тогда в Риме, – тоже могли бы спастись. Прим предлагал им средства к бегству, передавая советы о маршруте, конечной точке пути и месте, где они обрели бы безопасность. Сабин, старый и немощный, побоялся тягот бегства. Домициан же хотел бежать, но находился под строгим надзором, и хотя его стражники, казалось, были готовы помочь, он им не доверял и опасался, что их предложения скрывают ловушку. К тому же Вителлий не питал дурных намерений ни против Сабина, ни против Домициана и, боясь за свою семью, щадил родню противника.

После перехода через Апеннины Прим прибыл в Каузулу [14] и решил там задержаться, чтобы дать армии отдых и дождаться легионов, вызванных из Вероны, из которых с ним были лишь отдельные отряды. Место было удобно для лагеря: возвышенное положение позволяло контролировать обширную территорию, близость богатых городов обеспечивала снабжение, а склады были в безопасности. Кроме того, бездействуя перед войсками Вителлия, стоявшими в Нарнии всего в десяти милях, можно было надеяться вступить с ними в переговоры и убедить их добровольно покинуть проигрышную сторону.

Солдаты Прима с трудом терпели эту задержку, предпочитая победу миру. Они даже неохотно ждали свои легионы, считая, что те придут делить с ними добычу, а не опасности. Прим, собрав их, объяснил, что у Вителлия еще есть силы, способные оказать сопротивление, если останутся верны ему, и даже стать грозными, если их довести до отчаяния; что в начале гражданских войн многое зависит от удачи, но победа завершается зрелостью решений; что уже флот Мизена и вся Кампания отвернулись от Вителлия, и от всего мира у него остался лишь участок между Террачиной и Нарнией.

– Вы уже стяжали достаточно славы в битве при Кремоне, – добавил он, – а разграбление этого города навлекло на вас лишь ненависть. Ваша цель – не захватить Рим, а стать его спасителями. Вы можете рассчитывать на великие награды и бесконечную честь, если освободите сенат и народ Рима от позорного ярма без кровопролития.

Эти увещевания возымели действие, успокоив солдат, и вскоре прибыли ожидаемые легионы.

Известие об усилении войск Прима посеяло страх среди вражеских когорт, чья верность начала колебаться. Никто не призывал их к борьбе, а многие офицеры уговаривали перейти на другую сторону, стремясь выслужиться перед победителем и надеясь, что их станут больше уважать, если каждый приведет с собой свой отряд. Они поддерживали связь с Примом, и он узнал от них, что легко может захватить отряд из четырехсот всадников, стоявший в Интерамне [15]. Тотчас был послан Аррий Вар с отрядом отборных бойцов. Лишь немногие храбро сопротивлялись и пали; большинство бросило оружие и просило пощады; некоторые бежали в свой лагерь, где лишь усилили панику, преувеличивая в рассказах доблесть и силы врага, чтобы смягчить свой позор.

Так все шло к всеобщему изменению. Трусость не наказывалась, дезертирство вознаграждалось; среди офицеров не осталось иного соперничества, кроме как в предательстве; трибуны и центурионы один за другим переходили к врагу. Лишь простые солдаты держались стойко, пока два префекта претория, Приск и Альфен, сами не покинули лагерь, отправившись к Вителлию, – тогда стало ясно, что нет больше стыда в отказе от дела, в котором отчаялись вожди.

Однако солдаты еще тешили себя призрачной надеждой. Мало зная или не веря в судьбу Валента, они убеждали себя, что тот прорвался в Германию и, подняв все оставшиеся на Рейне силы, пополнив их новыми наборами, скоро явится с грозной армией. Но противники лишили их этой последней надежды, казнив Валента в Урбино, куда его привезли пленником, и нарочно показав им его голову, чтобы не осталось сомнений в его участи.

Валент пользовался такой славой, что его гибель обе стороны сочли концом войны.

Он родился в Ананьи в семье римских всадников. Нравы его были распущенны, а ум обладал той живостью, что в свете снискала ему репутацию приятного человека. На Ювеналиях при Нероне он вышел на сцену – сначала будто по принуждению, потом не скрывая вкуса к этому недостойному занятию, и преуспел в нем больше, чем приличествовало честному человеку. Став легатом в Германии, он попытался склонить Виргиния к захвату власти, но затем сам же его обличил. Он убил Фонтея Капитона, то ли подкупив его, то ли потому, что не смог этого сделать. Предатель Гальбы, верный Вителлию, он казался еще ярче на фоне измен других.

Несчастные войска Вителлия, лишенные всякой надежды, наконец покорились победителю. Унизительным был этот ритуал для храбрых воинов – выйти из Нарнии со знаменами и штандартами, чтобы сдаться на милость вражеской армии, ожидавшей их в боевом порядке на равнине. Их окружили, но Прим, обратившись к ним милостиво, разместил часть в Нарнии, часть в Интерамне, оставив достаточные силы для подавления мятежа, но с приказом не тревожить их, если они останутся покорными.

Виттелий уже не мог защищаться и должен был выбрать один из двух путей: либо умереть с оружием в руках (если бы он был способен на такое благородное решение), либо вступить в переговоры с победителями и принять их условия. Он склонялся ко второму варианту, если бы мог распоряжаться собой. Его глупая бесчувственность позволила бы ему забыть, что он был императором, если бы другие тоже могли это забыть. И это принесло бы Риму большую пользу: город избежал бы ужасов войны, а Веспасиан был бы признан так же мирно, как если бы он получил власть по праву наследования.

Но случилось обратное, вопреки намерениям всех вождей победившей партии. Прим открыто заявлял своим солдатам, что желает завершить войну путем соглашения, а не силой оружия, и действовал в соответствии с этим, предлагая Виттелию переговоры. Муциан также хотел договориться с ним. Но особенно далеко продвинулись переговоры с Флавием Сабином – и они увенчались бы успехом, если бы не неукротимое упорство солдат Виттеллия.

Флавий Сабин, как я уже не раз отмечал, был сводным братом Веспасиана и префектом Рима; в силу своей должности он командовал городскими когортами. Если бы он прислушался к советам первых лиц Сената, то попытался бы разделить славу победы, овладев столицей. Они убеждали его в легкости этого предприятия: помимо войск, ему подчинявшихся, он мог рассчитывать на караульные отряды, на рабов своих советников и, главное, на удачу партии, для которой все препятствия исчезали. У Виттеллия оставалось лишь несколько деморализованных когорт, народ, казалось, сейчас сочувствовал ему, но мог в любой момент изменить свои чувства, и если бы Сабин действовал решительно и показал себя лидером, та же самая лесть, которую толпа расточала Виттелию, обратилась бы в сторону Веспасиана. Виттелий сам по себе был крайне ничтожен, неспособен удержаться у власти даже в удаче, не то что в беде, обрушившейся на него со всех сторон. Сабину не следовало оставлять всю славу Приму и Вару: заслуга окончания войны досталась бы тому, кто склонил бы город на сторону Веспасиана. Сабину подобало бы принять империю как бы на хранение, чтобы передать ее брату, а Веспасиану следовало бы чтить Сабина выше всех и никого не ставить перед ним.

Сабин холодно воспринял эти увещевания, что заставило некоторых заподозрить в нем зависть к возвышению брата. Действительно, до того как Веспасиан стал императором, Сабин превосходил его и в богатстве, и в влиянии, а поскольку никто не любит терять свое положение, опасались, что между братьями скрывается разлад под маской дружбы и единства. Но справедливее (и, возможно, ближе к истине) считать, что Сабин, человек мягкого нрава, избегал кровопролития и, надеясь добиться от Виттеллия добровольного отречения, предпочел мирный путь. Он несколько раз встречался с ним наедине, и наконец дело было решено в храме Аполлона: Виттелий получал пенсию в сто миллионов сестерциев [16], содержание своего дома и право спокойно прожить остаток дней на прекрасном побережье Кампании. Свидетелями и поручителями соглашения выступили знатные консуляры Клувий Руф и Силий Италик, а множество зрителей издали наблюдали за выражением их лиц. На лице Виттеллия читалось низость; Сабин не выглядел надменным, скорее тронутым состраданием.

Все было бы улажено, если бы окружение Виттеллия оказалось столь же сговорчивым, как он сам. Но они сопротивлялись соглашению, напоминая ему о позоре, опасности и ненадежности условий, зависящих от каприза победителя. «Веспасиан, – говорили они, – не вынесет вида Виттеллия, низведенного до частного лица. Ваши сторонники, даже побежденные, не стерпят такого унижения, а жалость к вашей судьбе привлечет новые опасности. Вы, правда, в таком возрасте, когда перемены счастья могли отвратить вас от величия и заставить желать покоя. Но что будет с вашим сыном Германиком? Какое место он займет в государстве? И можете ли вы быть уверены в спокойной жизни, которую вам обещают? Как только Веспасиан захватит власть, ни он, ни его друзья, ни его армия не почувствуют себя в безопасности, пока существует соперничающий дом. Фабий Валент, пленник в цепях, был им в тягость, и они сочли нужным от него избавиться – что уж говорить о Приме, Варе и Муциане, чести партии, которые не видят иного исхода для Виттеллия, кроме смерти! Цезарь не оставил жизни Помпею, Август – Антонию. Разве Веспасиан, бывший клиентом вашего отца Виттеллия, когда тот был коллегой Клавдия, проявит больше благородства? О нет! Вспомните об отце, трижды консуле и цензоре, о почестях, которыми осыпан ваш дом, и найдите в отчаянии хоть немного мужества. Солдаты преданы вам, народ пылает рвением. В конце концов, худшее, что может с нами случиться, – это та участь, на которую мы сами себя обрекаем. Побежденные, мы умрем; сдавшись на милость врага, мы тоже умрем. Единственный выбор – между славой и позором неминуемой смерти».

Виттелий оставался глух к благородным советам. Он был сломлен несчастьем, а тревога за семью окончательно подавила его: он боялся, что упорное сопротивление разозлит победителей против его жены и детей. У него была также мать, достойная уважения за возраст и добродетель, но она умерла незадолго до крушения своего дома, избежав таким образом его позора. Ее смерть принесла ей лишь слезы и добрую славу – и ничего более от возвышения сына.

По словам Светония [17], многие подозревали, что ее кончина не была естественной. Некоторые утверждали, что сын велел лишить ее пищи во время болезни, поверив предсказанию некой женщины из страны кафтов, сулившей ему долгое и счастливое правление, если он переживет мать. Другие рассказывали, что сама Секстилия, устав от жизни и страшась бед, грозивших ее дому, без труда выпросила у Виттеллия разрешение ускорить свою смерть ядом. Разноречивость этих свидетельств ослабляет их достоверность, а молчание Тацита усиливает сомнения. На совести Виттеллия и так достаточно преступлений, чтобы приписывать ему еще и матереубийство – совершённое или допущенное.

18 декабря этот несчастный принц [примечание: имеется в виду Вителлий], узнав, что войска Нарнии [примечание: гарнизон Рима, верный Вителлию] покинули его, будучи вынуждены принести присягу его врагу, вышел из дворца в траурном одеянии, в окружении своей скорбящей и подавленной свиты. На маленьких носилках несли его малолетнего сына. Всё напоминало похоронную процессию. Народ приветствовал его льстивыми возгласами, чьё время уже прошло: солдаты шли за ним в гневном и угрожающем молчании.

Нужно было не иметь ни чувств, ни сердца, чтобы не тронуться этим зрелищем и не проникнуться состраданием к судьбе римского императора, ещё недавно владыки вселенной, который через огромную толпу направлялся на форум своей столицы, чтобы совершить торжественное отречение от верховной власти. Никогда ещё ничего подобного не видели и не слышали. Диктатор Цезарь, а затем Калигула, пали жертвами заговоров. Бегство Нерона скрыла ночная тьма, а его смерть была увидена лишь немногими свидетелями в безвестной деревне. Гальба и Пизон были убиты как в бою. Здесь же Вителлий, среди своего народа, окружённый солдатами, на глазах у женщин, которых привлекло любопытство к невиданному событию, с печалью отрекался от империи.

Он зачитал акт отречения, в котором кратко и со множеством слёз объявил, что ради мира и спасения республики слагает с себя верховную власть, и просил слушающих сохранить о нём память и пощадить его брата, жену и малолетних детей. В то же время, взяв на руки сына, он представлял и поручал его то отдельным знатным лицам, то всему народу в целом. Наконец, рыдания прервали его речь; он снял с себя меч, словно отказываясь от права жизни и смерти, и хотел передать его консулу Цецилию Симплексу, которого держал при себе. Консул отказался принять его; всё собрание единодушно воспротивилось этому, так что Вителлий, обманутый в своих ожиданиях, направился к храму Конкордии, чтобы сложить там знаки верховного командования, а оттуда отправиться в дом своего брата.

Крики возобновились с новой силой: люди преграждали ему путь, не позволяя удалиться в частный дом, уговаривали вернуться во дворец, закрывали все другие дороги, оставляя свободной лишь Священную улицу. Вителлий, растерянный и не в силах более исполнить своё решение, уступил воле толпы и позволил отвести себя обратно во дворец.

Ещё до церемонии отречения уже распространился слух, что Вителлий отказывается от власти, и Сабин [примечание: брат Веспасиана] написал трибунам германских когорт, приказывая им сдерживать своих солдат. В революции каждый спешит первым приветствовать восходящую удачу. Так, знатнейшие сенаторы, множество римских всадников, офицеры и солдаты городских когорт, караульные – все поспешили собраться вокруг Сабина. Там все были поражены, узнав, что дело ещё не закончено, что народ волнуется в пользу Вителлия, а разгневанные солдаты грозят расправой. Отступать было уже поздно; и те, кто уже образовал вокруг Сабина нечто вроде двора, понимая, что в случае разъединения станут лёгкой добычей солдат Вителлия, превратили личный страх в партийный пыл и убеждали префекта города [примечание: Сабина] действовать решительно.

Но, как часто бывает в подобных случаях, все охотно давали советы, немногие же соглашались делить опасность. Сабин выступил с малым сопровождением и вскоре увидел перед собой крупный отряд вражеских солдат. Завязался бой; Сабин, потерпев неудачу, не нашёл ничего лучше, чем отступить на Капитолий, оставив часть своих людей на площади. Вместе с ним заперлись, помимо его солдат, несколько сенаторов и римских всадников. Но Тацит замечает, что ему трудно назвать имена, поскольку многие, после полной победы Веспасиана, ложно приписывали себе участие в этих событиях. Были и женщины, достаточно смелые, чтобы укрыться в крепости, которой предстояло выдержать осаду. Они последовали за своими родственниками или мужьями; исключение составила лишь Верулана Грацилла, чьей единственной страстью была война, без всяких иных интересов.

Люди Вителлия, храбрые перед лицом опасности, но недисциплинированные и не привыкшие к тяготам, несли караул вокруг Капитолия весьма небрежно, так что Сабин смог вызвать к себе своих детей и племянника Домициана. Он также отправил гонца с письмами к командирам победоносной армии, описывая своё положение и необходимость срочной помощи. Впрочем, ночь прошла так спокойно, что он мог бы уйти без риска и спастись.

На рассвете, прежде чем начались военные действия, он послал к Вителлию видного офицера Корнелия Марциала с жалобой на нарушение соглашения, резню, произошедшую накануне, и осаду, которой он был вынужден подвергнуться на Капитолии. Чтобы показать несправедливость действий против него, он добавил в письме, которое вёз Марциал:

«Я не принимал участия в войне, оставался в покое как простой сенатор, пока ваш спор с Веспасианом решался в битвах легионов, взятии городов и опустошении Италии. Уже восстали Испания, Британия и Галлия; а брат Веспасиана оставался вам верен, пока вы сами не предложили ему переговоры. Мир и согласие полезны побеждённым и лишь славны для победителей. Если вы сожалеете о шагах, которые сами предприняли, то не мне следует мстить силой после того, как вы обманули меня коварством; не на сына Веспасиана, едва вышедшего из детства, следует обращать ваш гнев. Что вы выиграете от смерти старика и юноши пятнадцати лет? Идите навстречу легионам, оспаривайте у них свои права: исход битвы решит всё остальное.»

На эти упреки Вителлий ответил лишь извинениями, сваливая вину на солдат, чье чрезмерное рвение подавляло его скромность. И он предупредил Марциала, чтобы тот тайно вышел через потайную дверь, дабы не поплатиться жизнью за послание, которое он доставил ради мира, ненавистного солдатам. Таким образом, Вителлий, не имея власти ни приказывать, ни запрещать, перестал быть императором, а стал лишь поводом и причиной войны.

Едва Марциал вернулся в Капитолий, как германские когорты пошли на приступ. У них не было предводителя, который бы их воодушевлял, и каждый солдат действовал по собственной воле, повинуясь лишь своей ярости. Не утруждая себя подготовкой осадных машин или запасом метательных снарядов, они бросились вперед, вооруженные лишь мечами, сквозь град черепицы и камней, сыпавшихся на них с крыш портиков, обрамлявших улицу с обеих сторон. Они подожгли ворота и уже готовы были ворваться через пролом, который открывал им огонь, если бы Сабин не соорудил баррикаду из многочисленных статуй, оказавшихся у него под рукой. Эти памятники славы героев древнего Рима, нагроможденные друг на друга, остановили нападающих.

Но те не отступили и, не сумев прорваться здесь, предприняли две другие атаки. Со стороны убежища Ромула [18] им удалось добиться успеха. В этом месте частным лицам разрешалось строить, поскольку в эпоху мира, когда Рим властвовал над миром, никто не опасался военных угроз, и здания поднимались до уровня Капитолийского холма. Солдаты Вителлия, взобравшись на крыши этих домов, сражались с таким преимуществом, что сопротивляться им стало невозможно. В этом отчаянном положении прибегли к огню: то ли нападающие подожгли здания, чтобы облегчить себе вход, то ли, как многие полагали, осажденные, пытаясь задержать напор врага. Это осталось неясным. Так или иначе, огнь, перекидываясь с одного строения на другое, достиг храма Юпитера Капитолийского, который полностью сгорел.

Это событие Тацит оплакивает как самое печальное и позорное в истории римского народа. «Без вмешательства врагов, – пишет он, – в то время, когда боги были к нам благосклонны, если бы наши преступления не лишили нас их защиты, обитель Юпитера Капитолийского, освященная верой наших предков как залог вечности нашей империи, это величественное здание, которого не осквернили ни Порсенна, перед которым город сдался, ни галлы, захватившие его, – погибло от ярости наших же правителей». Храм уже горел во время войн Суллы [19], но тогда по злому умыслу частных лиц. Теперь же его осаждали по всем правилам и подожгли открыто. Какой военный успех? Какая награда [20] могла возместить столь гибельную потерю?

Если осажденные были виновниками пожара, они не извлекли из своего преступления выгоды, ибо германские когорты не испытывали недостатка ни в хитрости, ни в отваге в опасных ситуациях. Напротив, в стане противника царили замешательство и страх: их вождь, от природы робкий, а теперь и вовсе растерянный и оцепеневший, не мог ни мыслить, ни говорить, ни слышать. Он не слушал чужих советов, но и сам не мог принять решение. Он метался то в одну, то в другую сторону, повинуясь крикам врагов. Он отменял свои же приказы и приказывал то, что только что запретил. Вскоре каждый стал сам себе командиром, и, как это бывает в критических ситуациях, все отдавали приказы, но никто их не исполнял. Наконец, бросив оружие, они думали лишь о том, как спастись бегством. Победители ворвались в ярости, предавая все огню и мечу, не встречая сопротивления, кроме горстки храбрых офицеров, которые погибли в бою. Флавий Сабин не пытался ни защищаться, ни бежать: его схватили, как и Квинтия Аттика, действующего консула, чье высокое звание привлекло к нему внимание, равно как и безрассудная смелость, с которой он распространял среди народа прокламации, восхваляющие Веспасиана и поносящие Вителлия. Другие знатные лица спаслись разными путями: одни переоделись рабами, другие укрылись у верных клиентов, спрятавшись среди поклажи. Некоторые, узнав пароль, которым пользовались враги, ловко применяли его – то отвечая на вопросы, то задавая их сами, – и их дерзость стала их спасением.

Домициан при первом же натиске войск Вителлия спрятался в жилище храмового сторожа; затем верный и находчивый вольноотпущенник облачил его в льняную одежду, какую носили служители культа, и он оставался незамеченным среди них, пока не стихла буря. После этого он удалился в дом одного из клиентов своей семьи, где переждал опасность. Позже он увековечил это событие двумя памятниками: первый – скромный, возведенный при жизни отца, – небольшая часовня в честь ЮПИТЕРА СПАСИТЕЛЯ на месте сторожки, которую велел снести; алтарь и мраморная плита с описанием его приключения. Второй – великолепный храм, который он построил и освятил, уже будучи императором, в честь ЮПИТЕРА ХРАНИТЕЛЯ, где изобразил себя в объятиях бога.

Сабина и Аттика, закованных в цепи, привели к Вителлию. Тот встретил их у входа во дворец – без волнения, без гнева, к великому неудовольствию тех, кто требовал позволения казнить их и награды за якобы оказанную услугу. Самые дерзкие кричали в исступлении и ярости, к ним присоединилась подлая толпа, собравшаяся вокруг. Все требовали казни Сабина, перемежая угрозы лестью. Вителлий попытался утихомирить их мольбами, но в конце концов уступил их настойчивости. Тут же они схватили Сабина, изрубили его, отсекли голову и поволокли тело к Гемониевой лестнице.

Так погиб человек, вовсе не заслуживающий презрения. Он служил республике тридцать пять лет, отличившись как в мирное, так и в военное время. Его никогда не обвиняли ни в алчности, ни в несправедливости; разве что в излишней болтливости – вот единственный упрек, который завистники могли ему справедливо предъявить за долгие годы высоких должностей: семь лет он управлял Мёзией, двенадцать был префектом Рима. В последние мгновения жизни одни сочли его трусом, другие – умеренным и бережливым к крови сограждан. Какими бы мотивами ни объясняли его поведение, ясно одно: он оказался неспособен возглавить столь важное дело. И если, как утверждает Тацит, до возвышения Веспасиана Сабин был украшением своего рода, то последующие события доказали, что Веспасиан превосходил его и умом, и силой духа. Его смерть обрадовала Муциана; политики же утверждали, что она пошла на пользу общественному спокойствию, ибо согласие едва ли сохранилось бы между двумя людьми, каждый из которых мог претендовать на все: один – как брат императора, другой – как тот, кто даровал ему власть.

Народ продолжал требовать казни консула. Но Вителлий твердо отказал. Он был весьма доволен тем, что Квинтий объявлял всем, кто желал его слушать, что это он поджег Капитолий. Будь то искреннее признание или ложь, приспособленная к обстоятельствам, в любом случае выходило, что Квинтий брал на себя ненависть за это печальное событие и снимал ее с партии Вителлия.

В то же время Л. Вителлий с шестью когортами угрожал и теснил Террачину, где, как я уже говорил, укрылись моряки флота из Мизена и значительное число гладиаторов. Первыми командовал Аполлинарий, вторыми – по ненависти [к Вителлию]. Оба вождя были мало достойны этого звания и своей распущенной дерзостью и беспечностью скорее заслуживали места среди гладиаторов. Они не выставляли караулов, не заботились об укреплении слабых мест города. День и ночь предаваясь удовольствиям, они устраивали концерты на берегу, заставляя солдат служить своей роскоши, и вспоминали о войне только за столом. Апиний Тирон, присоединившийся к ним, покинул Террачину, чтобы собирать подати в соседних городах, что делало партию еще более ненавистной, нежели полезной.

Между тем один раб перебежал из города в лагерь Л. Вителлия и пообещал тайно провести его войска в цитадель. Предложение было принято: он без труда выполнил его и ночью легко застал гарнизон врасплох, погруженный, по примеру своих начальников, в изнеженную беспечность. Солдаты Вителлия, проведенные рабом выше позиций врага, спустились в город с мечами в руках. Это была не битва, а резня. Они застали одних безоружными, других только что проснувшимися и начинавшими вооружаться – все были в смятении, устрашенные мраком, звуками труб и угрожающими криками, проникавшими в самую душу. Их рубили без сопротивления. Лишь несколько гладиаторов сражались храбро и дорого продали свои жизни. Остальные бросились к кораблям, где царил не меньший хаос. Много горожан, смешавшихся с бегущими солдатами, были беспощадно перебиты победителями. Шесть кораблей успели уйти в начале суматохи, и командующий флотом Аполлинарий не забыл о себе, проявив в бегстве такую же поспешность, с какой пренебрегал мерами предосторожности. Остальные корабли либо были захвачены на берегу, либо потонули из-за перегрузки, когда толпа в панике бросалась на них, не думая о последствиях. Юлиан попал в руки Л. Вителлия, который приказал жестоко избить его плетьми и зарезать у себя на глазах. Говорили, что Триария, жена Л. Вителлия, не желала уступать мужу ни в жестокости, ни в наглости и среди бедствий Террачины, среди слез ее несчастных жителей, опоясалась мечом, участвуя в убийствах и грабежах.

Победитель поспешно отправил брату весть о своем подвиге, добавляя, что будет ждать его приказа – вернуться в Рим или остаться в Кампании, чтобы окончательно подчинить ее. Но Вителлий не успел ответить: посредники, о которых я расскажу далее, за это время овладели городом и им самим. И это стало великим счастьем не только для партии Веспасиана, но и для республики, что Вителлий не решился немедленно броситься в Рим. Ведь войска, которыми он командовал, соединяли упорную храбрость и верность с гордостью недавней победы. Сам он, несмотря на позор своего поведения, был деятелен, и порок в нем производил тот же эффект, что добродетель в людях честных. Так что, прибыв в Рим, Прим встретил бы сопротивление, и в последовавших битвах город мог погибнуть. Даже без этого он пострадал достаточно: немногочисленные войска, оставшиеся с Вителлием, навлекли на столицу мира великие бедствия.

Медлительность и промедления победоносной армии Прима также сыграли свою роль. Если бы она поспешила, то могла бы предотвратить пожар Капитолия и гибель Сабина – события, разрушившие всякую надежду на примирение между Вителлием и Веспасианом. Вместо того чтобы торопиться, она спокойно праздновала Сатурналии в Отриколи, пока Рим пылал.

Причиной (или предлогом) столь неуместного промедления была якобы необходимость дожидаться Муциана. Некоторые даже подозревали, что Прим намеренно тянул время, ведя переговоры с Вителлием, который предлагал ему консульство и руку своей дочери. Другие опровергали эти слухи как клевету, выдуманную льстецами Муциана. И действительно, маловероятно, что Прим, уже разгромивший Вителлия, стал бы в столь критический момент пытаться спасти его запоздалой изменой, от которой мог ожидать лишь неминуемой гибели. Наиболее благоприятное (и, возможно, наиболее правдивое) объяснение этого рокового промедления – все вожди победившей партии хотели избавить город от ужасов войны, угрожая, но не нанося удара. Видя, что Вителлий покинут лучшими войсками и совершенно беспомощен, они не без оснований полагали, что переговоры о его отречении увенчаются успехом. Но Сабин все испортил – сначала поспешным и безрассудным взятием оружия, а затем малодушием при защите Капитолия, крепости, способной выдержать натиск целых армий, но не продержавшейся и суток против трех когорт.

Эти доводы, конечно, имеют вес, но не оправдывают полностью ни Муциана, ни Прима. Первый своими двусмысленными письмами ясно давал понять, что ожидает его прибытия. Второй, из неуместной угодливости (а скорее, чтобы свалить ответственность на соперника), оставался в бездействии. Одним словом, все вожди этой партии, уверовав, что война уже закончена, ознаменовали ее конец кровавыми бедствиями. Даже Цериал, обычно живой и энергичный, не проявил себя в этот раз: отправленный с тысячью всадников через Сабинскую землю и Соляную дорогу, он двигался медленно и не спеша.

Наконец, весть об осаде Капитолия вывела всех из оцепенения и заставила действовать. Но время было упущено. Прим, достигнув по Фламиниевой дороге Красных Камней (в девяти милях от Рима), узнал о пожаре Капитолия и смерти Сабина. Цериал, находившийся ближе, опередил его, но не мог похвастаться успехом. Наступая без предосторожностей, рассчитывая встретить лишь побежденных, он был поражен, увидев войска Вителлия в полном порядке – конницу и пехоту, поддерживающих друг друга. Бой разгорелся недалеко от города, среди домов и садов, в лабиринте извилистых улиц. Солдаты Вителлия имели преимущество: они отлично знали местность. Кроме того, не все всадники Цериала сражались с должным рвением – многие из них, недавно перешедшие к победителям под Нарнией, помнили о своей прежней присяге. Цериал был разбит; знатный офицер Туллий Флавиан попал в плен; остальные бежали в беспорядке и были преследуемы до Фидены.

Этот успех воодушевил народ в пользу Вителлия: толпа вооружилась, хотя и не по правилам, по крайней мере большей частью, но всем, что каждый смог найти под рукой, и громко требовала сигнала к битве. Вителлий с радостью принял эти проявления преданности и выразил большую благодарность. Однако, понимая, что такие солдаты – слабая защита против победоносных легионов, он созвал сенат и велел назначить послов, чтобы те от имени республики и ради блага империи призвали вражеские армии к миру и согласию.

Послы разделились и встретили разный прием. Те, кто обратился к Цериалису, подверглись величайшей опасности из-за ярости солдат, не желавших и слышать о мире. Азулен Рустик, тогдашний претор, человек, достойный уважения за свои заслуги и добродетель, был ранен. Его спутники разбежались. Ликтор, шедший прямо перед ним, осмелившийся разгонять толпу, был убит на месте. И если бы Цериалис не дал сенатским послам охрану для их безопасности, священный статус не спас бы их – обезумевшие граждане, перебив их у городских ворот, запятнали бы себя преступлением, которое ужаснуло бы даже чужеземцев. Те, кто отправился к Приму, были приняты с большим почтением, не потому что солдаты были сдержаннее, а потому что их командир обладал большим авторитетом.

Среди сенатских послов по собственной инициативе оказался Музоний Руф, римский всадник, известный изучением философии, некогда сосланный за это Нероном, но который, согласно духу стоиков, чью школу он исповедовал, доводил добродетель до крайности и портил благие намерения неуместным рвением. Этот философ, будто находясь в школе среди учеников, начал проповедовать вооруженным солдатам о благах мира и бедствиях войны. Одни смеялись над ним, другие скучали, а некоторые нетерпеливые уже готовы были его избить. Испугавшись их угроз и послушав благоразумных советов, он наконец отказался от тщеславной демонстрации мудрости, неуместной ни в этом месте, ни в это время, ни перед этими людьми.

Весталки также вышли навстречу Приму, принеся письмо от Вителлия, в котором он просил лишь одного дня отсрочки, чтобы возобновить переговоры и договориться обо всем. Прим оказал весталкам все подобающие их сану почести, но ответил Вителлию, что убийство Сабина и сожжение Капитолия требуют мести и исключают любые переговоры.

Тем не менее, этот полководец хотел пощадить Рим и, созвав собрание солдат, попытался убедить их разбить лагерь у Понте Моле и отложить вступление в город до следующего дня. Он опасался, что, разъяренные сопротивлением, они не пощадят ни народ, ни сенат, ни храмы богов. Но сдержать их пыл он не смог. Любая задержка казалась им подозрительной, вредящей победе, тем более что знамёна, сверкавшие на холмах Рима, хоть и сопровождаемые презренной толпой, создавали впечатление многочисленной вражеской армии.

Они немедленно двинулись вперед, разделившись на три отряда: одни продолжили путь по Фламиниевой дороге, часть свернула направо вдоль Тибра, а третий отряд направился к Коллинским воротам. Те, кто сражался за Вителлия, вышли за городские стены. Народное ополчение не продержалось и мгновения против вражеской конницы. Ветераны стояли твердо и сопротивлялись яростно. Поскольку местность была не открытой, а изрезанной домами, бой распался на множество мелких стычек, в которых люди Веспасиана, лучше организованные и управляемые более умелыми командирами, неизменно брали верх. Лишь те, кто устремился налево, попав в узкие и загроможденные улицы, понесли большие потери. Солдаты Вителлия, взобравшись на стены садов, отбивали их камнями и дротиками, пока к вечеру всадники Веспасиана не прорвались через Коллинские ворота, окружив их.

С другой стороны, на Марсовом поле развернулось настоящее сражение, где сторонники Вителлия, чьей единственной надеждой было отчаяние, вновь потерпели поражение. Но, вынужденные отступить в город, они тем не менее сбивались в группы, решив защищаться до последнего.

Народ наслаждался зрелищем: как будто это были бои, устроенные для их развлечения, они подбадривали криками и аплодисментами то одну, то другую сторону. Когда одна из партий терпела поражение, зрители требовали смерти несчастных, укрывшихся в лавках и домах. Победившие солдаты думали только о крови и убийствах, а праздная толпа грабила побежденных.

Так как этот день насилия и ужаса совпал с одним из дней Сатурналий – временем, традиционно посвященным безумным весельям, подобным нашему карнавалу, – вид Рима представлял собой нечто невообразимое. С одной стороны – битвы и раны, с другой – открытые бани и таверны, полные пьяниц. Среди потоков крови и груд мертвых тел предавались самым крайним излишествам: все, что приносит с собой сладострастный досуг, смешалось со всеми жестокостями, сопровождающими разграбление города, так что Рим казался одновременно охваченным яростью и упоением наслаждения.

Он уже видел, как армии его граждан сражались в пределах его стен. Две победы Суллы, одна Цинны, уже заливали его кровью, и тогда жестокость была не меньшей. Но особенностью событий, о которых я рассказываю, стало равнодушие, противное человеческой природе: никакого перерыва в увеселениях, словно происходящее было лишь новым поводом для радости, добавленным к празднику. Танцы, игры, смех – вот что занимало жителей Рима: не принимая ничью сторону, они торжествовали над общественными бедствиями.

Город был взят: оставался лишь лагерь преторианских когорт, где засели самые храбрые из побежденных, защищая его как свою последнюю надежду. Победители, со своей стороны, рвались изгнать их из этого убежища: особенно усердствовали бывшие преторианцы, уволенные Вителлием и восстановленные Веспасианом. Все, что военная наука к тому времени изобрела для штурма крепчайших твердынь, – «черепахи» [прим.: осадные навесы], метательные машины, насыпи, горящие факелы – они обрушили на стены лагеря. Подбадривая друг друга, они кричали, что надо завершить начатое и наконец пожинать плоды стольких трудов и опасностей; что они вернули город сенату и народу, храмы – богам; но лагерь – особая слава солдата, который считает его своим отечеством, своими пенатами; что если они не возьмут его сейчас же, им придется провести ночь под оружием.

Осажденные, хоть и уступали числом и уже не раз были разбиты, и слышать не хотели о сдаче, упорно оспаривая победу. Весь в крови, они обнимали знамена и алтари – последнее утешение умирающих. Многие, борясь с приближающейся смертью, испустили дух на башнях и стенах. Наконец, когда ворота были выломаны, оставшиеся в живых воины вышли к победителям – и все, повернувшись лицом к врагу, пали от ран, полученных в грудь, стремясь сохранить свою славу до последнего мгновения жизни.

Вителлий был недостоин таких храбрых солдат, и трусость, которую он проявлял во многих случаях, а также новые доказательства ее, данные им при смерти, составляют разительный контраст с доблестью тех, кто погибал за его дело. Увидев, что город взят, он тайно вышел из дворца через потайную дверь и в носилках, в сопровождении лишь двух приближенных – повара и пекаря – отправился в дом своей жены на Авентин. Его план состоял в том, чтобы, если удастся переждать день незамеченным, бежать в Террачину и искать защиты у когорт, которыми командовал его брат. Однако он недолго пробыл в выбранном убежище и, переменив решение – то ли по легкомыслию, как говорит Тацит, и потому, что в страхе любое положение кажется лучше настоящего, то ли, согласно Светонию, из-за ложного слуха о мире, – вернулся во дворец.

Он нашел его пустым: все, даже последний раб, разбежались или избегали встречи с ним. Даже двое верных спутников покинули его. Одиночество и безмолвие огромных залов наполнили его ужасом. Он пытался открыть запертые комнаты и, видя их пустыми, дрожал всем телом. Наконец, устав бродить без цели, он опоясался поясом с золотыми монетами и спрятался в каморке привратника, у которой был привязан пес. Светоний добавляет, что он завалил дверь (видимо, снаружи, чтобы ее не заметили) кроватью и тюфяком раба, чье место занял.

Но это «позорное убежище», как называет его Тацит, не спасло его. Искавшие его, не найдя никого во дворце, тщательно обыскали его и, дойдя до места, где он затаился, вытащили его силой. Они спросили, кто он (они его не узнали) и где можно найти Вителлия. Сначала он обманул их ложью, но ошибка не могла длиться долго, и вскоре, узнанный, он униженно умолял сохранить ему жизнь, предлагая даже заключить его в тюрьму, если нужно, ссылаясь на то, что он может открыть важные для Веспасиана тайны.

Но его мольбы не были услышаны. По приказу трибуна Юлия Плацида ему связали руки за спиной, накинули петлю на шею, разорвали одежду и поволокли на форум, как преступника, обреченного на казнь. Жалкое и ужасное зрелище, которое вызывало не слезы, а оскорбления: позор его трусости заглушал сострадание. Толпа бросала в него грязь и навоз, осыпала тысячами ругательств, называя поджигателем (из-за пожара Капитолия), обжорой, пьяницей. Ему пеняли даже телесные недостатки – огромный рост, красное от вина лицо, тучное брюхо, шаткую походку (из-за слабости в бедре, поврежденном когда-то колесницей, когда он служил у Калигулы, изображавшего возницу).

Тут к нему подошел солдат из германских легионов и, выхватив меч – то ли в порыве гнева, то ли желая избавить его от позора, то ли целясь в трибуна, а не в Вителлия, – отсек трибуну ухо и тут же был заколот.

Вителлия продолжали тащить по Священной дороге, закинув ему волосы назад, чтобы лицо было видно, и подставив меч под подбородок, дабы он не опускал головы от стыда. В таком виде его заставляли смотреть то на поверженные статуи, то на место убийства Гальбы. Наконец его привели к Гемониям, где был брошен труп Сабина. Среди всех унижений Вителлий проявил крайнюю низость духа, кроме одного случая, когда, оскорбленный трибуном, ответил: «А все же я был твоим императором».

Солдаты, взявшие его в плен, с варварским удовольствием наносили ему мелкие удары, изрезав все члены по очереди, чтобы продлить муки медленной смерти. А толпа, всегда неистовая, осыпала его после смерти такими же оскорблениями, какими осыпала лестью при жизни. Тело его крюком стащили в Тибр, а голову на копье пронесли по всему городу. Впрочем, его вдова Галерия устроила ему погребение.

Такой была печальная кончина императора на пятьдесят пятом году жизни. Вителлий всем был обязан чужим заслугам. Не личные достоинства, а лишь слава и имя отца доставили ему консульство, несколько жреческих должностей и почетное место в городе и сенате. Те, кто возвел его на престол, не знали его. Замечательно, что этот слабый и изнеженный человек сумел снискать любовь войск в такой степени, какой редко достигали даже самые достойные полководцы.

Надо, однако, признать, что он был искренен и щедр – добродетели, легко становящиеся гибельными для государя, если не управляются мудростью и умеренностью. Он думал приобрести и удержать друзей щедростью, не дополняя ее ровностью добродетельного нрава – и события показали его ошибку.

«Без сомнения, – говорит Тацит, – поражение Вителлия было благом для государства. Но те, кто предал его ради Веспасиана, не могут гордиться своей изменой, ибо прежде они предали Гальбу».

Гибель Вителлия повлекла за собой и гибель всего его дома. Его брат, стоявший во главе когорт, с которыми он неожиданно захватил Террацину, выступил в обратный путь к Риму. Граждане, легко поддающиеся страху и всегда готовые угождать правящему властителю, настойчиво требовали, чтобы выступили навстречу Л. Вителлию и покончили с этим остатком врагов. Их желание было исполнено. Победоносная конница была отправлена в Арицию, за ней последовали легионы, которые, однако, не продвинулись дальше Бовилл. Л. Вителлий не предпринял никакого сопротивления; он отдал себя и свои когорты на милость победителя, а солдаты, движимые как негодованием, так и страхом, сложили несчастное оружие.

Те, кто сдался, были проведены как в триумфе и длинной вереницей прошли через город между двумя шеренгами вооруженных людей. Никто не выглядел умоляющим, но на их лицах читалась гордая скорбь, и оскорбления толпы не вырвали у них ни единой жалобы. Некоторые даже вышли из строя, чтобы усмирить наглые языки, и были убиты на месте; остальных заперли в темницах. Они стойко переносили всё, не произнеся ни слова, недостойного их мужества, и в самой глубине несчастья сохранили всю свою славу.

Л. Вителлий был казнен. Он был так же порочен, как и его брат, но в удаче проявил больше бдительности и делил с ним не столько процветание, сколько беды.

Сын императора Вителлия, хотя и крайне юный, и с таким дефектом речи, что едва мог произносить слова, также поплатился жизнью за опасную честь быть сыном человека, облаченного в пурпур Цезарей. Муциан счел недопустимым оставить в живых последний отпрыск враждебного семейства, и эта жестокость должна была казаться еще более отвратительной на фоне милосердия, которое Вителлий проявил к родственникам Отона и Веспасиана, не казнив никого из них, ибо смерть Сабина нельзя ставить ему в вину.

Дочь Вителлия, однако, была пощажена. Муциан позволил ей жить, а Веспасиан, не руководствовавшийся принципами подозрительной политики, выдал ее замуж весьма почетно и обеспечил богатым приданым.

Среди тех, кто пользовался влиянием при Вителлии, лишь вольноотпущенник Азиатик искупил казнью, полагающейся рабам, власть, которой он безмерно злоупотреблял. Два префекта претория, Юлий Приск и Альфен Вар, были просто отстранены от должностей, и первый без необходимости покончил с собой; его коллега же спокойно наслаждался жизнью и свободой.

Прежде чем перейти к правлению Веспасиана, я должен здесь упомянуть о некоторых внешних военных событиях, относящихся ко времени Вителлия. Они происходили в Мёзии и Понте. Но особенно неспокойна была Германия по эту сторону Рейна, где разгорелась жестокая война, перекинувшаяся на часть Галлии. Возникнув из-за смут и внутренних раздоров римлян, она причинила им огромные потери, сопровождавшиеся позором и унижением, и могла быть прекращена только восстановлением порядка и спокойствия в империи под властью Веспасиана. Я начну с незначительных волнений в Мёзии и Понте, о которых можно рассказать в немногих словах.

Примечания:

[1] Одерцо.

[2] Башня Альтино.

[3] Эсте.

[4] Атри в Дальней Абруцци.

[5] У римлян морская служба считалась менее почётной, чем сухопутная.

[6] Десять лье.

[7] Предполагалось, что эта богиня отводит заражение воздуха.

[8] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», V, 13.

[9] Я не знаю, на каком основании Блез утверждал, что принадлежит к дому Антониев.

[10] Йерские острова.

[11] Это вознаграждение Тацит называет clavarium; оно предназначалось на обувь для солдат и гвозди, которыми она подбивалась.

[12] См. «Историю Римской республики».

[13] Нарни.

[14] Этот город разрушен. Он находился между Тоди и Сполето.

[15] Терни.

[16] Двенадцать миллионов пятьсот тысяч ливров = 17 693 226 франков по расчёту г-на Летронна.

[17] СВЕТОНИЙ, «Вителлий», 14.

[18] См. «Историю Римской республики», кн. I.

[19] См. «Историю Римской республики», кн. XXVII, §1.

[20] Текст Тацита здесь неясен и, возможно, испорчен. Я постарался передать его смысл как можно точнее.