Смерть Отона не положила конец войне и не позволила Вителлию спокойно завладеть империей, если бы пыл побежденных войск нашел того, кто согласился бы его поддержать. После похорон Отона они обратились к Виргинию, которого ранее уже мятежом удерживали в Брикселле; и вновь охваченные яростью, они хотели провозгласить его императором и принуждали его к согласию угрозами. Виргиний был слишком благоразумен, чтобы принять империю из рук побежденной армии, после того как отказался от нее, когда ему ее предлагали победоносные легионы. Мятежники потребовали по крайней мере, чтобы он взял на себя переговоры о их примирении с Цециной и Валентом. Но он не мог сделать этого, не подвергаясь великой опасности, так как был ненавистен германским армиям, считавшим, что он отверг и презрел их. Поэтому он попытался уклониться от их настойчивых просьб и, к счастью, нашел момент, чтобы скрыться через потайную дверь. Мятежники, видя себя покинутыми, наконец решили покориться победителям.

Таким образом, войны больше не осталось, но спокойствие не было восстановлено сразу, и большая часть сената, которую Отон привез с собой из Рима и оставил в Модене, оказалась в крайней опасности. Когда пришла новость о битве при Бедриаке и победе Вителлия, солдаты в Модене отвергли ее как ложный слух и, убежденные, что сенаторы – враги Отона, следили за их речами; они истолковывали в дурную сторону все их поступки и даже малейшие жесты; и своими упреками и оскорбительными словами они искали повода разжечь ссору, которая позволила бы им схватиться за оружие и пролить кровь. Для сенаторов это была великая опасность; с другой стороны, они боялись, что если не перейдут достаточно быстро на сторону победителя, тот обвинит их в холодности и равнодушии к его успехам и к нему лично. В этом затруднении они собрались, каждый не зная толком, на что решиться, и полагая, что разделив вину с множеством товарищей, смягчит свою. Их тревоги еще более усилились из-за торжественного посольства от сената колонии Модены, которое явилось воздать им неуместные почести, называя их «отцами-сенаторами» и предлагая оружие и деньги. Ничто не было так далеко от их мыслей, как принять подобные предложения. Но они лучше знали, чего им не следует делать, чем то, на чем им стоило остановиться; и после долгих дебатов и многих споров, не приведших ни к какому решению, они отправились в Бононию, чтобы вновь собраться на совет и выиграть время.

Сначала они попытались получить более точные сведения и разослали по всем дорогам надежных людей, чтобы опросить тех, кто мог бы сообщить им самые свежие новости. Вольноотпущенник Отона рассказал им, что только что оставил своего господина еще живым, но решившего разорвать все узы, привязывавшие его к жизни, и думающего лишь о потомстве. Этот рассказ, наполнив сенаторов восхищением, положил конец их нерешительности, и они решили, что могут без риска объявить себя сторонниками Вителлия. Уже брат нового императора, находившийся среди них, принимал поздравления, когда Кен, вольноотпущенник Нерона, наглой ложью вновь внес смятение в умы. Проезжая через Бононию, он утверждал, что четырнадцатый легион, подошедший после битвы и усиленный войсками из Брикселла, атаковал победителей, изрубил их в куски и вернул удачу на сторону Отона. Целью Кена, изобретавшего столь преступный обман в таких обстоятельствах, было лишь облегчить свое возвращение в Рим и заставить уважать приказы Отона, данные начальникам почтовых станций. Спустя несколько дней он понес заслуженное наказание за свою дерзость и был казнен по приказу Вителлия. Но в тот момент солдаты, преданные Отону, приняли новость от Кена за правду, и опасность для сенаторов стала как никогда велика. Их страх усиливался еще и тем, что они покинули Модену как бы по общему решению, что давало Отону, если бы он оставался жив и победил, право считать их перебежчиками. Они больше не собирались; каждый думал лишь о личной безопасности, пока письмо Валента не принесло им успокоения. А смерть Отона сопровождалась столь примечательными обстоятельствами, что весть о ней не могла не распространиться и не подтвердиться вскоре.

В Риме не было ни малейших волнений или беспорядков. В то время как раз шли игры в честь Цереры. Когда в театре объявили, что Отон мертв и что Флавий Сабин, префект города, привел к присяге на верность Вителлию все подчиненные ему войска, новому императору воздали аплодисменты: народ понес в храмы изображения Гальбы, украшенные цветами и лавровыми ветвями, а у Курциева озера, на месте, где этот принцепс был убит, воздвигли груду венков в форме надгробия. В сенате единым декретом Вителлию были предоставлены все права и почести, которые предыдущие императоры приобретали постепенно за годы правления. К этому добавили похвалы и благодарности германским армиям и постановили отправить посольство, чтобы передать Вителлию приветствие от собрания и поздравить его с восшествием на престол. Было зачитано письмо Валента консулам, показавшееся довольно скромным. Еще большую скромность усмотрели в молчании Цецины.

Таким образом, Рим в то время не ощутил бедствий войны. Но Италия страдала так, будто была опустошена вражеской армией. Войска Вителлия, рассредоточившись по муниципиям и колониям, грабили, разоряли, не щадили ни священного, ни мирского, соединяя мародерство с самыми отвратительными бесчинствами. Они не довольствовались удовлетворением собственных страстей, толкавших их на всевозможные преступления: они еще и предоставляли свои жестокие услуги всякому, кто желал их купить. И пользуясь этой всеобщей распущенностью, горожане, выдававшие себя за солдат, убивали своих личных врагов. Сами солдаты, зная местность, намеренно разоряли поместья, которые считали зажиточными, и богатые дома, будучи готовыми, в случае сопротивления, перебить хозяев. Их слабые и зависимые командиры не смели противиться столь вопиющим беспорядкам. Цецина, менее алчный, чем его коллега, был тщеславнее и более склонен угождать солдатам; Валенс, прославившийся грабежами, закрывал глаза на проступки тех, кто лишь подражал ему.

Вителлий узнал о своей победе, уже находясь в походе и двигаясь к Италии. Он вел с собой все оставшиеся на Рейне силы после ухода Валенса и Цецины, поспешно проведя новые наборы в Галлии, чтобы сохранить видимость и названия легионов, фактически сведенных к горстке ветеранов. К своим германским войскам он присоединил отряд в восемь тысяч человек, набранный в Британии, и выступил, поручив Ордеонию Флакку охрану речных границ и защиту от набегов германцев. Через несколько дней марша он получил известие о битве при Бедриаке и смерти Отона. Тотчас он собрал войско и объявил об этом, осыпав похвалами солдат, чьей доблести был обязан столь блистательной победой.

Его вольноотпущенник Азиатик, имевший на него огромное влияние, воспользовался этим счастливым моментом, чтобы начать возвышение. Подкупленные им солдаты, а за ними и остальные, потребовали для него золотого кольца [знак всаднического достоинства]. Его благосклонность у господина была давней и коренилась в совместных гнусных развратных утехах. Раб первым устал и бежал. Вителлий, найдя его в Путеолах, заковал в цепи и продал учителю фехтования, который разъезжал по городам, развлекая народ гладиаторскими боями. Вскоре он выкупил его у нового хозяина и, наконец, даровал свободу, когда сам стал проконсулом Германии. Таков был человек, для которого римская армия требовала звания всадника. Даже Вителлию стало стыдно, и он заявил, что не опозорит сословие всадников, приняв в него такого недостойного. Но будучи слабохарактерным, без принципов, в тот же день за обедом он уступил просьбам сотрапезников то, в чем отказал армии. Азиатик, вознесенный из ничтожества, нагло злоупотреблял своим положением и стал одним из главных виновников народных бедствий своими поборами, пока гибель его господина не повлекла и его собственную, как мы расскажем в другом месте.

Вся империя признала Вителлия. Восточные легионы под командованием Муциана в Сирии и Веспасиана в Иудее принесли ему присягу. Лишь в Мавритании возникли волнения: наместник Луцей Альбин, имея под началом значительные силы, дал волю честолюбию и задумал захватить провинцию, которой управлял лишь временно. Он даже заглядывался на Испанию. Но его тщеславие, заставившее его желать царской порфиры и принять имя Юбы, оттолкнуло от него сторонников, и он был убит своими же. Вителлий, довольный исходом, не стал проводить дальнейших расследований. Неспособный к управлению, он едва уделял внимание важнейшим делам.

Узнав о победе, он оставил армию продолжать путь, а сам сел на корабль на Соне без свиты, без офицеров, без двора, привлекая взгляды лишь нищетой своего прежнего положения. Юний Блез, наместник Лугдунской Галлии, человек знатный, великолепных нравов и соответствующего богатства, исправил непристойный вид принцепса, встретив его и предоставив свиту, достойную его ранга. Вителлий, низкий и завистливый, вместо благодарности возненавидел Блеза, скрывая злобу под льстивыми и постыдными ласками.

В Лугдуне его вскоре догнала армия, которой он приказал встретить его малолетнего сына, везомого из Рима. В лагере, перед войском, он посадил его на колени, накрыл военным плащом, дал имя Германик и все почести, подобающие сыну императора – мимолетная слава, слабая компенсация за жестокую опалу, ожидавшую отца и сына через несколько месяцев.

В Лугдуне Вителлий встретил полководцев своих победоносных армий и вождей побежденной партии. Валенса и Цецину он осыпал почестями, усадив по бокам от своей курульной кресла. Суетоний Паулин и Лициний Прокул добились аудиенции лишь после долгих отказов; униженные и дрожащие, они оправдывались так, как, по их мнению, требовал характер победителя, спасая жизнь ценой чести. Они обвиняли себя в измене, утверждая, что способствовали победе Вителлия, выставив в битве уставшие от долгого марша и обремененные обозом войска Отона. Вителлий поверил им на слово, и верность получила прощение под маской предательства. Сальвий Тициан, брат Отона, не подвергся опасности: кровные узы и бездеятельная неспособность защитили его. Марий Цельс, кажется, тоже не столкнулся с трудностями. Возможно, Вителлий считал себя обязанным ему за действия среди побежденных легионов, убеждая их смириться. Он даже сохранил ему консулат, назначенный еще Нероном или Гальбой и подтвержденный Отоном. Галлерий Трахал был обвинен доносчиками, но нашел защитницу в лице жены Вителлия Галлерии, вероятно, своей родственницы.

Младших офицеров Вителлий пощадил менее, чем их начальников. Он казнил нескольких центурионов, отличившихся рвением за Отона, и эта жестокость сильно повредила ему, озлобив иллирийские легионы, которые вскоре стали причиной его падения. Впрочем, он не конфисковал имущество семей, которые мог считать вражескими. Имущество погибших за Отона перешло к наследникам или назначенным по завещанию.

То же он сделал с мятежной фанатичной толпой, которую в землях бойев поднял некий Марик, человек из низов, называвший себя освободителем Галлии и Богом-Спасителем. Собрав восемь тысяч соплеменников, он совратил даже эдуев, вовлекая ближайшие округа в мятеж. Но эдуи, могущественнейшее племя Галлии, остановили зло, набрав войска и получив от Вителлия подкрепление, легко разогнали нестройные толпы крестьян. Марик был взят в плен и брошен зверям, но когда те его пощадили, глупая чернь сочла его божественно неуязвимым. Однако он не выдержал ударов копий, пронзивших его на глазах у Вителлия. Казнь вожака положила конец делу; его сторонников не преследовали.

Вителлий не был жаден до денег. Он простил недоимки, не стал отбирать подарки, полученные от его предшественников, и разрешил пользоваться ими. Он не питал ненависти к памяти Гальбы и Отона, своих врагов, и разрешил хождение монет с их изображениями, как и с изображениями Нерона. Вот несколько похвальных черт, если бы он не запятнал их низкими поступками, особенно обжорством – своей страстью, доведенной до позорных крайностей [1]. Он считал себя императором лишь для того, чтобы есть. Он регулярно устраивал четыре обильных трапезы в день, очищая желудок рвотой, чтобы снова есть. Он обложил данью все земли и моря, откуда ему непрерывно доставляли самые изысканные яства. Местности, через которые он проезжал, разорялись; знатнейшие граждане разорялись, принимая его. Он распределял расходы одного дня на несколько домов: завтракал в одном, ужинал в другом. Но подать была тяжела: один обед стоил четыреста тысяч сестерциев (пятьдесят тысяч франков). Гости изнемогали от обилия яств. Вибий Крисп, заболев и избежав этих убийственных пиров, радовался: «Я бы умер, если бы не заболел».

Чтобы собрать здесь все, что касается чудовищной прожорливости [Вителлия], я добавлю несколько деталей, предоставленных Светонием и Дионом. Луций Вителлий устроил своему брату-императору пир, на котором было подано две тысячи рыб и семь тысяч редчайших и изысканнейших птиц. Сам император торжественно посвятил серебряное блюдо, которое из-за его огромных размеров назвал «щитом Минервы»; он наполнил его исключительно печенью очень нежной рыбы, мозгами павлинов и фазанов, языками птиц с красным оперением, которых древние называли феникоптерами [фламинго], и молоками мурен. Это блюдо сохранялось как примечательный памятник до времен императора Адриана, который велел его переплавить. Расходы на такой стол были огромными, как легко понять, и Дион оценивает их в девятьсот миллионов сестерциев [2] – что составляет сто двенадцать миллионов пятьсот тысяч турских ливров за восемь месяцев правления Вителлия. Можно было бы подумать, что его стол мог его насытить и что он питался достаточно хорошо, чтобы есть только во время трапез. Но для него был хорош любой повод. Во время жертвоприношений он почти с углей срывал мясо жертвенных животных и священные лепешки. Если на улице он видел выставленные на продажу остатки вчерашнего жаркого, он набрасывался на них и ел на ходу. При таком императоре дисциплина не могла не разлагаться. Солдаты, вдохновленные его примером и презирая его личность, предавались разгулу и топили в удовольствиях привычку к труду и упражнения в добродетели.

Чтобы к презрению добавить ненависть, Вителлий соединил с низостью своего поведения жестокость. Тацит дает понять, что поначалу он не был к этому склонен и что его подстрекали дурные советы брата и уроки тирании, которые давали ему придворные. Но его характер был весьма восприимчив к подобным впечатлениям. Почти такой же глупый, как Клавдий, он не имел его доброго инстинкта, и эта мягкая, трусливая душа умела не только бояться, но и ненавидеть.

Первым это испытал Долабелла. Наследник знаменитого имени, родственник Гальбы, которого некоторые считали возможным кандидатом на усыновление, он по этим причинам, как я уже говорил, стал подозрительным для Отона, который сослал его в Аквинум. Смерть Отона показалась Долабелле сигналом к освобождению, и он вернулся в Рим. Плавтий Вар, бывший претор, один из его близких друзей, с подлостью обвинил его перед Флавием Сабином, префектом Рима, в том, что он, разорвав свои цепи, хотел предстать перед побежденными как вождь, готовый возглавить их. Он также обвинил его в попытке подкупить верность когорты, охранявшей Остию. Это были голословные обвинения, и сам обвинитель, терзаемый угрызениями совести, отрекся от своих клеветнических измышлений и попытался, но слишком поздно, исправить причиненный вред. Флавий Сабин оказался в затруднительном положении и не знал, как поступить. Триария, жена Вителлия, женщина властная и жестокая сверх обычной меры своего пола, запугала его своими речами и дала понять, какой опасности он подвергается, если попытается создать себе репутацию милосердного за счет безопасности принцепса. Сабин, мягкий по характеру, но нерешительный и легко поддающийся страху, чтобы не показаться защитником обвиняемого, толкнул его в пропасть и значительно усугубил его вину в докладе императору.

Я уже говорил, что Петрония, бывшая замужем за Вителлием, после развода с ним стала женой Долабеллы. Это было старым поводом для ненависти, который Вителлий не забыл, и, соединившись со страхом, он решил избавиться от ненавистного и опасного соперника. Он вызвал Долабеллу и тайно приказал офицеру, который должен был его сопровождать, вести его через Интерамну и убить в этом городе. Убийце показалось, что промедление слишком затянулось, и в первой же гостинице он сбил его с ног и заколол. Этот акт жестокости создал мрачное впечатление о новом правительстве, которое начало заявлять о себе такими деяниями.

Триария вызвала значительную часть общественного негодования. Ее наглость становилась еще более возмутительной на фоне мягкости Галерии, жены императора, которая избегала усугублять страдания несчастных грубым обращением. Секстилия, мать Вителлия, также заслужила уважение добродетелью, достойной лучших времен. На первые письма, полученные от сына, достигшего власти и удостоенного имени Германика, она сказала, что родила не Германика, а Вителлия. И впоследствии ни блеск высокого положения, ни угодливость всего города не смогли вывести ее из скромности ее состояния. Недоступная радости, она чувствовала только несчастья своего дома.

Клувий Руф, проконсул Испании, присоединился к Вителлию, уже выехавшему из Лиона. Он не был без тревог, зная, что его пытались представить подозрительным, как человека, который вел себя нерешительно между двумя претендентами на империю, с тайным намерением создать себе в Испании независимое положение. Клувий был человеком умным и изворотливым, богатым и влиятельным, и он настолько преуспел, что даже добился наказания своего доносчика, вольноотпущенника принцепса. Тем не менее, он не был возвращен в свою провинцию, что могло бы вызвать подозрение (если бы Тацит не утверждал обратное), что Вителлий сохранил к нему некоторое недоверие. Как бы то ни было, Клувий остался в свите императора и еще некоторое время управлял Испанией заочно.

Требеллий Максим, командующий легионами в Британии, не был удостоен таких почестей. Мятеж в его армии вынудил его бежать и принести свои жалобы Вителлию. Они не были услышаны, и ему на смену был назначен Вектий Болан, человек, мало способный восстановить дисциплину среди мятежников, но свободный от пороков [3], враг несправедливости и насилия, который, если и не сумел заставить уважать свою власть, по крайней мере, заслужил любовь подчиненных.

Гордость побежденных легионов вызывала у Вителлия беспокойство. Казалось, что их вынужденная покорность ждала лишь случая сбросить ярмо принуждения и перейти к мятежу. Меры были приняты мудро, чтобы предотвратить беду без волнений и без применения суровых мер. Было опасно оставлять эти войска вместе: их разделили. Четырнадцатый легион, который проявлял наибольшую строптивость и даже утверждал, что не был побежден, поскольку в битве при Бедриаке участвовал лишь отдельными отрядами, был отправлен обратно в Британию, откуда его вывел Нерон. Остальные также были удалены из Италии и размещены на значительных расстояниях, за исключением тринадцатого легиона, которому было приказано работать на строительстве амфитеатров в Кремоне и Болонье для гладиаторских боев, которые Валенс и Цецина должны были устроить в этих городах. Ибо Вителлий никогда не был настолько занят делами, чтобы забыть о удовольствиях [4]. Батавские когорты, которые почти находились в состоянии открытой войны с четырнадцатым легионом, сначала получили приказ сопровождать его: замысел состоял в том, чтобы частыми стычками усмирить их гордость. Они слишком хорошо справились с этой задачей, и в Турине случайный инцидент разжег взаимную ненависть между ними и легионом, едва не приведя к вооруженному столкновению. Поэтому пришлось разделить эти враждебные войска, и батавские когорты были отправлены в Германию, где мы встретим их позже и увидим, как они станут главной опорой восстания Цивилиса. Что касается преторианцев, которые были крайне преданы Отону, Вителлий распустил их, но без бесчестья, чтобы не ожесточить их. Однако эта предосторожность не помешала им снова взяться за оружие, как только движение в пользу Веспасиана набрало силу, и они значительно укрепили эту партию.

Поведение Вителлия по отношению к побеждённым легионам не заслуживает ничего, кроме похвалы. Но распущенность, которую он поощрял в собственных войсках, причинила бесчисленные бедствия. Под началом вождя, вечно погружённого в вино, которому всё было безразлично, кроме еды и питья, чей дом напоминал непрекращающиеся вакханалии, офицеры жили в таком же разврате, а солдаты следовали их примеру. Отсюда – всевозможные злодеяния, совершаемые этими буйными войсками в землях, через которые они проходили: похищения людей, грабежи, насилия и жестокости. И когда Вителлию докладывали о подобных происшествиях, он лишь находил в них повод для шуток.

Наконец, ярость этих недисциплинированных солдат обратилась против них самих. По прибытии Вителлия в Павию между ними вспыхнуло жестокое восстание, начавшееся с простой шутки, но переросшее в кровавую схватку. Вот как это произошло:

Легионер и галл из вспомогательных войск вызвали друг друга на борьбу в шутку, ради упражнения. Галл, одержав победу, стал оскорблять поверженного противника. Зрители, которых было множество, вступились в спор; страсти разгорелись, обе стороны схватились за оружие, и легионеры перебили две когорты вспомогательных войск. Резня продолжилась бы дальше, если бы в этот момент вдали не показалось облако пыли и отряд вооружённых людей. Все решили, что это XIV легион возвращается, чтобы атаковать лагерь и дать бой. Страх перед общим врагом успокоил враждующих и разъединил сражающихся. Заблуждение было раскрыто, но оно уже принесло спасительный эффект. То, что приняли за вражеский отряд, оказалось арьергардом собственной армии.

Неугомонная и неукротимая ярость солдат лишь сменила объект. Вителлий в этот момент пировал вместе с Виргинием. Внезапно мятежники обвинили встреченного ими раба Виргиния в том, что он подослан убить императора, и стали громко требовать смерти его господина. Хотя Вителлий, по своей трусливой подозрительности, был склонен верить худшему, в невиновности Виргиния он не сомневался. И всё же ему с трудом удалось спасти его от гибели. Виргиний был мишенью всех мятежей. Солдаты восхищались его доблестью и уважали его, но не могли простить ему мнимого оскорбления – отказа принять от них императорскую власть.

Вителлий, казалось, сам поощрял их буйство. На следующий день, приняв послов сената, которых велел ждать себя в Павии, он отправился в лагерь и вместо того, чтобы осудить бесчинства солдат, похвалил их рвение и преданность, к великому негодованию вспомогательных войск, которые с горечью видели, как безнаказанность лишь укрепляла высокомерие легионеров.

Поскольку война казалась полностью завершённой, Вителлий задумался о сокращении своих войск, численность которых была огромна, а содержание истощало казну и лишало императора возможности выполнить данные им обещания о щедрых наградах. Сначала он распустил все галльские ополчения, набранные, по словам Тацита, скорее для численности, чем в надежде на реальную пользу. Затем он сократил старые части – как легионы, так и вспомогательные войска; запретил новые наборы и предложил увольнения всем желающим. Тацит осуждает эту меру как вредную для государства, ослабляющую его мощь, и как неприятную для солдат, чья нагрузка возрастала, поскольку обязанности распределялись между меньшим числом людей. Экономия, по мнению историка, не оправдывала таких последствий, и он апеллировал к древним принципам, согласно которым опорой государства считалась доблесть, а не деньги.

Из Павии Вителлий отправился в Кремону, где Цецилия приготовила для него празднество и гладиаторские игры. Другое зрелище возбудило его варварское любопытство, и он поехал на поля Бедриака, чтобы своими глазами увидеть доказательства своей победы. Ужасное зрелище предстало перед ним: через сорок дней после битвы земля была усеяна разбросанными конечностями, обезглавленными телами, трупами людей и лошадей, разлагающимися на солнце; почва пропиталась чёрной запёкшейся кровью; плодородные поля были полностью опустошены – деревья срублены, посевы уничтожены. Среди этих мрачных и отвратительных останков кремонцы, словно издеваясь над человечностью, усыпали дороги розами и лавровыми ветвями, а через определённые промежутки воздвигли алтари, на которых жгли благовония и приносили жертвы. Великая радость и ликование вскоре обернулись для них горькой скорбью и слезами.

Валент и Цецина сопровождали Вителлия повсюду, показывая ему самые значимые места сражения. «Здесь легионы сошлись врукопашную, здесь ударила конница, а с этой стороны вспомогательные войска зашли во фланг врагу». Офицеры наперебой хвалились подвигами, приукрашивая ложь и преувеличивая правду. Солдаты предавались буйному веселью, сходили с дороги, разглядывая места, где сражались, и с восхищением рассматривали груды оружия и трупов. Некоторые, впрочем, растрогались, видя превратности человеческой судьбы, и на их глазах выступили слёзы. Но Вителлий не показал ни капли сострадания. Он внимательно осматривал все детали этого ужасного зрелища, не дрогнув при виде тысяч непогребённых граждан. Напротив, когда некоторые стали жаловаться на смрад от разлагающихся тел, он оборвал их, заявив, что убитый враг – благоухание для обоняния, а убитый гражданин – тем более. Он не ведал о печальной участи, ожидавшей его самого через несколько месяцев, и потому заранее лишил свои будущие несчастья всякого сочувствия.

Погружённый в мысли о триумфе и процветании, он принёс жертвы гениям-хранителям этих мест. Он также пожелал увидеть могилу Отона и нашёл её достаточно скромной, чтобы проявить великодушие. Кинжал, которым его соперник лишил себя жизни, он приказал отправить в Кёльн и повесить в храме Марса как трофей своей победы.

В Бононии Валент устроил для Вителлия гладиаторские бои, для которых декорации были доставлены из Рима. Чем ближе они подходили к городу, тем больше двор этого принцепса развращался от присутствия актёров, евнухов и всех тех, кто обслуживал удовольствия Нерона, теперь надеявшихся, что их старый господин вернулся. Ибо Вителлий открыто восхищался Нероном, чьи экстравагантные вкусы к зрелищам и музыке он льстиво поощрял – не по необходимости, как многие, а по низости и отсутствию принципов. Он сохранял к этому чудовищу такое почтение, что, прибыв в Рим, торжественно принёс ему на Марсовом поле, через августальских жрецов, дары, которыми обычно чтили умерших.

Этот поступок доказывает, что не из искреннего рвения к общественной благопристойности он незадолго до того под страхом суровых наказаний запретил римским всадникам посещать школы гладиаторов и появляться на арене. Предыдущие принцепсы часто принуждали к этому даже тех, кому была ненавистна столь опасная позорная участь; и зараза дурного примера распространилась из столицы в менее значительные города. Злоупотребление было ужасным. Но роль реформатора вовсе не подходила Вителлию; и упомянутый мной указ следует приписать либо чужим советам, либо стремлению, которое не упускает любое новое правительство, – постараться создать себе добрую славу.

Из тех же источников, без сомнения, вышел и эдикт Вителлия против астрологов, хотя он лично был суеверен и слабоволен в приверженности их предсказаниям. Наглость этих шарлатанов была такова, что они осмелились вывесить объявление против указа принцепса; и поскольку он предписывал им покинуть Италию до первого октября, они со своей стороны приказали ему оставить этот мир до того же дня. Тщетность их искусства проявилась в этом документе не менее, чем их дерзость, ибо Вителлий был убит лишь глубоко в декабре.

Валенс и Цецина вполне заслужили от Вителлия честь консульства. Но хотя исполнение этой высшей должности было тогда ограничено весьма коротким сроком, найти для них место было нелегко, поскольку назначения, сделанные Нероном, Гальбой и Отоном, занимали весь год. Трое из тех, кто был назначен, были лишены своего права под разными предлогами; и освободившиеся места заняли Валенс и Цецина, ставшие консулами совместно, а также Цецилий Симплекс, которого мы увидим на этом посту во время последнего поражения Вителлия. Те, чьи назначения были аннулированы, всё же воздавали благодарность принцепсу, чинившему над ними несправедливость, – до такой степени умы были склонены к рабству!

Тем временем Вителлий приближался к Риму, но медленно, останавливаясь в каждом городке, в каждом сколько-нибудь приятном загородном доме, чтобы насладиться удовольствиями, встречавшимися на его пути, и с каждым днём становясь всё более презренным из-за глупой лени, в которую погружался. Пока он думал лишь о развлечениях, он сеял опустошение везде, где проходил. За ним следовало шестьдесят тысяч вооружённых людей, не знавших ни порядка, ни дисциплины, а за ними тащилось ещё большее число слуг, всегда более наглых и дерзких, чем их господа. Генералы, друзья Вителлия, имели многочисленные свиты, которые было бы трудно удержать в повиновении, даже если бы за этим строго следили. Всё это скопище увеличивалось за счёт сенаторов и римских всадников, которые выходили навстречу императору – одни из страха, большинство из лести, а в конечном счёте все, чтобы не выделяться, оставаясь на месте, пока другие отправлялись в путь. Добавьте толпу людей самого низкого сословия, которых их ремесло, посвящённое удовольствиям, некогда непристойно связало с Вителлием, – шутов, актёров, возниц. Он принимал их весьма милостиво и радовался, профанируя имя «друзей» для жалких созданий, знакомство с которыми его бесчестило. Можно представить, какой урон наносило такое шествие городам и сельской местности в то время, когда урожай приближался к зрелости. Враждебная армия была бы менее страшна.

Не раз солдаты сходились в драке на дороге. После событий в Павии между легионами и вспомогательными войсками поддерживалась вражда, если не считать тех случаев, когда и те и другие объединялись против горожан и тех, кто не принадлежал к военному сословию. Самую кровавую резню учинили в семи милях от города. Вителлий вопреки обычаю раздавал там каждому солдату вино и мясо, а городская чернь распространилась по всему лагерю.

Среди этой толпы, собравшейся из праздного любопытства, нашлись несколько шутников, которые развлекались, разоружая солдат, ловко перерезая их портупеи и затем спрашивая, есть ли у них мечи. Эти гордые и буйные характеры вовсе не были расположены терпеть насмешки: приняв шутку за оскорбление, они бросились с мечами на народ, не имевший ни оружия, ни какой-либо защиты. Они убили нескольких, среди которых оказался отец одного из солдат. Его опознали после смерти. Самые свирепые устыдились этого и, одумавшись, пощадили невинную толпу.

Они также вызвали беспорядки и страх в городе, куда врывались отрядами, отделявшимися от основной армии и спешившими вперёд, особенно жаждая посетить место, где был убит Гальба. На них нельзя было смотреть без содрогания. Во всём их облике было что-то дикое: огромные длинные пики, звериные шкуры, покрывавшие их плечи, придавали им вид варваров, а не римских солдат. Совершенно не привыкшие к городу, они не умели избегать толпы; и если, поскользнувшись на мостовой или столкнувшись с кем-то, они падали, то приходили в ярость и часто выхватывали мечи, поражая всех вокруг. А трибуны и другие офицеры, разъезжавшие по разным кварталам с отрядами вооружённых людей, не унимали беспорядки, а лишь усиливали ужас.

Затем Вителлий торжественно вступил в Рим. Он выехал с Молвийского моста на прекрасном коне, в полном вооружении. Его намерением было войти как в завоёванный город, следуя тому, что он делал в других городах на своём пути. Друзья отговорили его от этой безумной и отвратительной затеи. Он снял военный плащ, облачился в претексту, и его шествие было устроено с воинской пышностью, но без чего-либо угрожающего.

Впереди несли орлов четырёх легионов, окружённых множеством знамён и штандартов. За ними следовала римская пехота, затем конница и, наконец, тридцать четыре вспомогательные когорты, различавшиеся по национальностям и вооружению. Префекты лагерей и квартирмейстеры, трибуны и первые из центурионов шли перед орлами в белых одеждах. Остальные центурионы возглавляли свои подразделения, украшенные сверкающим оружием и воинскими наградами, которые каждый заслужил. Солдаты также демонстрировали шарфы и медали, полученные в награду за храбрость. Величественное и прекрасное зрелище! Прекрасная и великолепная армия, достойная иметь другого предводителя, чем Вителлий! Так он достиг Капитолия, где встретил свою мать и, обняв её, даровал ей имя Августы.

На следующий день он обратился с речью к сенату и народу, восхваляя себя с такой уверенностью, будто перед ним были слушатели, не знавшие его, превознося напыщенными похвалами свою деятельность и воздержанность, в то время как все, кто его слушал, да и вся Италия, через которую он только что проехал, погруженный в сон или опьянение, были свидетелями позорной низости его поведения. Тем не менее, ему аплодировали; и чернь, равнодушная к истине и лжи, привыкшая, как эхо, повторять лестные возгласы, которым ее научили, хлопала в ладоши, выражала радость и в конце концов убедила его принять титул Августа, что принесло ему так же мало пользы, как и его прежний отказ – мало обоснованности.

Вителлий, приняв верховный понтификат, издал, по обычаю, указ относительно публичного культа и религиозных церемоний и датировал его 15-м днем до августовских календ, то есть 18 июля, – днем, который с древнейших времен считался несчастливым, поскольку в этот день произошли поражения при Кремере и Аллии. Мы знаем, что деление дней на счастливые и несчастливые – суеверие; но римский народ думал иначе, и эта дата была воспринята как зловещее предзнаменование. Это был дурной знак, которого следовало избегать. Вителлий не обратил на это внимания. Глубоко невежественный во всем, что касалось божественных и человеческих законов, он окружал себя друзьями и вольноотпущенниками, столь же беззаботными и нерадивыми, как он сам, и казалось, что его совет состоит исключительно из пьяниц.

Он старался казаться крайне доступным для народа. Во время выборов магистратов он сопровождал кандидатов как друг и ходатай. В театре благоволил актерам, которые, как он считал, нравились простонародью. В цирке поддерживал партию «морских голубых» с тем же рвением, с каким делал это, будучи частным лицом. Подобные поступки, по словам Тацита, могли бы нравиться своей простотой и искренностью, если бы исходили от человека разумного и доброжелательного; но память о его прошлой жизни заставляла видеть в них лишь низость и непристойность.

Он усердно посещал заседания сената, даже когда обсуждались незначительные дела. Во время одного из обсуждений Гельвидий Приск, следуя принципу свободомыслия, высказался против мнения, которое Вителлий горячо поддерживал. Принц был задет, но ограничился тем, что призвал трибунов защитить его пренебрегаемую власть. Друзья Гельвидия, опасаясь, что в сердце Вителлия останется глубокая обида, поспешили успокоить его. Он ответил им, что нет ничего удивительного или нового в том, что два сенатора расходятся во мнениях по какому-либо вопросу, и что ему самому не раз приходилось не соглашаться даже с Тразеей. Этот ответ был воспринят по-разному. Одни сочли наглостью то, что Вителлий сравнил себя с Тразеей; другие похвалили его за то, что, приводя пример, он выбрал человека, уважаемого за добродетель, а не кого-то из любимцев фортуны.

Вся власть принадлежала Валенту и Цецине, а Вителлию оставалась лишь ее тень. Из двух префектов претория, которых он назначил, – Публия Сабина и Юлия Приска – один был протеже Цецины, другой – Валента. Так они уравновешивали друг друга во всем. Их зависть, зародившаяся еще во время войны в лагере и тогда плохо скрываемая под личиной, которая никого не обманывала, окончательно вспыхнула в городе, где досуг давал им все время прислушиваться к злым наветам и завистливым доносам тех, кто называл себя их друзьями, а дела постоянно сталкивали их между собой. Добавьте к этому соперничество в роскоши, великолепии свиты, количестве клиентов и бесчисленных льстецах. Будучи вечными соперниками, они старались перетянуть императора каждый на свою сторону; а тот, слабая марионетка, подчинялся то одному, то другому. Их положение было столь же блестящим, сколь и ненадежным; и, зная, что внезапное недовольство или, напротив, даже нелепая и неуместная лесть могли в любой момент изменить отношение к ним Вителлия, они одновременно презирали и боялись его. Это заставляло их спешить использовать свою милость для обогащения. Они захватывали дома, сады и земли императорского домена, в то время как многие знатные люди, возвращенные Гальбой из изгнания, влачили жалкое существование, не получая от щедрот принца никакой помощи.

Все, что Вителлий сделал для этих несчастных, – это восстановил их права на вольноотпущенников. Эти права были немалыми. Вольноотпущенник, если его патрон нуждался, обязан был его содержать, а после смерти – оставить ему половину своего имущества. Указ Вителлия был встречен с восторгом как знатью, так и народом. Но хитрости вольноотпущенников свели его на нет. Эти рабские натуры придумывали разные уловки, чтобы скрыть свои богатства: прятали деньги под вымышленными именами. Некоторые, попадая в императорский дворец, становились могущественнее своих прежних господ.

Дисциплина в победоносных легиях уже сильно ослабла, а пребывание в Риме окончательно ее разрушило. Солдаты, которых с трудом вмещал лагерь, заполонили город. Их видели бродящими по площадям, портикам и храмам. Они уже не знали, что значит являться в штаб за приказами старших офицеров: никакой точности в несении караулов, никаких учений для поддержания формы. Городские удовольствия и всевозможные излишества подрывали их здоровье и расслабляли дух. Наконец, пренебрегая даже мерами предосторожности, многие разбили палатки в Ватикане – нездоровом месте, где плохой воздух вызвал среди них множество болезней и погубил великое число. Иностранцы, особенно германцы и галлы, для которых итальянский климат был вреден, сильно страдали от воды Тибра, которую они пили с жадностью, не привыкнув к местной жаре.

Чтобы окончательно погубить эту армию, оставалось лишь уменьшить число солдат, ее составлявших: и это было сделано с величайшей неосмотрительностью. Я уже говорил, что Вителлий распустил преторианцев, и, по-видимому, поступил так же с войсками, специально предназначенными для охраны города. Требовалось заменить их, и император приказал набрать шестнадцать преторианских когорт и четыре городские, по тысяче человек в каждой. Желающих поступить на эту службу оказалось множество, так как она была легче и выгоднее, чем служба в легионах. Прием зависел от благосклонности или прихоти военачальников. В особенности Валенс присвоил себе главную власть в этом деле, в ущерб Цецине, которому он успел внушить зависть к себе, будучи в глазах солдат виновником победы и восстановителем дел партии, находившихся в упадке до его прибытия. Ревность Цецины достигла крайних пределов, и с этого времени его верность начала колебаться.

Но если Вителлий допустил усиление власти военачальников, то еще больше он потворствовал своеволию солдат. Каждый поступал, куда хотел: достойный или недостойный – всякий, кто пожелал вступить в преторианские или городские когорты, был принят. Добросовестные воины, предпочитавшие оставаться в легионах или во вспомогательных войсках, также получили на это право, а некоторые воспользовались этим, чтобы избавиться от нездорового климата и опасности болезней. В результате этих мер армия была значительно ослаблена; с другой стороны, преторианские и городские когорты, всегда составлявшие отборное войско, утратили свою прежнюю славу и превратились в сборище случайных людей. Необузданная дерзость солдат не знала границ. Они дошли до того, что с громкими криками потребовали у Вителлия казни трех знатнейших галльских вождей за то, что те во время волнений перед смертью Нерона поддержали Виндекса. Вителлий, слабый и малодушный по характеру, к тому же имел настоятельную нужду угождать войскам. Он видел, что приближается время, когда придется вознаградить их усердие щедрой раздачей денег; но, не имея средств, он уступал им во всем остальном. Так выражается Тацит, давая понять, что те, чьей смерти требовали солдаты, были преданы на их ярость.

Был наложен налог на вольноотпущенников, чье огромное богатство оскорбляло народ. Но это была слабая помощь, особенно при таком принце, который, занятый лишь расточительством, строил конюшни для цирковых лошадей, беспрестанно устраивал бои гладиаторов и зверей и, словом, обращался с деньгами так, будто они у него в изобилии. Цецина и Валенс следовали его примеру и отпраздновали день его рождения с невиданной доселе пышностью. Для увеселения народа они устроили бои гладиаторов на всех улицах Рима.

Грабежи шли рука об руку с безумными тратами. Не прошло и четырех месяцев после победы, а вольноотпущенник Азиатик уже сравнялся своим ненавистным богатством с самыми богатыми вольноотпущенниками Нерона. Никто при этом дворе не заботился ни о честности, ни о талантах. Единственным путем к власти и влиянию было удовлетворение ненасытной обжорливости Вителлия, который думал лишь о наслаждениях. Рим, столь же несчастный, сколь великий и могущественный, за один год переходил из рук Отона в руки Вителлия, становясь попеременно игрушкой и добычей то Виния, то Ицела, то Валенса, то Азиатика, которых, по словам Тацита, вскоре сменили другие люди, но не другие нравы – Муциан и Эприй Марцелл.

Эти двое действительно играли главную роль в правительстве при Веспасиане. Но, хотя они и не были безупречны, я боюсь, что Тацит преувеличил, сравнивая их с министрами и вольноотпущенниками Гальбы и Вителлия. Веспасиан, мудрый и деятельный принц, которого сам наш историк осыпает похвалами, без сомнения, многое терпел от Муциана, которому был обязан престолом; возможно, он слишком доверял Эприю Марцеллу, но никогда не допустил бы таких крайностей, какие царили в прежние правления.

К столь многим бедствиям, грозившим государству скорой гибелью, Вителлий прибавил жестокость к частным лицам. Старые друзья, связанные с ним с детства, люди знатного происхождения, которых он приглашал к себе, почти обещая разделить с ними власть, стали жертвами непрерывных обманов с его стороны. Он не пощадил ни одного из своих кредиторов или тех, кто беспокоил его требованиями уплаты, каким бы то ни было образом. Один из них, явившись к нему с приветствием, был немедленно отправлен на казнь. Потом Вителлий велел вернуть его, и, когда все восхваляли его милосердие, приказал заколоть несчастного на площади, заявив, что хочет насытить свои глаза видом вражеской крови. Два сына, осмелившиеся просить за жизнь отца, были казнены вместе с ним. Один римский всадник, которого по его приказу вели на казнь, крикнул ему: «Я сделал вас своим наследником!» Вителлий велел принести завещание и, увидев, что вольноотпущенник завещателя назначен его сонаследником, приказал умертвить обоих. Он объявил государственным преступлением крики в цирке против «синей» партии, которую поддерживал, и многие граждане лишились жизни только за это.

Настало время, чтобы Веспасиан положил конец всем этим ужасам и спас империю, став ее повелителем. Его долго вынашиваемые планы наконец осуществились, и я расскажу о них, начав с его происхождения и первых должностей.

Его рождение не сулило ему столь высокого положения. Его дед по отцу, Т. Флавий Петро, был простым горожанином из Риети и сначала занимался военным ремеслом, не поднявшись выше центуриона. После битвы при Фарсале, где он сражался на стороне Помпея, он оставил службу и провел остаток жизни в своем маленьком городке, занимаясь делом, которое можно сравнить с профессией аукциониста-судебного пристава. Отец Веспасиана, Т. Флавий Сабин, взял на откуп сбор сорокового денария [5] в Азии, и на этом всегда щекотливом посту вел себя с такой честностью и мягкостью, что многие города пожелали сохранить его портрет с надписью внизу: Καλώς τελωνήσανει – «Достойному мытарю». Его мать, Веспасия Полла, происходила из знатного рода Нурсии [6], и у нее был брат-сенатор.

Он родился в маленькой деревушке близ Риети 17 ноября 760 года от основания Рима, за пять лет до смерти Августа. Ему дали прозвище, производное от имени матери, так что его назвали Т. Флавий Веспасиан. У него был старший брат, носивший, как и отец, имя Т. Флавий Сабин. Его воспитала бабка по отцу, Тертулла, в своих владениях близ Козы [7] в Тоскане. Он всегда любил места, где провел детство. Став императором, часто посещал их и оставил маленькую ферму в неизменном виде, не желая ничего менять в том, что узнавал с истинной радостью. Еще дороже он хранил память о бабке: в праздничные дни пил из серебряной чаши, принадлежавшей ей.

Его брат избрал путь почестей и преуспел, став консулом, а затем префектом города при Нероне, Отоне и Вителлии. Что же касается Веспасиана, у него не было честолюбия, и, следуй он своим склонностям, избегал бы блеска должностей. Вынужденный матерью, которая, соединяя советы и просьбы с резкими и колкими упреками, называла его слугой своего брата, он стал добиваться вступления в сенат. Он с трудом получил должность эдила, да и то после отказа, но затем достойно достиг претуры.

На этом поприще он вел себя совсем не в соответствии с неохотой, которую прежде проявлял. Нет низости, на которую он не пошел бы, чтобы заслужить милость Калигулы. Он просил разрешения устроить народу праздник и игры в честь мнимой победы этого принца над германцами. Когда был раскрыт заговор Лепида, он предложил лишить виновных погребения. В речи перед сенатом он благодарил за честь быть допущенным к императорскому столу. Так трудно пробиться заслугам, если не пожертвовать чистотой добродетели и благородством чувств.

Тогда же он женился, сделав выбор, более подходящий скромности его происхождения, чем положению, которого он достиг. Он взял в жены Домицию, бывшую любовницу римского всадника, которую считали вольноотпущенницей. Однако судебным решением она была признана свободнорожденной и гражданкой, так как ее признал отец, Флавий Либерал, простой квесторский писарь. Видимо, богатство скрыло в глазах Веспасиана недостойность такого союза. У них родились Тит и Домициан, а также дочь Домицилла, умершая при его жизни. Овдовев, он больше не женился, но возобновил связь с Кенидой, вольноотпущенницей и секретаршей Антонии, которую любил прежде. Даже став императором, он держал ее при себе почти на положении законной супруги. После смерти Кениды, поскольку целомудрие никогда не было добродетелью язычников, он завел несколько наложниц.

При Клавдии удача Веспасиана резко возросла. Он пользовался покровительством Нарцисса, и по протекции этого вольноотпущенника стал легатом легиона, служа сначала в Германии, затем в Британии, где отличился. Он был награжден триумфальными украшениями, двойным жречеством и, наконец, консулатом.

Первые годы правления Нерона он провел в бездействии и уединении, стараясь быть забытым, так как боялся Агриппину, ненавидевшую друзей Нарцисса. В свой черед он стал проконсулом Африки, и его управление, видимо, было небезупречным: Тацит и Светоний говорят о нем по-разному. По Тациту [8], он снискал дурную славу и вызвал ненависть народа. По Светонию, он правил с безупречной честностью и достоинством. Однако последний признает, что в Гадрумете вспыхнул бунт против проконсула, и толпа швыряла в него репой. Вряд ли безупречного правителя ждало бы такое оскорбление.

Достоверно то, что он вернулся из провинции небогатым. Напротив, он оказался по уши в долгах, едва не обанкротился и вынужден был заложить все свои земли брату. В такой нужде он не гнушался никакими способами добыть денег. Он опустился до торговых сделок, недостойных его звания, за что получил обидное прозвище «барышника». Его также упрекали в том, что он вытянул двести тысяч сестерциев [9] у юноши, которому помог получить звание сенатора против воли отца. Эти факты подтверждают правоту Тацита, сказавшего, что репутация Веспасиана была небезупречной, когда он взошел на престол [10], и его можно отнести к редким примерам тех, кого верховная власть изменила к лучшему.

Он сопровождал Нерона в его путешествии по Греции; и равнодушие к прекрасному голосу принца, которое уже однажды едва не погубило его, как я рассказывал в другом месте, навлекло на него новую немилость. Ему наскучило слушать, как Нерон поет, и он часто либо уходил, либо засыпал. Император счел это оскорблением и запретил ему появляться при дворе. Веспасиан удалился в маленький захолустный городок, где ожидал лишь смерти, когда к нему прибыли с назначением легатом императора для войны против иудеев. Эта война приобретала серьезный размах, и было желательно поручить командование человеку достойному и умному, но чье имя не могло бы вызвать подозрений. Веспасиан, благодаря скромности своего происхождения и опыту в военном деле, объединял в себе все качества, которые двор желал видеть в кандидате на эту важную должность, и он был избран.

Он полностью оправдал возложенные на него ожидания. Бдительный, деятельный, он днем и ночью был занят своим делом. Он шел во главе легионов, лично осматривал места, пригодные для лагерей. Столь же храбрый лично, сколь и умелый в командовании, он действовал и головой, и рукой. Самая простая пища была ему по вкусу. В одежде и снаряжении он едва отличался от простого солдата. Можно было бы, как говорит Тацит, сравнить его с древними полководцами республики, если бы не пятно скупости.

Скорее обстоятельства и влияние других, чем собственное честолюбие, побудили Веспасиана задуматься о верховной власти. Он не принимал никакого участия в революции, лишившей Нерона трона и жизни; и был так далек от мысли создать партию против Гальбы, что отправил Тита, своего сына, чтобы принести тому присягу [11]. Это путешествие дало повод для политических толков. Везде, где проезжал Тит, молва прочила ему усыновление Гальбой. И действительно, он был этого достоин. Счастливая и мужественная внешность, исполненная благородства и величия; легкий ум, способный ко всему, развитый благодаря прекрасным познаниям; талант говорить и писать с легкостью и изяществом на обоих языках, греческом и латинском, будь то проза или стихи; ловкость во всех телесных упражнениях, особенно в тех, что полезны на войне, будь то владение оружием или верховая езда; испытанная храбрость, проявленная как в кампаниях в Германии и Британии, так и особенно в Иудейской войне, где, получив от отца важные командные посты, он одерживал победы, брал города; ко всему этому – доброта, щедрость и благородство души: столько качеств, соединенных с юношеской силой (ибо Титу тогда было двадцать восемь лет), доказывают, что Гальба действительно не мог сделать лучшего выбора. Но он об этом и не думал, как показали события; и погиб прежде, чем Тит достиг Рима.

Сын Веспасиана был в Коринфе, когда узнал, что Гальба был убит вместе с Пизоном, и что империя станет предметом спора между Отоном, признанным в Риме, и Вителлием, провозглашенным германскими армиями. Эти известия изменили весь план его действий, и он совещался с немногими друзьями о том, как поступить. Продолжать путь и ехать в Рим было бесполезно, и он не мог надеяться, что тот, кто окажется у власти, оценит путешествие, предпринятое ради другого; более того, он боялся быть задержанным в качестве заложника – будь то Отон или Вителлий. Если бы он вернулся, нет сомнений, что победитель обиделся бы. Но этот вариант казался менее рискованным, поскольку исход борьбы был еще неясен, и Веспасиан, встав на сторону победителя, мог бы загладить проступок сына. Если же Веспасиан имел более высокие виды и стремился к власти, то не было нужды опасаться подозрений, поскольку война была неизбежна. Тит склонялся к последнему варианту; и после того, как он взвесил все доводы надежды и страха, надежда перевесила, и он решил вернуться к отцу. Некоторые полагали, что на его решение повлияла страсть к Беренике. Действительно, он любил эту царицу, и вообще склонность к удовольствиям имела над ним власть в молодости, и, став императором, он жил с большим самоограничением, чем когда находился под отцовской властью. Но еще до этого времени Тацит свидетельствует, что его долг и дела никогда не страдали из-за привязанности к Беренике.

Тит отправился обратно на Восток, обдумывая великие планы. Проезжая через остров Кипр, он посетил храм в Пафосе, где Венера почиталась в странном образе белого мраморного конуса [12]. В храме был оракул, которого Тит вопросил сначала о своем плавании, а затем о всей своей судьбе. Жрец, ответив публично на его вопросы, наедине сообщил ему самые лестные надежды.

Тогда не требовалось сверхъестественной науки, чтобы предсказать империю Веспасиану. Его достоинства, противопоставленные недостойности Отона и Вителлия, войска, которыми он командовал, его успехи в Иудейской войне, пример трех императоров, избранных военными и возведенных на престол войсками, – все это служило верным залогом будущего величия Веспасиана. Говорили лишь о чудесах, которые предвещали ему это. Я не стану утруждать себя перечислением пустых предзнаменований, приведенных у Светония и Диона [13]. В этом вопросе я придерживаюсь мудрого наблюдения Тацита. «Событие, – говорит этот философ-историк, – сделало нас очень сведущими. С тех пор как мы увидели возвышение Веспасиана, мы убедились, что небесные знамения предвозвестили его». Точно так же следует полагать, что основанием предсказаний жреца из Пафоса была правдоподобность события и народная молва.

Нелепое толкование наших священных пророчеств, известных по всему Востоку, придавало еще больший вес и популярность этому мнению. Пророчества, согласно которым из Иудеи должен был выйти вождь и освободитель народов, относили к Веспасиану. Тацит впал в эту ошибку, что для него неудивительно. Но что действительно должно удивлять, так это то, что почитатель и священник истинного Бога, историк Иосиф [14], допустил столь недостойное искажение Писания: «Слепец, – говорит г-н Боссюэ с присущим ему красноречием, – слепец, переносивший на чужеземцев надежду Иакова и Иуды, искавший в Веспасиане сына Авраама и Давида и приписывавший идолопоклонствующему князю титул Того, чей свет должен был избавить язычников от идолопоклонства».

Когда Тит прибыл к своему отцу, он застал его внешне преданным Отону, которому его легионы уже принесли присягу на верность. Веспасиан, человек осмотрительный и осторожный, действовал медленно и не спешил раскрывать планы, которые, однако, уже некоторое время обсуждались между ним и Муцианом, на тот момент наместником Сирии. Сначала они были в ссоре, и соседство их провинций, как это часто бывает, породило между ними зависть и раздоры. После смерти Нерона они примирились и стали согласовывать свои действия – сначала через посредничество друзей, а затем через Тита, который стал связующим звеном их союза, будучи по характеру вполне подходящим для этой роли и искусно стараясь расположить к себе Муциана. Ибо Веспасиан и Муциан мало подходили друг другу: один был воином, а другой более склонен к переговорам и кабинетной работе. Первый тяготел к простоте и бережливости, второй любил роскошь, жил на широкую ногу, и его расходы превышали уровень частного лица. Веспасиан преуспевал в действии, Муциан обладал даром слова. «Из них двоих, – говорит Тацит, – вышел бы превосходный принцепс, если бы можно было смешать их достоинства, отбросив недостатки».

Первые их совместные совещания не имели больших последствий. Они искренне подчинились Гальбе. Однако стали усерднее, чем прежде, стараться привлечь на свою сторону офицеров своих армий, воздействуя на каждого из них там, где знали их уязвимые места: честных – через добродетель и соревнование в благородстве, порочных – через вседозволенность и соблазны удовольствий.

Эти семена дали всходы, и вскоре они пожали плоды. Ибо когда стало ясно, что два соперника, Отон и Вителлий, разрывают республику войной, которая могла закончиться только торжеством преступления, дух мятежа начал бродить в восточных легионах. «Почему, – говорили они, – другие решают судьбу империи и присваивают все награды, а наш удел – вечное рабство?» Солдаты оценивали свои силы и обретали уверенность. Три легиона в Иудее, четыре в Сирии; первые закалены в тяжелой войне, вторые воодушевлены и поддерживаемы примером доблести соседней армии; Египет с его двумя легионами в их распоряжении; с одной стороны – Понт, Каппадокия и войска на армянской границе, с другой – вся Малая Азия, густонаселенная и богатая; все острова Эгейского моря; и удаленность от центра, дававшая им возможность спокойно и безопасно готовиться.

Оба полководца хорошо знали о настроениях своих солдат. Иудейская война давала Веспасиану передышку, так как была близка к завершению – оставалась лишь осада Иерусалима. В этих обстоятельствах прибыл Тит, чья помощь была неоценима. Однако заговорщики решили дождаться исхода войны между Отоном и Вителлием. Они не опасались, что силы обеих сторон объединятся под властью того, кому улыбнется удача. Они знали, что примирение между победителями и побежденными никогда не бывает искренним. И им было неважно, кто из двух соперников одержит верх. «Успех, – говорили они, – опьяняет даже самых сильных и разумных. Но эти двое, низкие рабы изнеженности и сладострастия, своими пороками неизбежно приближают свою гибель. Война уничтожит одного, а другой погибнет от собственной победы».

Таков был план, согласованный между Веспасианом и Муцианом, уверенными, что их армии поддержат их, как только будет дан сигнал. Рвение было всеобщим. Люди благородные желали перемен из любви к республике; многие надеялись разбогатеть за счет грабежа, другие хотели поправить свои расстроенные дела. Таким образом, все – и хорошие, и дурные – жаждали войны по разным причинам, но с одинаковой страстью.

После того как спор был решен битвой при Бедриаке и смертью Отона, Веспасиан все еще колебался. Он даже совершил обряд присяги на имя Вителлия. Сам он произнес формулу клятвы, сопроводив ее пожеланиями счастья новому императору. Но его солдаты, думавшие совсем о другом, слушали его в молчании. Можно предположить, что он не слишком огорчился холодности, с которой его армия отнеслась к этому шагу; и все внушало ему надежду. Помимо Муциана и сирийских легионов, на его стороне был Тиберий Александр, префект Египта. Он рассчитывал на третий легион, недавно переведенный из Сирии в Мезию, а также надеялся, что другие иллирийские легионы последуют его примеру: ибо все армии были возмущены высокомерием солдат германских легионов, которые, будучи рослыми и грубыми в речи, презирали всех остальных как стоящих гораздо ниже себя.

Однако, наряду со столькими основаниями ожидать счастливого успеха, Веспасиан в душе противопоставлял им трудность столь высокого предприятия и величину рисков. «Какой это будет день, – говорил он, – когда отец в возрасте шестидесяти лет подвергнется опасностям войны вместе с двумя сыновьями в расцвете лет! Когда ограничиваешься планами, не выходящими за пределы частного положения, можно отступить; можно по желанию продвигать или останавливать свою судьбу. Но тот, кто стремится к империи, не имеет середины между высшей степенью возвышения и самыми ужасными бедствиями».

Он представлял себе силы германских армий, которые такой воин, как он, знал в совершенстве. Его легионы умели сражаться против чужеземцев, но никогда не бились против римлян. И он боялся обнаружить среди войск Отона, на которых опирался, больше шума и криков, чем подлинной силы. Неверность, столь обычная в гражданских войнах, тревожила его, и он не мог без волнения думать об опасности убийства. Он вспоминал пример Камилла Скрибониана, убитого при Клавдии простым солдатом Воллагинием, который в награду был сразу возведен из низшего звания до самых блестящих должностей – мощный урок для предателей.

«Против такого рода опасности, – говорил Веспасиан, – батальоны и эскадроны – лишь тщетная защита. Часто легче опрокинуть целые армии, чем избежать тайных козней одного человека».

Его легаты и друзья боролись со страхами, задерживавшими его решение; и наконец Муциан на собрании, довольно многочисленном, но избранных лиц, произнес заранее подготовленную речь, чтобы окончательно его убедить.

«Все, кто замышляет великий проект, – сказал он, – должны рассмотреть, полезно ли их предприятие для республики, славно ли для них самих, легко ли в исполнении или по крайней мере не представляет ли слишком больших трудностей. Можно также принять во внимание личность того, кто советует предприятие, и посмотреть, вкладывает ли он в него что-то от себя, разделяет ли опасность и, главное, бескорыстны ли его намерения – трудится ли он для себя или для того, кого побуждает к действию.

Веспасиан, когда я призываю вас взять в руки империю, мой совет столь же спасителен для отечества, сколь и способен покрыть вас славой. Здесь есть легкость: после богов успех в ваших руках. И не бойтесь здесь лести: наследовать Вителлию – меньше честь, чем пятно.

Нам не придется сражаться с высокой мудростью Августа, ни с политическими хитростями Тиберия, ни с правами, освященными долгим преемством, как те, что укрепили на троне Калигулу, Клавдия и Нерона. Вы даже уступили древнему благородству Гальбы. Оставаться в бездействии и оставить республику на пороге позора и неминуемой гибели – было бы оцепенением, было бы малодушием, даже если бы рабство было для вас столь же безопасным, сколь и постыдным.

Время прошло, когда ваши замыслы могли казаться окутанными тайной. Империя для вас – скорее убежище, чем предмет честолюбия. Разве вы забыли насильственную смерть Корбулона? Правда, он превосходил нас блеском происхождения, но и Нерон был куда выше Вителлия в этом отношении. Тот, кто способен внушать страх, всегда кажется достаточно знатным тому, кто его боится. А Вителлий на собственном примере видит, что армия может сделать императора. Он всем обязан поддержке солдат, не заслужив своей судьбы ни военными заслугами, ни именем, добытым в ратном деле. Его единственной рекомендацией была ненависть к Гальбе.

Если он и победил Отона, то честь этого не следует приписывать ни умению полководца, ни силе его армии. Отон был побежден лишь поспешностью собственного отчаяния, и Вителлий научил нас сожалеть о нем. Он нагло злоупотребляет победой: рассеивает легионы по разным землям, распускает и разоружает преторианские когорты – то есть заботится о том, чтобы посеять семена войны, которая восстанет против него самого. Вся гордость и пыл его войск день ото дня слабеют, размягченные вином, развратом всякого рода и слишком верным подражанием своему принцу.

Каково сравнение этого положения с вашим? Иудея, Сирия и Египет, вместе взятые, дают вам девять полных сил легионов, не ослабленных битвами и не развращенных распущенностью или раздорами: храбрые воины, закаленные в трудах войны и победившие мятежный и упорный народ. Добавьте равное число вспомогательных войск, морские силы, союзных и дружественных царей и, сверх всего, ваш великий опыт».

Что касается меня, то я не думаю, чтобы меня могли обвинить в высокомерии, если я пожелаю, чтобы мне не отводили место ниже Цецины и Валента. Однако не пренебрегайте дружбой Муциана лишь потому, что не находите в нем совершенства. Я ставлю себя выше Вителлия, а вас – выше себя. Ваше имя украшено пурпуром триумфатора; у вас двое сыновей, один из которых уже способен к императорской власти и снискал славу даже среди германских войск в своих первых кампаниях. Было бы совершенно неразумно, если бы я не уступил власть тому, чьего сына я бы усыновил, будь я сам императором.

Впрочем, успехи и неудачи не распределятся между нами поровну. Если мы победим, я займу то место, которое вы мне назначите; тогда как в случае поражения мы разделим его поровну. Вернее, я прошу для себя главную долю опасности. Оставайтесь здесь, как в резерве, со своими легионами; я же выступлю вперед и приму на себя риск войны и сражений.

Дисциплина сегодня строже поддерживается среди побежденных, чем среди победителей. Негодование, ненависть, жажда мести побуждают первых к доблести; вторые же развращаются презрительным пренебрежением и наглостью, внушаемыми процветанием. Раны победоносной партии сейчас прикрыты удачей, но они существуют. Это язвы, которые питаются в тени и которые откроет война. Могу сказать по правде, что я не больше полагаюсь на вашу деятельность, мудрую бережливость и осмотрительность, чем на отупение, невежество и жестокость Вителлия.

В конце концов, нет сомнений, что наше дело лучше в войне, чем в мире. Ибо размышлять о том, восстать ли, – уже значит восстать.

Все, присутствовавшие при этой речи Муциана, присоединились к нему, чтобы решительнее, чем прежде, побудить Веспасиана принять решение; они особенно настаивали на знамениях, которые, как они говорили, призывали его к власти. Этот довод соответствовал образу мыслей Веспасиана, верившего во все виды гаданий, так что, став императором, он открыто держал при себе астролога по имени Селевк, которого вопрошал о будущем. В тот момент, о котором я говорю, он вспомнил те мнимые знамения, на которые ему указывали, и некоторые из них были уже давними. Сначала он видел их исполнение в неожиданном величии, которого достиг благодаря триумфальным украшениям, консулату и почету за покорение Иудеи. Когда же он обрел всю эту славу, он расширил смысл предсказаний, данных ему, и убедил себя, что они обещают ему империю.

Иосиф [15] хвастался, что предсказал ему это еще при жизни Нерона; тот же факт подтверждают Светоний и Дион. Был ли иудейский жрец обманут или сам обманывал в абсурдном и кощунственном толковании божественных пророчеств? Это трудно и не столь важно определить. Тацит сообщает, что Веспасиан также вопрошал древний оракул на горе Кармел, где не было храма, а лишь простой алтарь – обстоятельство, вполне соответствующее тем «высотам», о которых так много говорится в Писании и на которых во времена царей Иудеи приносились жертвы истинному Богу, вопреки закону, дозволявшему публичное богослужение только в храме. Если это предположение верно, то придется сказать, что с течением веков в это изначально установленное для почитания Бога Израилева место проникли языческие обряды: ибо Тацит упоминает жреца по имени Василид, вопрошавшего будущее по внутренностям жертв – сугубо языческое суеверие.

Как бы то ни было, ответ этого жреца усилил надежды Веспасиана, который, переполненный этими мыслями, наконец уступил уговорам окружающих и принял решение, хотя пока не объявлял его открыто. Когда Муциан и он расстались, чтобы вернуться каждый в свою провинцию – один в Антиохию, другой в Кесарию, – их решение было уже принято, и исполнение не заставило себя ждать.

Установился обычай, согласно которому новые императоры делали денежные подарки солдатам. Веспасиан последовал этому обычаю, но пообещал дать на гражданскую войну не больше, чем его предшественники давали в мирное время. Он держался твердой линии по отношению к войскам, и его армии были лучше именно потому, что их не баловали.

Можно было опасаться, что, воспользовавшись удаленностью легионов, которые отправятся вести войну в Италию, парфяне и армяне осмелятся совершать набеги на провинции близ Евфрата. К царям этих народов отправили послов, чтобы удержать их в мирных настроениях. Наконец, нельзя было пренебрегать и Иудейской войной. Тит был поставлен во главе её продолжения. Что касается самого Веспасиана, то было решено, что он отправится в Александрию, чтобы, в случае необходимости, уморить Италию голодом, поскольку она получала хлеб в основном из Египта. Считалось, что против Вителлия будет достаточно части войск под командованием Муциана, имени Веспасиана и веры в судьбу, которая сама проложит путь к исполнению того, что она предопределила.

Ко всем армиям империи и их командирам были отправлены письма с извещением об избрании нового императора и призывом признать его. Также были приняты меры для привлечения на свою сторону преторианцев, распущенных Вителлием, – им дали надежду на возвращение на службу.

Муциан поспешил выступить с легкими отрядами, освобожденными от всякого обоза. Он рассчитывал свой марш так, чтобы избежать медлительности, которая могла бы быть воспринята как робость, но в то же время не проявлял излишней поспешности, давая славе время разрастись и преувеличить его силы. Поскольку войска, которые он вел с собой, были немногочисленны, им было выгодно оставаться вдали от пристального взгляда. На некотором расстоянии следовал VI легион и несколько отрядов, составлявших корпус в тринадцать тысяч человек. Чтобы переправить эти войска в Европу, Муциан приказал Понтийскому флоту прибыть в гавань Византия. Похоже, его замыслом было достичь Мёзии, провинции, занятой легионами, которые, как он справедливо полагал, были преданы Веспасиану. Но этот путь был слишком долгим для похода в Италию, и он задумался, не лучше ли вести все свои войска сухопутным путем в Диррахий в Эпире, откуда переход в Италию был очень коротким. Таким образом, он угрожал бы Бриндизи и Таранту с одной стороны, в то время как с другой его флот, растянувшись в Ионическом море, прикрывал бы Грецию и Азию и одновременно держал Вителлия в напряжении, заставляя его опасаться высадок в Италии сразу в нескольких местах.

Приготовления к такому предприятию привели в движение все заморские провинции. Они должны были поставлять оружие, корабли, солдат, но больше всего их изнуряли денежные поборы. Муциан постоянно повторял, что деньги – это нерв гражданской войны, и действовал соответственно, не ставя никаких границ своей власти и ведя себя скорее как соправитель, чем как министр и полководец императора. Несправедливость ничего ему не стоила. Он жадно принимал доносы и даже поощрял их, не обращая внимания ни на истинность фактов, ни на невиновность людей – богатые всегда оказывались виновными. Эти невыносимые притеснения находили оправдание в военной необходимости, но их последствия сохранились и после мира.

Веспасиан в начале своего правления прислушивался к справедливым увещеваниям, но позже, испорченный, как говорит Тацит, удачей и дурными уроками политиков, для которых интерес государя – высший закон, он привык к несправедливости и даже осмелился её узаконить. Увы, тяжкая доля государей, для которых добродетель, даже если они искренне её любят, становится труднодостижимой, поскольку всё окружение борется против неё!

Муциан также внёс собственные средства в военные расходы, но хорошо знал, как возместить их с лихвой. Многие другие, следуя его примеру, старались показать щедрость, но очень немногие имели такие же возможности, как он, чтобы вернуть свои вложения.

Исход всех этих приготовлений оказался необычным. Они не сыграли никакой роли в решении войны, которая закончилась ещё до того, как Муциан успел приблизиться к Италии.

Человеком, которому Веспасиан был в наибольшей степени обязан таким быстрым и счастливым успехом, стал Антоний Прим, уроженец Тулузы и, возможно, галльского рода, поскольку в детстве он носил прозвище Бекко (клюв) – слово из кельтского языка, сохранившееся и в нашем [16]. Это была странная смесь добра и зла. Обесчещенный при Нероне позорным приговором за подлог, он, как и многие другие, не более достойные, вернул себе звание сенатора благодаря революции, возведшей Гальбу на трон Цезарей, и тот назначил его командиром VII легиона, стоявшего в Паннонии. Он предлагал свои услуги Отону, но тот пренебрег им и не дал ему никакой должности. Когда дела Вителлия стали ухудшаться, Прим одним из первых объявил себя сторонником Веспасиана, и это стало большим приобретением для его партии – храбрый офицер, красноречивый оратор, умелый манипулятор, способный поворачивать умы как ему угодно. Правда, он часто злоупотреблял своими талантами: сеял раздоры, разжигал мятежи, клеветал, грабил, раздавал пагубные подачки, будучи отвратительным гражданином в мирное время, но весьма ценным воином на войне.

Полный честолюбия, он увидел возможность продвинуться в событиях, разворачивавшихся в пользу Веспасиана, уже признанного и провозглашенного тремя легионами Мёзии. Именно эти три легиона первыми в Западной империи объявили себя за Веспасиана. Один из них, прибывший из Сирии, как я уже говорил, в конце правления Нерона, передал двум другим уважение, которое испытывал к Веспасиану на Востоке. Кроме того, преданность этих легионов Отону, на чьей стороне они ранее сражались, расположила их к врагу Вителлия. Хитрые люди усилили эти настроения, распустив письмо (подлинное или поддельное) от Отона к Веспасиану с просьбой о мести и призывом спасти республику. Наконец, они уже навлекли на себя гнев Вителлия: узнав о поражении Отона во время похода в его поддержку, они оскорбили вестников, разорвали знамёна с именем Вителлия, захватили и разделили между собой военную казну. Всё это было преступлением перед Вителлием, но могло сослужить им службу перед Веспасианом. По всем этим причинам они с таким жаром присоединились к его партии, что даже старались привлечь на свою сторону паннонские легионы, используя не только уговоры, но и угрозы.

Антоний Прим активно поддержал усилия мёзийской армии и добился успеха тем легче, что имел дело с войсками, участвовавшими в битве при Бедриаке и сохранившими обиду на Вителлия за своё поражение. Объединившись, армии Мёзии и Паннонии увлекли за собой далматские легионы. Так вся Иллирия перешла на сторону Веспасиана.

Примечательно, что ни одна из этих трех армий в своем новом выборе не последовала впечатлению, произведенному ее начальником. Апоний Сатурнин, командующий войсками в Мезии, далеко не способствуя их движению, известил Рим об измене третьего легиона. Но так как его рвение к Вителлию не было особенно горячим, то, увидев, что его усилия не могут удержать войска, он сам подчинился их желаниям и воспользовался случаем, чтобы удовлетворить свои личные враждебные чувства под предлогом усердия к общему делу. Он ненавидел Тертия Юлиана, бывшего претора, командовавшего легионом, и послал центуриона убить его как подозреваемого в приверженности к Вителлию. Юлиан был предупрежден об опасности и перешел через гору Гем, отделяющую Мезию от Фракии. Оттуда он отправился, как будто бы намереваясь присоединиться к Веспасиану, но, стараясь не компрометировать себя, наблюдал за событиями и, в зависимости от получаемых известий, ускорял или замедлял свой путь, так что не принял никакого участия в гражданской войне.

Командующими армиями в Паннонии и Далмации были Т. Ампий Флавиан и Поппей Сильван, богатые старики, мало пригодные для того, чтобы играть какую-либо роль в смутах. Но в Паннонии [17] был прокуратор, который сыграл там значительную роль. Его звали Корнелий Фуск, это был молодой человек знатного происхождения, пылкого характера, который в ранней юности, охваченный внезапным желанием покоя, отказался от звания сенатора. Но это была лишь мимолетная прихоть: покой никак не подходил Фуску, и волнения, приведшие к падению Нерона, вернули его к самому себе. Он проявил рвение к Гальбе и был назначен прокуратором Паннонии. Там он принял сторону Веспасиана и стал одним из самых активных зачинщиков войны, любя опасность ради нее самой гораздо больше, чем ради наград, которые она могла ему принести, и предпочитая прочному благополучию новые надежды, полные риска и неопределенности. Объединившись с Антонином Примом, они совместно трудились, чтобы привести в действие все, что могло служить семенем волнений и смут в любой провинции. Они написали четырнадцатому легиону в Британию и первому легиону в Испанию, потому что эти два легиона поддерживали Отона против Вителлия; они распространяли письма в Галлии; и в мгновение ока все подготовилось к всеобщему перевороту, поскольку армии Иллирии были полностью и открыто готовы к войне, а другие были склонны последовать за удачей.

Этого было более чем достаточно, чтобы вывести Вителлия из его спячки. Таково было естественное состояние этой ленивой души. Но когда он узнал о присяге на верность, принесенной от его имени всем Востоком, трудно поверить, какую надменную самоуверенность, какое чудовищное усиление бездействия вызвала в нем эта новость. Ибо до тех пор имя Веспасиана, которое, по широко распространенным слухам, претендовало на императорскую власть, не переставало вызывать у Вителлия некоторое беспокойство. Когда же он решил, что с этой стороны ему больше нечего бояться, ни он, ни его армия уже не знали узды и предались без всякого стеснения жестокости, грабежам и тираническому духу.

Известие о мятеже третьего легиона в Мезии стало первым ударом, который начал пробуждать Вителлия [18] и заставил его понять, что он напрасно пренебрегал угрозой со стороны Веспасиана. Однако это не слишком его испугало. Апоний Сатурнин, от которого пришло известие, не представил зло в его истинных размерах, а льстецы при дворе еще более преуменьшали его. Они говорили, что речь идет лишь о мятеже в одном легионе, а все остальные армии остаются верными. Вителлий, сообщая об этом деле солдатам, говорил в том же тоне, жалуясь на дерзость недавно распущенных преторианцев, которые любили распространять ложные слухи. Он уверял, что нет никаких оснований опасаться гражданской войны, тщательно избегая упоминания имени Веспасиана, и разместил солдат во всех кварталах города, чтобы пресечь разговоры тех, кто любил обсуждать новости. Но эти меры были бесполезны и даже вредны, они лишь питали и укрепляли слухи, которые он хотел остановить.

Тем не менее он послал приказы в Германию, Британию и Испанию, чтобы оттуда прислали войска. Но он выражался вяло, избегал настаивать на необходимости быстрой и мощной помощи, и те, кому были адресованы приказы, подражали этой вялости в их исполнении. В Германии Гордеоний Флакк, уже обеспокоенный восстанием батавов, о котором будет подробно рассказано впоследствии, боялся, что вскоре ему придется столкнуться с серьезной войной. Вектий Болан не мог рассчитывать на спокойствие со стороны народов Британии, всегда беспокойных и враждебных к ярму. И оба эти консуляра не были тверды в поддержке Вителлия. В Испании не было наместника из-за отсутствия Клувия Руфа, задержанного, как я уже говорил, при дворе, а частные командиры трех легионов, равные по власти, которые, если бы положение Вителлия было цветущим, соперничали бы в славе послушания, теперь не спешили разделить его опасности и неудачи. Лишь Африка пришла в движение, потому что Вителлий оставил там хорошую репутацию, тогда как Веспасиан не сумел заслужить уважения. Но командующий Валерий Фест не поддержал рвения народа и солдат и вел себя нерешительно, ожидая исхода событий.

Таким образом, Вителлий везде получал плохую поддержку, и у него было еще то неудобство, что он был лишь отчасти осведомлен о замыслах и приготовлениях своего противника, тогда как его собственные были у всех на виду. Он был слишком беспечен, чтобы проводить тщательные розыски. Кроме того, эмиссары Веспасиана, рассеянные по Западу, действовали скрытно и в большинстве своем оставались хорошо укрытыми благодаря верности друзей или собственной ловкости. Лишь немногие, схваченные в Реции и Галлии, были отправлены к Вителлию и казнены. Что касается событий на Востоке, то новости оттуда доходили с трудом – как по суше, потому что проходы через Паннонские Альпы [19] были заняты иллирийскими легионами, так и по морю из-за этэсийских ветров [20], которые дули в то время и были неблагоприятны для плавания из Сирии и Египта в Рим и Италию.

Наконец, однако, угрозы скорого вторжения иллирийских легионов, тревожные слухи, приходившие со всех сторон, вынудили Вителлия приказать Цецине и Валенсу готовиться к выступлению на войну. Цецина выступил первым. Валенс только что оправился от тяжелой болезни, которая задержала его в Риме еще на некоторое время. Что касается Вителлия, то он продолжал свои развлечения и удовольствия и в это самое время устроил игры, на которых собирался вывести на сцену позорного Спора, который, после долгих лет, наполненных всякого рода бесчестьем, все же, если верить Диону, устал от этого и предпочел покончить с собой.

Пребывание в городе произвело сильное изменение в германских войсках, и когда они покинули его, их уже нельзя было узнать. Никакой телесной силы, никакого боевого духа, медленное движение, поредевшие ряды, плохо содержащееся оружие, изнуренные и вялые лошади. Солнце, пыль, перемены погоды – все доставляло солдатам неудобства, и в той же мере, как они стали менее способны переносить тяготы, в них возросла склонность к неповиновению и мятежам. Начальник также способствовал разложению этой армии, уже так далеко отступившей от своей прежней славы. Цецина, всегда стремившийся снискать расположение солдат слабым и мягким командованием, приобрел еще большую вялость и бездеятельность, будь то вследствие естественного влияния роскоши и удовольствий, которым он предавался, или же по принципу, поскольку, замышляя уже тогда измену, он включал в свой план все средства ослабления вверенных ему войск.

Полагали, что его верность была поколеблена Флавием Сабином, префектом города и братом Веспасиана, который поручился за условия сделки, а Рубирий Галл выступил посредником в переговорах. Чтобы вернее склонить его на свою сторону, они воспользовались ревностью, существовавшей между ним и Валенсом, и внушили ему, что, не имея возможности сравниться влиянием своего соперника при Вителлии, он должен отныне строить свою судьбу на милости нового принца.

Достоверно известно, что Цецина покинул Рим с уже созревшим планом измены. Однако он пока скрывал свои намерения и, прощаясь с Вителлием, получил от него поцелуй и все возможные знаки уважения.

Он отправил часть своей кавалерии занять важный пост у Кремоны. Вместе с ним выступили его собственные войска и войска Валенса. Последний написал своей прежней армии, чтобы она остановилась и ждала его, как было условлено с его коллегой.

Но Цецина притворился, будто этот план изменили, так как он противоречил интересам службы, требовавшим выдвижения навстречу врагу всеми силами партии. Он был на месте, и его авторитет возобладал. Армия разделилась по его приказу на два отряда: один направился к Кремоне, другой – к Остилии [21].

Сам же он свернул с пути и отправился в Равенну под предлогом инспекции находившегося там флота и воодушевления моряков. Истинной же причиной было согласовать свою измену с Луцилием Бассом, префектом Равеннского и Мизенского флотов. Басс получил это двойное командование от Вителлия, но, недовольный тем, что не был назначен префектом претория, он мстил за несправедливую обиду позорным предательством. Они вместе отправились в Падую, чтобы наедине и свободно обсудить все детали своего плана.

Тацит не решает, кто из них был соблазнителем, а кто – соблазнённым, и, поскольку дурные сердца похожи, предполагает, что оба могли быть в равной мере готовы к вероломству. Те, кто писал историю этой войны в правление Веспасиана и его сыновей, приписывали этим двум изменникам благородные мотивы – любовь к общественному благу и стремление заменить ужасы гражданской войны счастливым миром. Но это был язык лести: на самом деле ими двигал личный интерес. Они уже предали Гальбу, и второе предательство не стоило этим низким душам особых угрызений.

Опасаясь, что их затмят другие, приобретшие влияние на Вителлия, они решили погубить его самого. Цецина, вернувшись к своей армии, пустил в ход все уловки, чтобы отвратить от Вителлия сердца центурионов и солдат, в которых верность своему принцу была глубоко укоренена. Бассу было легче добиться успеха в тех же манёврах среди своих моряков, которые недавно сражались за дело Отона.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, Истории, II, 62.

[2] Та же сумма упоминается у Тацита (Истории, II, 95), но как включающая все безумные траты Вителлия.

[3] ТАЦИТ, Агрикола, 16.

[4] ТАЦИТ, Истории, II, 67.

[5] Это была пошлина, взимавшаяся со всех товаров.

[6] Это название сохранилось до сих пор – Норча в Умбрии, папское государство.

[7] Древняя Коза находилась недалеко от Порто-Эрколе в Тоскане.

[8] ТАЦИТ, Истории, II, 97.

[9] Двадцать пять тысяч ливров.

[10] ТАЦИТ, Истории, I, 50.

[11] ТАЦИТ, Истории, II, 1—7; СВЕТОНИЙ, Тит, 3—5.

[12] Во многих странах древнейшими объектами идолопоклонства были камни, посвящённые какому-либо божеству и считавшиеся его изображением или вместилищем. Г-н Дюге собрал несколько примеров этого в своём толковании на Книгу Бытия, гл. 28, ст. 10.

[13] ТАЦИТ, Истории, V, 13.

[14] ФЛАВИЙ ИОСИФ, Иудейская война, IV, 12.

[15] ФЛАВИЙ ИОСИФ, Иудейская война, III, 14.

[16] СВЕТОНИЙ, Вителлий, 18; ТАЦИТ, Истории, II, 85.

[17] Тацит оставляет на догадку, был ли Фуск прокуратором Паннонии или Далмации, либо его полномочия распространялись на обе провинции. Последнее предположение кажется маловероятным. Поэтому, вынужденный выбирать, я остановился на Паннонии, поскольку армия этой провинции выступила с Фуском, тогда как войска Далмации двинулись лишь значительно позже.

[18] ТАЦИТ, Истории, II, 96.

[19] Часть Альп, ближайшая к Адриатическому морю.

[20] Регулярные ветры, которые около летнего солнцестояния дуют с северо-западного направления.

[21] Остилья в Мантуанской области, на реке По.