Никогда лучше не проявлялось, чем в момент смерти Гальбы, как мало стоит доверять заверениям в преданности со стороны толпы, всегда готовой подчиниться сильнейшему. Перемена была столь внезапной и полной, что, как говорит Тацит [1], можно было подумать, будто перед нами другой сенат и другой римский народ. Все спешили в лагерь; каждый старался опередить других: они громко порицали Гальбу, хвалили решение солдат, целовали руку Отона. Чем притворнее были эти проявления, тем усерднее они старались прикрыть ложь видимостью искреннего рвения. Отон, со своей стороны, не отвергал никого из являвшихся: жестами и словами он успокаивал разгневанных и угрожающих солдат, проявляя мягкость, возможно, столь же лживую, как и те почести, что ему воздавали.

В этот момент он спас от большой опасности Мария Цельса, назначенного консула, который до последнего оставался верен Гальбе. Разъяренные солдаты громко требовали его казни, ненавидя в нем талант и добродетель так, как обычно ненавидят порок. Помимо чудовищной несправедливости такого поступка, это создавало ужасный прецедент, открывая путь к убийству лучших людей и, возможно, к разграблению города. Отон еще не обладал достаточной властью, чтобы предотвратить преступление, но уже мог приказывать. Он велел заковать Мария в цепи – якобы для того, чтобы подвергнуть его более тяжким мукам, – и этой хитростью спас его от неминуемой смерти.

Каприз солдат решал всё. Они сами назначили префектами Плотия Фирма и Лициния Прокула. Плотий, бывший простым солдатом, а затем ставший начальником городской стражи, одним из первых поддержал нового императора. Прокул был тесно связан с Отоном и считался его верным помощником в осуществлении замыслов. Солдаты также избрали префектом города Флавия Сабина, занимавшего эту должность при Нероне. Многие поддержали его из-за уважения к его брату Веспасиану, который в то время воевал в Иудее.

После всех преступлений, совершенных в этот роковой день, верхом бедствий стала радость, которой он завершился. Претор города, ставший главой сената после смерти двух консулов, созвал собрание, и лесть разлилась без меры. Магистраты и сенаторы, поспешно явившиеся, даровали Отону трибунскую власть, имя Августа и все титулы верховной власти, наперебой стараясь чрезмерными похвалами стереть оскорбительные упреки, которыми они осыпали его незадолго до этого. Их расчет был вознагражден. Никто не заметил, чтобы Отон-император сохранил resentment за обиды, нанесенные ему как частному лицу. Было ли это забвением с его стороны или лишь отсрочкой мести – краткость его правления не позволила выяснить. Отон, признанный народом и сенатом, вышел из лагеря, явился на форум, еще залитый кровью, и, пройдя среди трупов, поднялся на Капитолий, а затем направился во дворец.

Не нужно и говорить, что, пока ему рукоплескали открыто, в душе его боялись и ненавидели. И так как известия о восстании Вителлия, скрываемые при жизни Гальбы, теперь стали распространяться свободно, не было гражданина, который не скорбел бы о печальной участи республики, обреченной стать добычей одного из двух недостойных соперников. Не только сенаторы и всадники, по положению своему более вовлеченные в государственные дела, но и простой народ открыто сетовал, видя, что два человека, наиболее достойные ненависти и презрения за свои гнусные пороки, трусость и изнеженность, возведены на престол, словно злой рок специально избрал их, чтобы погубить империю. Вспоминали не недавние примеры жестокости правителей к отдельным лицам в мирное время, а общие бедствия гражданских войн: Рим, не раз захватываемый собственными гражданами, разорение Италии, опустошенные провинции, Филиппы, Фарсал, Перузию и Модену – места, прославленные кровавыми битвами римлян против римлян. «Вселенная, – говорили они, – была близка к гибели даже тогда, когда высшая власть оспаривалась достойными соперниками. В конце концов империя устояла при Цезаре и Августе: республика сохранилась бы, победи Помпей или Брут [2]. Но теперь за кого нам молиться? За Вителлия или за Отона? В любом случае молитвы будут кощунственны. Как выбрать между двумя, чья война может завершиться лишь доказательством превосходства порока в победителе?» Некоторые возлагали надежды на Веспасиана. Но это была далекая перспектива, и даже если бы она осуществилась, никто не был уверен, что Веспасиан окажется таким хорошим правителем, каким он впоследствии проявил себя.

Между тем поведение Отона обмануло ожидания всех. Он не предавался бездействию или наслаждениям: занимался делами, проявлял активность, поддерживал достоинство своего положения трудом и заботами, достойными императора. Правда, этому изменению не доверяли. Считали, что он лишь временно отрекся от удовольствий, скрывая свои склонности, и боялись, что ложные добродетели вскоре уступят место присущим ему порокам.

Он знал, что ничто не могло принести ему больше чести, чем мягкость и милосердие, и весьма разумно воспользовался этим в отношении Мария Цельса. Спасши его, как я уже упоминал, от ярости солдат, он вызвал его на Капитолий. Цельс с достоинством признал свою «вину» – неизменную верность Гальбе – и превратил это в заслугу перед Отоном, который мог теперь надеяться на подобную преданность с его стороны. Отон не стал говорить как оскорбленный властитель, милостиво прощающий провинившегося: он немедленно включил Цельса в круг своих друзей, а вскоре назначил его одним из военачальников в войне против Вителлия. Цельс остался верен Отону, словно его судьбой было – всегда хранить верность и всегда быть несчастным. Благородство поступка Отона в отношении Цельса произвело огромное впечатление. Знать города была восхищена, народ прославлял его в похвалах, а сами солдаты, остыв от первоначального порыва, невольно восхищались добродетелью, которую не могли полюбить.

Общественная радость едва ли была меньше при известии о смерти Тигеллина. Мы видели, какую ярость питал народ к этому гнусному и отвратительному министру Нерона. Ненависть, которую он столь справедливо заслужил своими деяниями, усиленная еще той, что навлекла на него защита Виния при Гальбе, возродилась с приходом к власти Отона. Крики, требовавшие его смерти, звучали на площадях, в цирках, в театрах, и новый принцепс с радостью снискал расположение толпы, пожертвовав ей негодяя, достойного величайших казней. Он послал therefore приказ о смерти Тигеллину, удалившемуся в окрестности Синуэссы, где тот, в предосторожности, держал корабли наготове для бегства морем в случае немилости. Приказ опередил его: вынужденный подчиниться, среди толпы наложниц, никогда его не покидавших, он перерезал горло бритвой.

Народ требовал также смерти Гальвии Криспиниллы – женщины коварной и дерзкой, управлявшей позорным Споратом при Нероне, позднее ставшей сообщницей мятежа Клодия Макра в Африке и подстрекательницей плана уморить Рим голодом. Но Криспинилла нашла больше защиты, чем Тигеллин. Спорат ходатайствовал за нее перед Отоном. Кроме того, огромные богатства, накопленные этой женщиной через тысячи вымогательств, позволили ей заключить почтенный брак с лицом консульского звания. Отон, слишком увлеченный этими соображениями, под разными предлогами уклонялся от народных требований и прибегал к уловкам, проявляя неуместную снисходительность, которая не делала ему чести. Таким образом, Гальвия Криспинилла избежала народной ненависти при правлении Отона и Вителлия; а при Веспасиане она даже достигла большого влияния в городе, ибо была богата и бездетна [I], находясь, как говорит Тацит, в положении, которое приносит уважение как при добрых, так и при дурных правителях.

Было обычаем, как я уже не раз отмечал, что новые императоры принимали консулат. Так, вместо Гальбы и Виния, Отон назначил консулом себя и своего брата Сальвия Титаниана, уже бывшего консулом при Клавдии. Они должны были оставаться в должности до первого мая. В распределении консулатских мест на остаток года Отон проявил большую умеренность. Он сохранил позиции тем, кто был назначен Нероном и Гальбой, среди которых наиболее достойными упоминания являются Марий Цельс, о котором мы уже достаточно рассказали, и Аррий Антонин, по-видимому, бывший дедом по материнской линии императора Антонина Пия. Политическая расчетливость побудила Отона даровать консулатский титул Виргинию Руфу. Этим он хотел завоевать расположение германских легионов, сохранявших почтение к этому великому человеку, и заманить их на свою сторону, если бы это оказалось возможным.

Его заслугой сочли заботу о возвышении до званий авгуров и понтификов пожилых достойных мужей, которым не хватало лишь этих титулов для достижения вершины почестей; не меньше хвалили его благосклонность к молодой знати, многие из которой, недавно вернувшись из изгнания, получили от него жреческие должности, ранее принадлежавшие их семьям.

Среди похвальных деяний Отона я упомяну оказанную им милость солдатам, но с рассудительностью и мудростью, в первые же моменты после смерти Гальбы. Они жаловались на своего рода подать, которую обязаны были платить центурионам за освобождение от некоторых военных работ. Это был обычай, или скорее злоупотребление, порождавший множество проблем для дисциплины. Отон, признавший справедливость жалоб солдат и не желавший отвратить центурионов, лишив их дохода, считавшегося частью их должности, нашел компромисс и объявил, что будет выплачивать из императорской казны то, что до сих пор взималось солдатами с их командиров. Это стало полезным установлением, принятым в постоянную практику его преемниками.

К этим чертам, заслужившим Отону общественное одобрение, добавились другие, требовавшие оправдания необходимостью обстоятельств. Трое сенаторов, осужденных при Клавдии или Нероне за вымогательство, были восстановлены в своем достоинстве. То, что являлось наказанием за несправедливую и тираническую алчность, представили как преследование за мнимые оскорбления величества – ненавистное имя, чья несправедливость, справедливо презираемая, уничтожала даже спасительные законы.

Тацит также порицает щедроты и привилегии, расточаемые народам и городам: колонии в Севилье и Мериде, пополненные новыми семьями; владения в Бетике, расширенные за счет городов и территорий в Мавретании; право римского гражданства, дарованное жителям Лангра. Отон был склонен к раздаче милостей и стремился повсюду создавать себе сторонников.

Но совершенно непростительными были его возвраты к нежности к Поппее и проявления почтения к памяти Нерона. Он восстановил сенатусконсультом статуи Поппеи, которой наибольшим благом было бы быть забытой. Он также допустил, чтобы частные лица воздвигали статуи Нерона, выставляли его портреты; вернул на места управителей и вольноотпущенников, служивших этому принцепсу; первым распоряжением по императорской казне, которое он подписал, стало выделение пятидесяти миллионов сестерциев [3] на завершение Золотого дворца. Он не отвергал кликов подлой черни, приветствовавшей его именами «Нерон Отон»; и утверждают, что он сам добавлял имя Нерона к своему в письмах к некоторым наместникам провинций. Однако, заметив, что первые и лучшие люди города возмущены этими рискованными попытками возродить память столь ненавистного тирана, он проявил достаточно благоразумия, чтобы отказаться от них и воздерживаться впредь.

Начало правления Отона было ознаменовано победой над сарматами-роксоланами. Что может особенно заинтересовать нас в этом событии, самом по себе не столь значительном, так это описание Тацитом способа ведения боя сарматов. «Весьма примечательно, – говорит этот историк [4], – что вся сила и мощь этих народов как бы находится вне их самих. Пешие, они кажутся слабыми и робкими; но в конных отрядах их едва можно выдержать. Их оружие – копье и длинный меч, который они держат двумя руками; щитов у них нет. Знатнейшие носят тяжелые доспехи, делающие их неуязвимыми для стрел, но неспособными подняться, если их сбросят с коня».

Отряд сарматов-роксоланов, состоявший из девяти тысяч всадников, воспользовался слабой охраной границы Мезии (все внимание было обращено на подготовку к гражданской войне) и вторгся зимой, захватив богатую добычу. Третий легион с обычными вспомогательными подразделениями выступил против них и легко одержал победу благодаря оттепели, превратившей равнину в болото. Лошади сарматов увязали в грязи, делая их беспомощными, и римлянам оставалось лишь добивать врагов. Отон возвеличил эту победу: наместник Мезии Марк Апоний получил триумфальную статую, а его легаты – консульские отличия. Он стремился прослыть удачливым правителем, под чьим началом римское оружие вновь обретает славу.

Нельзя отрицать, что Отон сумел завоевать любовь солдат. Их преданность граничила с фанатизмом, что едва не привело к катастрофе.

Отон приказал перевести из Остии в Рим одну из когорт, поручив трибуну преторианцев Криспину вооружить ее. Тот решил действовать ночью, чтобы избежать волнений, и приказал погрузить оружие на повозки. Однако солдаты, уже подвыпившие, заподозрили неладное. Увидев оружие, они взбунтовались, обвинив командиров в заговоре с целью вооружить сенаторских рабов против Отона. Слух мгновенно распространился: одни, пьяные, не понимали, что творят; другие жаждали грабежа; большинство же просто рвалось к мятежу. Добросовестные солдаты остались в лагере. Трибун и центурионы, попытавшиеся усмирить бунтовщиков, были убиты. Вооружившись, мятежники ворвались в Рим, направляясь ко дворцу.

Отон в тот момент устраивал пир для восьмидесяти гостей – магистратов, сенаторов и их жен. Паника была всеобщей: гости не знали, то ли солдаты взбунтовались, то ли сам император замыслил предательство. Отон, видя опасность для сената, отправил префектов претория успокоить толпу, а гостям велел бежать. Те разбежались кто куда: сбрасывая знаки отличия, прячась в темноте, ища убежища у друзей или клиентов.

Мятежники прорвались во дворец, ранив центуриона и трибуна, и ворвались в пиршественный зал, требуя выдачи Отона. Их угрозы обрушились на командиров и весь сенат. Император, против достоинства своего сана, умолял их со слезами, едва утихомирив толпу. Солдаты вернулись в лагерь недовольные, но уже осознавшие свою вину.

На следующий день город напоминал захваченный врагом: закрытые дома, пустые улицы, перепуганные лица. Солдаты делали вид, что раскаиваются, но в глазах их читалась злоба. Префекты претория, опасаясь нового бунта, разговаривали с ними то строго, то мягко, а затем каждому выдали по пять тысяч сестерциев [5]. После этого Отон осмелился явиться в лагерь. Трибуны и центурионы, сняв знаки отличия, умоляли о пощаде. Солдаты, почуяв ненависть к себе, притворились смиренными и даже потребовали наказать зачинщиков.

Отон разрывался между разными мыслями. Он понимал, что часть солдат жаждет порядка, но большинство любит мятежи и грабежи, видя в них путь к гражданской войне. Осознавая, что его власть основана на преступлении, он не мог править с традиционной строгостью. Однако опасность для Рима и сената глубоко тревожила его. Наконец, он обратился к войскам:

«Дорогие мои соратники! Я пришел не вдохновлять вашу храбрость или преданность – их у вас с избытком. Я прошу лишь умеренности. Обычно мятежи рождаются из жадности, ненависти или страха. Но ваш недавний бунт вызван чрезмерной любовью ко мне и рвением, заглушившим голос разума. Даже благие порывы, без мудрости, ведут к беде».

Мы отправляемся на войну. Неужели все приказы должны оглашаться в присутствии армии, все советы – происходить публично? Подобная практика разве способствует благу дел или быстроте действий, когда возможности улетучиваются в мгновение? Есть вещи, о которых солдат должен не знать, как есть и те, что он обязан понимать. Авторитет командиров, строгость дисциплины требуют, чтобы даже офицеры порой не знали мотивов получаемых приказов. Если после отданного приказа каждому позволено рассуждать и задавать вопросы, исчезает подчинение, а с ним – и права верховного командования. Разве допустимо, когда мы на войне, позволять браться за оружие среди ночи: один или два негодяя – ибо не верю, что мятежников больше – , один или два безумца, чья ярость усилена хмелем, обагрят руки кровью офицеров, ворвутся в шатер императора? Правда, вы сделали это из любви ко мне. Но в смятении, во тьме, в общей неразберихе злоумышленники могут обратиться даже против меня. Каких иных чувств, каких иных намерений пожелал бы нам Вителлий со своими приспешниками, будь это в его власти? Разве не радовался бы он раздорам и смуте среди нас; тому, что солдаты не слушают центурионов, центурионы – трибунов, дабы мы, смешавшись в беспорядке, конница и пехота, без правил, без дисциплины, устремились к верной гибели? Дорогие товарищи, армия держится на послушании, а не на праздном любопытстве, подвергающем приказы генералов сомнению. Самая сдержанная и покорная перед битвой армия всегда оказывается самой храброй в самой битве. Ваш удел – оружие и отвага; позвольте мне совет и заботу управлять вашей доблестью. Виновны немногие, наказаны будут двое: пусть все остальные изгонят из памяти ужасы этой преступной ночи; и да не повторятся никогда в любой армии эти дерзкие крики против сената. Требовать истребления собрания, которое управляет империей, вмещает цвет и элиту всех провинций – нет, этого не посмели бы даже германцы, которых Вителлий ныне вооружает против нас. Неужели дети Италии, истинно римская молодежь, воспылают кровавой яростью против этого augustо собрания, чья слава дарует нам превосходство над низменной подлостью партии Вителлия? Вителлий имеет за собой варварские племена: его сопровождает войско, лишь напоминающее армию. Но сенат – с нами; и это отличие ставит республику на нашу сторону, а наших противников – в ряды врагов отечества. Что же! Вы думаете, великий и гордый Рим – это дома, здания, груды камней? Эти немые и безжизненные объекты могут разрушаться и возрождаться без последствий. Сенат – его душа, и от его сохранности зависит вечность империи, мир вселенной, ваше и мое спасение. Это собрание учреждено под водительством божественных знамений отцом-основателем города: оно существовало от царей до императоров, всегда цветущее и бессмертное; мы должны передать его величие потомкам таким, каким получили от предков. Ибо как из вашей среды рождаются сенаторы, так из сената выходят принцепсы.

Эта речь, смесь строгости и снисхождения, умелая в порицании и лести солдат, была встречена с восторгом и аплодисментами. Их также обрадовало, что Отон ограничился казнью двух самых виновных, к которым никто не питал сочувствия: и хотя непокорность мятежников не исчезла, она утихла на время.

Однако город не обрел покоя. Приготовления к войне поддерживали смятение; и хотя солдаты не покушались открыто на общественный порядок, они проникали в дома как шпионы, переодетые горожанами, подслушивая речи тех, чье знатное происхождение, ранг или богатство делали их подозрительными. Многие верили, что в город пробрались сторонники Вителлия, тайно выведывавшие настроения. Все было пропитано недоверием, и граждане едва чувствовали себя в безопасности даже дома. На публике тревога росла: с каждым известием – ведь армия Вителлия давно двигалась и приближалась к Италии – люди напрягались, контролировали выражение лиц, боясь показать либо излишний страх при плохих новостях, либо недостаток радости при успехах. Особенно сенаторы на собраниях не знали, как выражать мнения, чтобы не навлечь подозрений. Молчание могли счесть недовольством, откровенность – изменой. А Отон, новый император, недавний простолюдин, разбирался в лести. Поэтому сенаторы изъяснялись туманно, называя Вителлия врагом и предателем, осыпая его общими оскорблениями, избегая конкретики; лишь в моменты шума некоторые позволяли себе четкие обвинения, но кричали их громко и невнятно, чтобы расслышать можно было лишь половину.

Тревогу усугубили мнимые знамения, которые, как пишет Тацит, в грубые века замечали даже в мирное время, но ныне им не верят, разве что страх перед опасностью придает им вес. Настоящим бедствием стало внезапное наводнение Тибра. Вода прибыла с такой яростью, что снесла деревянный мост, разрушила набережные и затопила не только низкие районы, но и те, что обычно не страдали от паводков. Люди не успели спастись: многих унесло течением на улицах, еще больше – застигнуто в лавках и постелях. Погибло много зерна на затопленном рынке, что привело к голоду и безработице ремесленников. Вода, застоявшись, подмыла фундаменты зданий, которые рухнули после ее отступления. Суеверные умы увидели в этом дурное предзнаменование для Отона, готовившегося выступить против Вителлия: разлив перекрыл Марсово поле и Фламиниеву дорогу, лежавшие на его пути.

Отъезд Отона побуждает меня описать врага, с которым он сражался, и подробно изложить возвышение Вителлия до императора, а также события, приведшие его войска в Италию.

Если бы род императора Вителлия был столь же древен, как его имя в истории, его можно было бы причислить к знатнейшим семьям Рима. Ибо уже в год изгнания царей [6] известны два брата Вителлия, правда, не самые достойные – они были казнены как сообщники Тарквиниев, – но занимавшие высокое положение, будучи племянниками Коллатина и зятьями Брута. Удивляюсь, что те, кто, по словам Светония, пытался возвеличить происхождение этого дома, не воспользовались столь ярким и достоверным фактом, предпочтя мифы. Разве лишь потому, что родство с предателями и врагами отечества сочли позорным. Как бы то ни было, достоверная генеалогия императора Вителлия восходит лишь к его деду, П. Вителлию, римскому всаднику, управляющему Августа, отцу четырех сыновей. Двое из них прославились: П. Вителлий, друг и мститель за Германика, и Л. Вителлий, трижды консул и цензор, более известный низкопоклонством, чем заслугами. Последний имел двух сыновей: А. Вителлия, о котором пойдет речь, и Л. Вителлия, ставшего консулом в один год со старшим братом, как уже упоминалось.

А. Вителлий, один из самых недостойных подданных, опозоривших императорское величие, родился седьмого или, по другим данным, двадцать четвертого сентября второго года правления Тиберия. Последние годы детства и первые юности он провел на Капри – месте, чье название предвещало поведение, которое он там демонстрировал; и считалось, что милости Тиберия к его отцу – консулат и управление Сирией – были куплены ценой его бесчестия. Вся его жизнь соответствовала столь позорному началу: наиболее яркими чертами его характера были разврат всех видов и обжорство, доходившее до привычки вызывать рвоту, чтобы вновь испытать удовольствие от еды. Его имя открывало ему доступ ко двору; он понравился Калигуле как искусный возничий, а Клавдию – страстью к азартным играм. Эти же качества сделали его приятным Нерону; но особенно благосклонность последнего он заслужил услугой особого рода, вполне соответствовавшей вкусам принцепса. Нерон страстно желал выступить на сцене как музыкант, но остаток стыда удерживал его. Поддавшись настойчивым крикам народа, умолявшего его спеть, он даже покинул зрелище, словно пытаясь избежать назойливых просьб. Однако он вовсе не хотел, чтобы его приняли всерьез. Вителлий, руководивший играми, где разыгралась эта сцена, стал посредником зрителей, умолявших Нерона вернуться и уступить их мольбам. Нерон остался чрезвычайно доволен этой мягкой насильственной уловкой. Так Вителлий, последовательно любимый и обласканный тремя принцепсами, прошел путь магистратур, удостоился даже самых почетных жреческих должностей, сочетая все достоинства со всеми пороками.

Одного порока, однако, ему недоставало – алчности к грабежу. Африка не имела повода жаловаться на его притеснения за два года пребывания у власти – сначала как проконсула, затем как легата при брате. Но нищета, в которую его ввергли расточительность, наконец породила несправедливость: получив обязанность надзора за общественными зданиями, он заподозрили в краже храмовых даров и украшений, подменяя серебро оловом, а золото – позолоченной медью.

Однажды допущенная в его душу алчность довела его до жестокости против собственной крови. От первой жены, Петронии, с которой он развелся, у него был сын. Она, выйдя за Долабеллу, вскоре умерла, назначив сына наследником при условии, что отец, чью расточительность она знала, освободит его от своей власти [7]. Этой предосторожностью она хотела сохранить имущество сына, но навлекла на него гибель. Вителлий эмансипировал сына, но, вероятно, заставив его составить завещание в свою пользу, отравил его, распустив слух, что юноша покушался на его жизнь и, в ярости и стыде от разоблачения, сам принял яд, приготовленный для отцеубийства.

Презрение, которое Гальба питал к Вителлию, стало, как я упоминал, причиной, побудившей императора доверить ему важный пост командующего легионами Нижней Германии. Когда пришло время отправляться, у него не было средств на дорогу; чтобы раздобыть деньги, он заложил бриллиантовую серьгу своей матери Секстилии, женщины высоких достоинств. Кроме того, он сдал свой дом, выселив жену Галлерию и детей в чердачное помещение. Кредиторы, особенно жители Синуэссы и Формий, чьи общественные средства он присвоил, воспрепятствовали его отъезду, арестовав его имущество. Он вышел из затруднения высокомерием и насилием. Вольноотпущенник, которому он был должен, оказался настойчивее прочих; Вителлий возбудил против него уголовное дело, утверждая, что тот ударил его, и несчастный кредитор заплатил пятьдесят тысяч сестерциев [8], чтобы прекратить преследование. Этот пример запугал остальных, и Вителлий отправился. Он прибыл в лагерь около первого декабря года, предшествовавшего смерти Гальбы, и застал легионы в сильнейшем брожении, ждавшем лишь повода для открытого мятежа.

Эта армия гордилась победой над Виндексом. Слава и богатая добыча, добытые без труда и риска, подстрекали ее предпочесть опасности войны покою, надежду на награды – монотонной службе. Эти мотивы действовали тем сильнее, что солдаты долго несли тяготы неблагодарной службы в почти дикой стране под строгой дисциплиной, железной в мирное время, но ослабевавшей в гражданских распрях, дававших возможность менять сторону безнаказанно. Германские легионы составляли мощную силу. Но до последнего похода каждый солдат знал лишь свою когорту; легионы стояли раздельно, две армии оставались в пределах разных провинций. Собравшись против Виндекса, они испытали свои силы и слабость галлов; воодушевленные успехом, они жаждали новой войны и смут, видя в галлах уже не союзников, а побежденных врагов.

Народы Галлии по Рейну питали эту вражду; связанные с легионами общими интересами и чувствами, они подстрекали их против «сторонников Гальбы» – так они дерзко именовали участников лиги Виндекса. По их наущению солдаты, озлобленные против секванов, эдуев и других богатейших народов Галлии, мерили ненависть по богатству hopedанной добычи, мечтая о захвате городов, разорении земель, грабеже золота и серебра. Их алчность и высокомерие – обычные пороки сильнейших – разжигались гордостью галлов, которые издевались над армией, хвастаясь привилегиями и наградами от Гальбы.

К этим причинам смуты добавлялись зловещие слухи, распространяемые смутьянами, которым солдаты слепо верили. Говорили, что Гальба готовит децимацию легионов, увольнение храбрейших центурионов. Со всех сторон приходили дурные вести; из Рима доходило лишь то, что внушало отвращение и презрение к Гальбе. Эти впечатления, проходя через Лугдун – город, враждебный текущей власти из-за упорной верности Нерону, – искажались и отравлялись. Но самый обильный источник смутных, неосторожных, мятежных речей исходил из самой армии, волнуемой попеременной ненавистью, страхом и – при взгляде на свои силы – самоуверенной надменностью.

Виттеллий. В том настроении, в каком находились умы, полководец со знаменитым именем, рожденный от отца, трижды консула [1], достигший возраста, когда сила еще поддерживается и сопровождается зрелостью, ко всему этому – покладистый и расточительный, был воспринят как дар, ниспосланный с небес. Не замечали или даже превращали в похвалу низкие черты, которыми были полны все его поступки и которые он особенно проявлял в пути: ибо не было солдата, которого он не целовал бы в обе щеки; на постоялых дворах он непристойно сближался с слугами и конюхами; каждое утро не забывал спросить их, завтракали ли они, и из собственного желудка извлекал доказательство, что сам он не был голоден.

Однако следует признать, что в его поведении по прибытии в армию было нечто достойное похвалы. Он тщательно осмотрел зимние квартиры легионов. Мягкая и льстивая снисходительность не была единственной причиной, побудившей его стереть позорные записи, восстановить в чинах офицеров, лишенных их. Иногда он обращался и к справедливости, и к разуму. Особенно он возвысился, отстранившись от постыдной алчности своего предшественника Фонтея Капита, который продавал должности и взвешивал достоинство и недостоинство кандидатов на весах их денег.

Заслуга такого поведения была оценена гораздо выше ее истинной цены. По мнению толпы, это была заслуга императора, а не простого консуляра. Беспристрастные судьи нашли бы Виттелия мелким и низким; предубежденные солдаты называли в нем добротой и щедростью то, что было чрезмерной легкостью раздавать без меры, без разбора не только свое, но часто и чужое; его пороки считались добродетелями. В обеих армиях, конечно, были добропорядочные люди и любители спокойствия; но число тех, в ком проявлялась пагубная активность, значительно превосходило. Среди всех выделялись безудержной алчностью и дерзостью, способной на все, Аллиен Цецина и Фабий Валент, командиры легионов – один в армии Верхнего Рейна под началом Гордеония Флакка, другой в армии Нижней Германии под командованием Виттелия.

Валент был старым офицером, который сначала пытался заслужить расположение Гальбы, давая ему тайные советы против Вергиния [2] и стараясь убедить, что избавил его от опасного врага смертью Фонтея Капита. Но, не получив за мнимые услуги ожидаемой награды, он обвинил Гальбу в неблагодарности, и его ложное рвение превратилось в ярую ненависть. Он подстрекал Виттелия стремиться к высшей власти. «Ваше имя, – говорил он, – знаменито во всей империи; солдаты полны рвения за вас; Гордеоний Флакк слишком слаб, чтобы остановить вас; Британия присоединится к нам; германские вспомогательные войска последуют за остальными легионами; привязанность провинций к нынешнему правительству висит на волоске; на троне Цезарей сидит старик, чья власть шатка и чей конец близок; раскройте объятия удаче, которая сама спешит к вам». Нерешительность Вергиния [3] была обоснована. Сын простого всадника, скромность происхождения ставила его ниже императорской власти, если бы он принял ее, и защищала от опасности, если бы отказался. С вами не так. Три консульства вашего отца, управляемая им цензура [4], честь быть коллегой Клавдия [5] – вот титулы, зовущие вас к верховной власти и лишающие безопасности частного положения. Эти горячие увещевания слегка встряхнули лень Виттелия. Он еще не смел надеяться, но начинал желать. Ибо до сих пор ничто не было дальше от его мыслей. Дион [6] сообщает, что астрологи, некогда предсказавшие ему империю, были осмеяны им, и он приводил это предсказание как доказательство их невежества или лживости.

Цецина в армии Верхней Германии был не менее пылок, чем Валент, и по схожим причинам. Будучи квестором в Бетике во время переворота, вознесшего Гальбу к власти, он показал себя одним из самых рьяных сторонников нового порядка, и его усердие было вознаграждено должностью командира легиона. Но там он плохо себя проявил и был уличен в присвоении государственных денег. Гальба, непреклонный в этом вопросе, приказал преследовать его как виновного в растрате. Цецина, разгневанный, будто с ним поступили несправедливо, решил все перевернуть; и, чтобы спастись от угрожавшего лично ему пожара, он задумал поджечь республику. В нем было все, чтобы завоевать солдат: блистательная молодость, высокий и статный вид, безграничная отвага и честолюбие; речи его были живы и пламенны, поступь горделива, глаза полны огня. Никто не мог быть способнее довести до крайностей столь дурно настроенную армию, как та, в которой он занимал важный пост.

Все способствовало усугублению зла. Народы Трира, Лангра и других галльских городов [7], принявшие сторону против Виндекса [8] и испытавшие суровость Гальбы, смешивали свои жалобы с ропотом солдат, рассеянных среди них, и пугали их даже мнимыми опасностями. Дело зашло так далеко, что послы из Лангра, прибывшие по древнему обычаю принести легионам символы гостеприимства и дружбы [9], едва не вызвали своими речами мятеж в армии; а когда Гордеоний Флакк приказал им тайно уехать ночью, распространился слух, что он велел их убить. Вследствие этого встревоженные легионы объединились для взаимной защиты тайным союзом, к которому присоединились даже вспомогательные войска, ранее враждовавшие с ними. Ибо, как говорит Тацит, дурные люди легче сговариваются для войны, чем сохраняют согласие в мирное время.

В таком положении дел наступило 1 января – день возобновления присяги на верность императорам. Легионы Нижней Германии под командой Виттелия принесли ее, но с большим трудом и признаками отвращения. Только старшие офицеры произнесли слова клятвы; остальные хранили молчание, каждый ожидал, что сосед проявит инициативу, и все, как обычно в щекотливых случаях, готовы были с жадностью последовать тому, чего никто не решался начать. Заговор недовольства был всеобщим; однако между легионами были различия: солдаты Первого и Пятого легионов дошли до наглости швырять камнями в изображения Гальбы; Пятнадцатый и Шестнадцатый не выходили за рамки ропота и угроз.

В армии Верхнего Рейна четвертый и восемнадцатый легионы без всяких церемоний отвергли Гальбу, разбив его изображения; и чтобы избежать упреков в открытом мятеже против империи, солдаты принесли присягу сенату и римскому народу – именам, давно забытым. [Примечание: Имеется в виду, что формально солдаты присягали республиканским институтам, но на деле это был лишь предлог для отказа от верности Гальбе.] Понятно, что в таком движении некоторые выделялись смелостью и становились заметными как вожаки и знаменосцы мятежа. Однако никто не произносил речей и не взбирался на возвышение, чтобы быть услышанным солдатами, потому что у них еще не было того, перед кем можно было бы выслужиться подобным образом.

Главнокомандующий Гордеоний Флакк не предпринял никаких усилий, чтобы усмирить ярость мятежников; он не пытался ни удержать колеблющихся в повиновении, ни ободрить верных. Вялый, трусливый, робкий и свободный от пороков лишь потому, что у него не хватало сил быть порочным, он оставался простым зрителем беспорядков, которые должен был предотвратить. Легаты легионов и трибуны подражали бездействию начальника. Лишь четверо центурионов осмелились проявить рвение в защиту Гальбы и его изображений от оскорблений мятежников. Но они только разъярили солдат, которые схватили их и заковали в цепи. После этого примера не осталось и следа ни верности, ни памяти о присяге, данной Гальбе; и, как обычно бывает в мятежах, мнение большинства вскоре стало единственным и увлекло за собой всех.

В ночь с первого на второе января солдат, несший орла четвертого легиона, прибыл в Кёльн, где находился Вителлий, и, застав его за столом, сообщил, что его легион и восемнадцатый отказались повиноваться Гальбе и присягнули именам сената и римского народа. Эта присяга явно была лишь предлогом: решили ухватиться за судьбу, пока она еще не определилась, и не сомневались, что Вителлий должен предложить себя войскам, искавшим императора. Он немедленно отправил гонцов к подчиненным ему легионам и их командирам, сообщив, что армия Верхнего Рейна более не признает власти Гальбы; следовательно, если это считать мятежом, нужно готовиться к войне, а если предпочесть единство и мир – избрать нового императора. И в последнем случае он намекал, что гораздо безопаснее выбрать того, кто уже под рукой, чем искать неизвестного претендента вдали.

Первый легион был ближе всего, а Фабий Валент – самым горячим из старших офицеров. На следующий день он явился в Кёльн с отрядом кавалерии и провозгласил Вителлия императором. Это провозглашение сопровождалось такой непристойностью, которую можно было бы извинить поспешностью, если бы новый император не добавил к ней манер низких и совершенно презренных. Солдаты вытащили его из комнаты в обычной одежде, без всяких знаков достоинства, и понесли по улицам, в то время как он держал в руке обнаженный меч, который, как говорили, принадлежал Юлию Цезарю и хранился в Кёльне в храме бога войны. После церемонии, вместо того чтобы вернуться в свою штаб-квартиру, Вителлий сел за стол в доме, где ему приготовили угощение, и вышел оттуда лишь тогда, когда помещение охватил огонь. Все присутствующие испугались этого происшествия, как зловещего предзнаменования. «Будьте уверены, – сказал Вителлий, – это свет, пришедший нам на помощь». И это, если верить Светонию, было все, что он сказал солдатам в столь важный момент.

Это поведение, столь недостойное величия верховной власти, не помешало ему быть немедленно признанным всеми легионами Нижней Германии; точно так же армия Верхней Германии, забыв о именах сената и римского народа, которыми прикрывалась, присягнула на верность Вителлию – явное доказательство того, что в предыдущие два дня республика была для нее лишь предлогом, а не предметом искренней преданности.

Жители Кёльна, Трира и Лангра соперничали в рвении с армиями, предлагая войска, лошадей, оружие, деньги. Это было настоящее соревнование между городами и частными лицами, причем не только среди начальников колоний и высших офицеров, которые, будучи богаты, могли делать такие предложения без стеснения и к тому же питали после победы самые лестные надежды; даже рядовые солдаты приносили свои скромные сбережения, а те, у кого не было денег, отдавали портупеи, военные украшения, посеребренные доспехи – то ли в каком-то исступлении, то ли из корысти.

Вителлий, стараясь похвалить усердие, которое ему выказывали солдаты, принял имя Германика, которым они его наградили; но по каким-то причинам он отказался от титула Цезаря, а звание Августа, не отвергая окончательно, отложил на потом. Вначале он принял несколько довольно разумных мер: поручил римским всадникам ряд должностей, которые прежние императоры отдавали вольноотпущенникам; проявил к солдатам ту же снисходительность, которую мы уже отмечали и хвалили у Отона, и распорядился, чтобы казна выплачивала за них те поборы, которые центурионы взимали со своих подчиненных.

Толпа, всегда неистующая в революциях, в которых принимает участие, требовала смерти многих людей. В таком правителе, как Вителлий, уже было достоинством то, что он не всегда удовлетворял эти кровавые требования и иногда обманывал их хитростью, заковывая в цепи тех, чьей смерти добивались. Ибо среди этих неистовых людей он мог открыто проявлять жестокость, но для того чтобы проявить милосердие, ему приходилось их обманывать. Так был спасен Юлий Бурдон, командующий рейнской флотилией. Он способствовал гибели Фонтея Капитона, и солдаты, капризу которых было угодно мстить за него (хотя при жизни у них не было особых причин его любить), требовали смерти Бурдона. Вителлий приказал арестовать его, а когда старые ненависти забылись, даровал ему свободу. Цивилис, знаменитый батав, который впоследствии доставил римлянам немало хлопот, также был спасен в описываемый момент от мести солдат, считавших его, вероятно, предателем империи. Он был заподозрен Фонтеем Капитоном в мятежных замыслах, отправлен при Нероне в Рим, но оправдан Гальбой. Вителлий пощадил его из политических соображений, чтобы не раздражать гордый народ, среди которого Цивилис занимал высокое положение. Среди тех, чью смерть новый император разрешил по требованию солдат, наиболее примечательны четверо центурионов, сопротивлявшихся мятежу против Гальбы. Их верность была преступлением, которое мятежники не прощали.

Партия Вителлия, уже весьма могущественная сама по себе, вскоре еще более усилилась. Германские войска задавали тон соседним провинциям. Валерий Азиатик, командовавший в Бельгике, и Юний Блез, наместник Лугдунской Галлии, признали Вителлия. Войска, охранявшие Рецию, последовали их примеру. Армия Британии, несмотря на внутренние раздоры и несогласие со своим начальником, также объединилась в поддержку нового императора. Ею командовал Требеллий Максим – человек вялый и неопытный в военном деле, презираемый за трусость и вдобавок ненавидимый за алчность и вымогательства. Легат легиона Росций Целий [Roscius Caelius] разжег недовольство войск, и мятеж вспыхнул с такой силой, что Требеллий вынужден был бежать и скрываться, спасая жизнь. Впрочем, он вернулся и был принят армией, позволившей ему сохранить видимость командования; по некоему соглашению генерал купил свою безопасность, попустительствуя солдатам. Но даже этот позорный компромисс оказался недолгим. Требеллию пришлось бежать вновь, и, переплыв море, он искал убежища у Вителлия. Эта армия не приняла активного участия в гражданской войне, но само ее имя укрепляло партию, которую она поддержала. Вителлий, видя, что в тылу у него не осталось ни одной провинции или войска, не склонных к нему, разработал план завершения своего предприятия и установления вооруженной рукой своей власти в сердце империи.

Его подгоняло рвение войск, ибо не было ничего более противоположного, чем Вителлий и его армия. Солдаты громко требовали оружия, пока галлы пребывали в страхе, а Испания колебалась. Суровость зимы не казалась им препятствием. Ненавидя промедление, они желали немедленно двинуться на Италию и завладеть Римом. Они говорили, что в гражданских распрях быстрота невероятно важна и что действовать надо больше, чем совещаться. Вителлий же, напротив, предавался лени. Жить в праздной роскоши, обильно уставлять стол яствами – вот что он считал наслаждением властью. Тучный, с полудня утопающий в вине, он совершенно пренебрегал делами. Но этот дурной пример не влиял на солдат, проявлявших рвение, будто их воодушевлял бдительный император горячими речами. Так что, когда я говорю, что Вителлий разработал военный план, следует понимать, что его составили высшие офицеры от его имени.

Было решено, что два корпуса – один в сорок тысяч, другой в тридцать тысяч человек – выступят вперед под командованием Валенса и Цецины, а император последует за ними с еще большими силами. Валенсу приказали склонить Галлию на сторону Вителлия или опустошить ее в случае отказа и вступить в Италию через Коттийские Альпы [10]. Цецине был назначен более короткий путь через Пеннинские Альпы [11]. Как только эти распоряжения стали известны, солдаты настоятельно потребовали сигнала к выступлению. Похоже, времени не теряли, ибо они выступили еще до получения известия о смерти Гальбы, убитого, как я говорил, пятнадцатого января.

Тацит отметил как доброе предзнаменование появление орла, показавшегося во главе армии Валенса при ее выступлении и сопровождавшего ее некоторое время. Если в этом происшествии, правдивом или вымышленном, и есть что-то достойное внимания, так это суеверная доверчивость историка.

Валенс пересек земли треверов без предосторожностей и без опасений, ибо народ был предан партии Вителлия. Но в Диводуре (ныне Мец), хотя их встретили весьма радушно, солдат внезапно охватила бешеная ярость: они бросились к оружию – не для грабежа, а для убийства жителей, без причины, без повода, единственно из свирепости и исступления. Поскольку причина этой внезапной ярости оставалась неизвестной, унять ее было еще труднее. Впрочем, в конце концов мольбы командира успокоили солдат и спасли город от полного разрушения, но лишь после того, как погибли четыре тысячи человек. Этот ужасный пример поверг галлов в смятение, и везде, где проходила армия, целые города выходили навстречу с магистратами, женщины и дети падали ниц вдоль дорог, и все средства, какие только слабость может употребить, чтобы смягчить разгневанных сильных, были пущены в ход.

В землях лейков (ныне епархия Туля) Валенс получил известие о смерти Гальбы и возведении Отона на престол. Эта перемена мало повлияла на солдат, которым было все равно, сражаться ли против Отона или Гальбы. Но она решила выбор галлов, ненавидевших и Отона, и Вителлия в равной мере: Вителлия они боялись, и этот страх склонил чашу вег.

Затем армия прошла через земли дружественного города Лангра, где была принята очень хорошо и, со своей стороны, держалась скромно и дисциплинированно. Но радость была недолгой. В той местности находились восемь когорт батавов, которые должны были следовать за Четырнадцатым легионом как вспомогательные войска, но отделились от него во время беспорядков, предшествовавших смерти Нерона. Они направлялись в Британию, тогда как Четырнадцатый легион был в Далмации. Валенс, встретив эти когорты в Лангре, присоединил их к своей армии. Батавы затеяли ссору с легионерами, солдаты других частей разделились между двумя противоборствующими сторонами, и дело едва не дошло до всеобщей схватки. Валенс воспользовался властью командира и, казнив нескольких батавов, заставил остальных вспомнить почти забытые чувства уважения и повиновения величию империи.

Он тщетно искал предлога для войны с эдуями. Он требовал у них денег и оружия, а они, сверх того, бесплатно снабжали его провиантом. Их действия диктовались страхом. Жители Лиона вели себя так же, но от чистого сердца и из преданности. Ненависть к Гальбе уже давно склонила их к Вителлию. В Лионе Валенс нашел Италийский легион и кавалерийский отряд, который мы, по-нашему, назвали бы Туринским полком [12], и взял их с собой. Здесь Тацит отмечает придворную хитрость этого генерала. Италийским легионом командовал Манлий, оказавший немалые услуги партии Вителлия. Валенс, которому он, видимо, мешал, тайно очернял его доносами, публично же превознося, чтобы тот не остерегался. Хитрость удалась: Вителлий пренебрег офицером, которому был обязан и который мог быть ему полезен.

Я уже говорил в другом месте [13], что города Лион и Вьенн были двумя соперницами, которые всегда смотрели друг на друга с враждой и ревностью. Привязанность лионцев к Нерону внушила вьеннцам большое рвение к Гальбе. В результате между ними происходили стычки, они опустошали земли друг друга с таким ожесточением, что ясно показывали: их двигали интересы, далекие от защиты Гальбы или Нерона. Гальба, оставшись победителем, наказал лионцев и наградил вьеннцев – что стало новым поводом для взаимной ненависти, которую лишь разжигала близость соседства.

Появление Валенса с мощной армией показалось лионцам самым благоприятным случаем, какой они только могли желать, чтобы удовлетворить свою месть. Они постарались заразить войска всей своей яростью и преуспели в этом настолько, что солдаты хотели разграбить и сравнять с землей Вьенн, а их командиры не верили, что смогут сдержать эту ярость. Вьеннцы, охваченные тревогой, вышли со всеми атрибутами умоляющих, бросились на колени перед солдатами, простирались перед ними и со слезами молили о пощаде. В то же время Валенс выдал каждому по триста сестерциев. Тогда воины стали сговорчивее: древность и слава колонии Вьенна подействовали на их умы, и они оказались готовы прислушаться к увещеваниям своего полководца.

Тем не менее вьеннцы были разоружены и истощили себя подарками и поставками всякого рода для нужд солдат. Однако они считали себя еще очень счастливыми, что отделались такой ценой. Ходили слухи, что они купили покровительство Валенса крупной суммой, и это весьма правдоподобно. Этот офицер, долгое время живший в крайней стесненности, внезапно разбогател и плохо скрывал перемену в своей судьбе. Долгая нужда лишь разожгла его страсти, и он предавался им без меры – расточительный старик, после того как в молодости боролся с бедностью.

Медленно продвигаясь через земли аллоброгов и воконтиев [14], он продавал свои переходы и стоянки, вступая в позорные сделки с землевладельцами на своем пути. Он действовал так тиранически, что едва не поджег город Люк [15] в стране воконтиев, когда ему не сразу принесли требуемую сумму. Если денег не хватало, то ценой за его снисхождение становилась честь девушек и женщин. Так он добрался до подножия Альп.

Цецина шел через земли гельветов, которые от мужества и гордости своих предков сохранили лишь знаменитое имя, не имея ни настоящей силы, ни стойкости. Они не знали о смерти Гальбы и потому отказались подчиниться Вителлию. Кроме того, довольно незначительный инцидент вызвал ссору между ними и римскими солдатами. Цецина, жаждавший грабежа и крови, поспешил развязать войну. Гельветы, видя яростное нападение, собрались в войско, но, отвыкшие от битв, не знавшие строя и не умевшие обращаться с оружием, были изрублены в куски, их земли разорены, а столица – город Авенш – оказалась под угрозой осады. Не имея возможности сопротивляться, они покорились победителю. Цецина приказал отрубить голову одному из вождей племени, Юлию Альпину, а решение о судьбе остальных оставил Вителлию.

Послы гельветов застали императора и его легионы в самом недоброжелательном к ним настроении. Солдаты требовали истребить весь народ и потрясали сжатыми кулаками и обнаженными мечами перед лицами послов. Сам Вителлий не скупился на упреки и угрозы. Красноречие Клавдия Косса, оратора посольства, спасло его родину. Он говорил дрожащим голосом, растерянный, со слезами на глазах, и его речь, полная скорби, тронула толпу, всегда готовую переходить от одной крайности к другой – столь же быструю в сострадании, сколь и в ярости. Солдаты, изменившись в лице, смешали свои слезы со слезами умоляющих и, укрепившись в милосердии так же, как прежде жаждали жестокости, выпросили у Вителлия прощение для гельветов.

Цецина оставался в их земле, ожидая решения и приказов императора. Когда он получил их и готовился перейти Альпы, до него дошла весть, что отряд кавалерии, некогда служивший под началом Вителлия в Африке и переброшенный Нероном в Италию для упомянутого плана экспедиции в Египет, перешел на сторону своего прежнего командира и принес ему клятву верности. Этот кавалерийский отряд находился теперь в окрестностях По и, не довольствуясь собственным присоединением к Вителлию, склонил на его сторону четыре важных города: Милан, Новару, Иврею и Верчелли. Цецина, обрадованный таким удачным началом и понимая, что отряд, насчитывавший не более тысячи всадников, не сможет удержать столь обширную территорию, быстро выслал значительный отряд пехоты и конницы, а сам с главными силами перешел через Пеннинские Альпы, еще покрытые снегами.

Пока Вителлий готовился к войне с такой грозной решимостью, он нередко получал от Отона письма, полные слащавых уверений, призывавших к миру и предлагавших деньги, почетное положение и любое место для уединения, где он мог бы провести свои дни в изобилии и наслаждениях. Вителлий отвечал в том же тоне, и какое-то время с обеих сторон продолжалась эта нелепая и непристойная игра. Затем любезности сменились оскорблениями, и в письмах они взаимно упрекали друг друга во всевозможных бесчинствах и мерзостях – и оба говорили правду.

Отон также хотел выяснить настроения войск противника и велел сенату отправить к двум германским армиям несколько депутатов. Те остались при Вителлии, к которому примкнули так легко, что даже не сохранили видимости приличия и лишили себя оправдания вынужденностью. Офицеры гвардии, которых Отон присоединил к ним якобы для почета и сопровождения, были отосланы прежде, чем успели сблизиться с легионами. Валенс поручил им доставить письма от германских армий к преторианским когортам и городским войскам. В них с преувеличениями говорилось о могуществе партии Вителлия, предлагалось жить в согласии, упрекали за желание передать власть Отону, тогда как Вителлий получил ее первым, и испытывали их верность обещаниями и угрозами, указывая на неравенство сил в случае войны, но заверяя, что они ничего не потеряют при мире. Однако преторианцы были слишком преданы Отону, чтобы поколебаться.

После попыток подкупа последовали тайные козни. Вителлий и Отон взаимно посылали друг против друга убийц. Люди Вителлия легко скрывались в Риме, а эмиссары Отона были быстро раскрыты: новые лица сразу выдавали себя в лагере, где все знали друг друга.

В Риме у Вителлия оставались мать, жена и дети. Он написал Сальвию Тициану, брату Отона, что если с ними случится какая-либо беда, то он ответит за это своей головой и головой сына. Оба дома уцелели, но слава милосердия принадлежит Вителлию: ведь мягкость Отона можно объяснить страхом, тогда как к победителю подобное подозрение неприменимо.

До сих пор я говорил лишь о силах партии Вителлия. Но и партия Отона была не менее сильна. Кроме Италии, преторианских и городских когорт, за него были легионы Далмации, Паннонии и Мёзии, присягнувшие ему на верность. Это была его настоящая и прочная опора. Заморские провинции и весь Восток, Египет и Африка также принесли ему клятву, но не из привязанности к его личности. Имя Рима и величие сената много значили в этих отдаленных землях, и там естественно склонялись к признанию того императора, который был утвержден в Риме. Кроме того, Отон был первым из двух соперников, чье возвышение дошло до них и заранее расположило умы.

Вителлий тоже имел в своем лагере провинции, которые примкнули к нему по обстоятельствам, а не из истинной преданности. Аквитания, Испания и Нарбонская Галлия держались его лишь из страха. Испания сначала даже объявила себя за Отона, и проконсул Клувий Руф был восхвален в объявлении, которое Отон приказал вывесить в Риме. Но вскоре стало известно, что он переменил сторону. Аквитания также колебалась. Таким образом, силы Отона и Вителлия были уравновешены, и исход борьбы казался крайне неопределенным.

Вот военный план, который составил Отон. Поскольку он знал, что переходы через Альпы уже заняты войсками Вителлия, он решил атаковать Нарбонскую Галлию с моря и с этой целью снарядил флот. Те, кто находился на этом флоте, проявляли к нему чрезвычайное рвение. В первую очередь это были остатки морского легиона, так жестоко обойденного Гальбой. К ним Отон присоединил городские когорты и отряд преторианцев, на верность которых он настолько полагался, что даже считал их надзирателями за лояльностью командиров. Этими командирами были два первых легионных центуриона и трибун, разжалованный Гальбой и восстановленный Отоном. Они командовали войсками. Забота о кораблях лежала на вольноотпущеннике Оске – должность, превышавшая его статус, но Отон больше доверял человеку такого положения, чем тем, кто был знатного происхождения и занимал более высокое положение.

Сам он возглавил сухопутную армию, чтобы выступить навстречу легатам Вителлия. Для командования под его началом он выбрал самых опытных генералов, которых тогда имел Рим: Светония Паулина, чьи подвиги, описанные в предыдущих книгах, заслуживают похвалы; Мария Цельса, воина, полного энергии; Анния Галла, чьей отличительной чертой была рассудительность. Однако он не полностью полагался на их преданность ему и сохранял все свое доверие для Лициния Прокула, одного из двух префектов претория, отличного офицера для службы в охране, но совершенно неопытного в войне, к тому же злобного клеветника, умевшего искажать даже хорошие качества других и ловко внушать принцепсу подозрения и недоверие к людям, сочетавшим прямоту и скромность с выдающимися талантами.

Перед отъездом, опасаясь, что его отсутствие может вызвать волнения в Риме, он счел необходимым принять меры предосторожности, не всегда сообразуясь с принципами строгой справедливости. Долабелла был ему подозрителен – не из-за каких-либо проявлений честолюбия или интриганства, а из-за имени, которое он носил (одного из самых знаменитых в древней знати), из-за родства с Гальбой и потому, что он был в числе кандидатов на усыновление этим императором. Отон счел эти причины достаточными, чтобы взять Долабеллу под стражу. Он сослал его в Аквин [16] и приказал держать под присмотром. По тем же причинам он взял с собой нескольких магистратов и большую часть консуляров – не для того, чтобы пользоваться их советами или услугами, а чтобы иметь их под рукой и в своей власти. Среди них был Луций Вителлий, которого он ничем не выделял, не обращаясь с ним ни как с братом императора, ни как с братом своего врага.

Для Рима военные приготовления были в новинку. С тех пор как Август даровал республике мир, римский народ знал только далекие войны, тревоги и слава которых касались лишь главы империи. При Тиберии и Калигуле бояться приходилось лишь бедствий тиранического мира. Выступление Скрибониана Камилла против Клавдия было подавлено в зародыше, и у людей не было времени встревожиться. Нерона погубила лишь весть о восстании двух провинций, а не их оружие. Теперь же люди видели, как движутся легионы и флоты, и – что было неслыханно – преторианские и городские когорты отправляются на битву.

Таким образом, в Риме царил хаос, и ни один класс граждан не был избавлен от страха. Первые лица сената – слабые старики, привыкшие за долгий мир к спокойной жизни; изнеженная знать, забывшая военное ремесло; всадники, не имевшие опыта службы и никогда не ходившие в походы, – все дрожали, и их ужас проявлялся в попытках скрыть его. Однако были и другие, настроенные совершенно иначе. Война пробуждала в них честолюбие, но безумное честолюбие, заставлявшее их стремиться к блеску через расточительность. Они запасались дорогим оружием, прекрасными конями, роскошными экипажами. Для некоторых важным делом был стол, и они закупали, как военные припасы, все, что питает роскошь и разжигает страсти. Мудрые вздыхали о мире, который ускользал, и заботились о благе государства; легкомысленные, погруженные в настоящее и не думавшие о будущем, опьянялись пустыми надеждами. Беспорядок устраивал многих, кто, разорив свои дела и потеряв всякий кредит, боялся мира и видел спасение только в общей смуте. Простой народ, чьи взгляды всегда ограничены тем, что его непосредственно касается, начал ощущать бедствия войны через нехватку денег и рост цен на продовольствие. Ничего подобного он не испытывал во время движения Виндекса, которое закончилось в провинции схваткой между германскими легионами и галлами.

Отон делал все возможное, чтобы положить конец этим бедствиям, ускоряя решение. Он не терпел промедления, утверждая, что оно погубило Нерона, а быстрота Цецины, уже перешедшего Альпы, подгоняла его выступить в поход.

Четырнадцатого марта он созвал сенат, чтобы поручить заботу о республике его бдительности – акт доброты и доверия. В то же время, стараясь завоевать сердца проявлением милосердия и справедливости, он вернул вернувшимся из изгнания конфискованное имущество, которое еще не поступило в фиск, а также девять десятых даров Нерона, отобранных Гальбой. Этот дар был очень уместен и выглядел великолепно, но его результат оказался незначительным из-за рвения и тщательности фискальных чиновников, оставивших почти ничего.

Отон также обратился с речью к народу, в которой превозносил достоинство столицы и ссылался на августейшее одобрение всего сената. О сторонниках Вителлия он отзывался весьма умеренно, обвиняя их скорее в предвзятости и невежестве, чем в злой воле и дерзости. О самом Вителлии он не сказал ни слова. Тацит сомневается, следует ли приписывать эту осторожность самому Отону или тому, кто составлял для него речи. Общественное мнение приписывало их Галерию Трахалу, известному оратору, о котором я упоминал ранее: в них узнавали его стиль. Аплодисменты толпы, привыкшей льстить, были столь же чрезмерны, сколь лживы и лицемерны. Это были горячие пожелания, проявления пылкой привязанности, как если бы провожали диктатора Цезаря или императора Августа. Так низко привычка к рабству опустила римский народ. Он стал народом рабов, где каждый, занятый личной выгодой, не считался с приличиями и общественной честностью. Уезжая, Отон поручил своему брату Сальвию Тициану замещать его в городе и управлять делами империи в его отсутствие.

Он отправил вперед значительный отряд войск, состоявший из пяти преторианских когорт, первого легиона и некоторого количества кавалерии. К ним он присоединил две тысячи гладиаторов – подкрепление, мало достойное для партии, которая его использовала, но все же применявшееся в гражданских войнах даже вождями, соблюдавшими правила. Во главе этих войск были поставлены Анний Галл и Вестриций Спуринна с приказом оспаривать у врага переход через По, поскольку альпийский рубеж был уже преодолен. Сам Отон следовал за ними на небольшом расстоянии с остальными преторианскими когортами и всеми имевшимися у него силами. Он не стал ждать четыре легиона, шедших к нему из Далмации и Паннонии, три из которых были veteranorum. Четырнадцатый легион, особенно прославившийся своими подвигами в Британии под командованием Светония Паулина, был выбран Нероном для экспедиции, которую он задумал незадолго до своей гибели, и это предпочтение еще больше подняло дух его солдат, а их привязанность к Нерону переносилась на Отона. Эти четыре легиона, выслав вперед отряд в две тысячи человек, двинулись в путь, но медленно. Спор был решен до их прибытия.

Покидая Рим, Отон, казалось, оставил в нем вкус к роскоши и удовольствиям. Облаченный в железные доспехи, он шел пешком во главе войск, покрытый пылью, небрежный в одежде, совершенно непохожий на прежнего себя [17]. Он умел быть тем, кем требовали обстоятельства и нужда его дел.

Вначале фортуна благоволила Отону и подавала ему лестные надежды. Его флот, хотя и очень плохо управляемый, подчинил ему все морское побережье Лигурии и Нарбонской Галлии. Как я уже говорил, командовали им трибун и два центуриона. Солдаты, плохо соблюдавшие дисциплину, заковали трибуна в цепи. Один из центурионов не имел никакого авторитета; другой, по имени Суедий Клемент, не столько командовал войсками, сколько угождал им. Но если он был более способен развращать, чем поддерживать порядок, то, с другой стороны, отличался храбростью и страстным желанием отличиться.

Флот, где солдаты были хозяевами, не мог не вызывать странных беспорядков. Продвигаясь вдоль Лигурии, они повсюду высаживались и вели себя так, что их никак нельзя было принять за национальные войска, патрулирующие берега своей родины. Это были враги, чинившие всевозможные насилия. Они грабили, опустошали, предавали всё огню и мечу, и разрушения были тем ужаснее, что против них никто не оборонялся. Поля были полны богатств, которые дарит земля, дома стояли открытыми. Жители вместе с жёнами и детьми выходили навстречу солдатам с полной уверенностью, внушённой мирным временем, и встречали ужасы войны. Ни одна область не пострадала сильнее, чем Приморские Альпы [18], которые Марий Матур, управляющий этой территорией, попытался защитить с помощью набранных им горцев. Но регулярные войска без труда рассеяли толпу варваров, не знавших никакой дисциплины, равнодушных как к славе победы, так и к позору бегства. На бедной нации нечего было пограбить; даже пленных взять не удалось, ведь эти проворные люди одним ловким прыжком взбирались на вершины гор. Победители обрушились на город, называвшийся тогда Альбиум Интемелий, а ныне – Вентимилья, и утолили свою жадность за счёт несчастных жителей.

Их несправедливость и жестокость, уже отвратительные сами по себе, стали ещё мерзостнее на фоне примера мужества, поданного одной лигурийской женщиной, спрятавшей своего сына. Солдаты, полагая, что вместе с ним она укрыла и золото, пытались пытками заставить мать выдать сына. Она показала им свою грудь, заявив, что именно в этом убежище они должны искать того, кого преследует их ярость. Даже самые жестокие мучения, продолжавшиеся до самой смерти, не смогли вырвать у неё ни слова, которое противоречило бы столь великодушному ответу.

Этими же мародёрами была убита мать Агриколы, находившаяся в то время в своих лигурийских владениях [19].

Жители Нарбоннской Галлии, встревоженные близостью флота Отона, запросили помощи у Валента, который ещё не перешёл Альпы. Командир отправил им значительный отряд – конницу и пехоту, и между ними и высадившимися на берег людьми Отона один за другим произошли два ожесточённых сражения прямо у моря. В обоих случаях сторонники Вителлия потерпели неудачу, но победа досталась дорогой ценой. Затем, по негласному перемирию, обе стороны разошлись: побеждённые отступили в Антиб, а люди Отона – в Альбигаунум (ныне Альбенга) на генуэзском побережье.

Слухи об успехах флота Отона удержали в его партии Сардинию и Корсику. Однако на Корсике произошли волнения из-за безрассудства управляющего Децима Пакария, беспокойного и буйного человека, который, спеша проявить рвение к Вителлию, попытался обеспечить ему слабую поддержку острова, где он имел власть. Он поплатился за свою безумную затею: корсиканцы, измученные наборами и военными упражнениями, которым он их принуждал, подстерегли его в бане и убили. Убийцы доставили его голову Отону, но не получили ни награды от того, ради кого трудились, ни наказания от победившего Вителлия – более важные дела и преступления заставили о них забыть.

Сухопутные войска Отона одержали ещё более значительные успехи, чем его флот, о чём только что было рассказано. Правда, первая стычка оказалась неудачной. Я уже упоминал о кавалерийском отряде, который, следуя вдоль берега По, перешёл на сторону Вителлия. Эта конница, поддержанная сильным отрядом, посланным Цециной, без труда склонила на ту же сторону весь прекрасный край, простирающийся между По и Альпами. Не то чтобы города и народы этих мест любили Вителлия, но и к Отону они не испытывали никакой симпатии. Размягчённые долгим миром, они были равнодушны к любому властителю, и первый занявший их решал их судьбу.

Всё это произошло ещё до подхода войск Отона, и поначалу они понесли небольшие потери. Одна когорта паннонцев была захвачена в плен под Кремоной. Сто всадников и тысяча моряков разделили их участь между Плаценцией и Тицином (ныне Павия). Эти успехи воодушевили батавов и германцев, выделенных Цециной. Они переправились через По напротив Плаценции, перехватили несколько разведчиков, и эта неожиданная дерзость вызвала тревогу, породив слух, что Цецина подошёл со всей армией.

Спуринна находился в Плаценции с тремя преторианскими когортами и тысячью ветеранов. Это был мудрый и опытный командир, не поверивший ложным слухам, распространяемым перепуганными людьми. Но он понимал, что под его началом – гарнизон, а не армия, и что его войска хватит для обороны города, но не для полевых действий. Поэтому он решил оставаться за стенами Плаценции. Однако солдаты, никогда не видевшие войны и от неведения ставшие неукротимо дерзкими, схватились за оружие, схватили знамёна, направили оружие на Спуринну, пытавшегося их удержать, и отказались слушать центурионов и трибунов, хваливших осторожность командира. Они даже обвинили его в измене и сговоре с Цециной. Спуринна был вынужден уступить их безрассудству и счёл нужным притвориться, что разделяет их порыв, чтобы сохранить авторитет и иметь возможность образумить их, если пыл мятежа утихнет. Так и произошло, как он и предвидел.

Когда они вышли в поле и с наступлением ночи пришлось возводить укрепления, эта непривычная для преторианцев работа начала укрощать их пыл. Тогда более разумные прозрели, признали свою ошибку и стали указывать остальным, какой опасности они подвергнутся, окажись в открытой местности, в таком малом числе, окружёнными всей армией Цецины. Эти доводы были убедительны, и при поддержке офицеров все согласились, что командир поступил мудро, выбрав для ведения войны мощную и хорошо укреплённую колонию. Наконец, Спуринна осмелился говорить с ними откровенно – не упрекая за ошибку, а разъясняя свои мотивы. Он добился успеха и, оставив лишь несколько разведчиков следить за врагом, вернул остальных в Плаценцию – теперь более сговорчивых и готовых подчиняться. Он укрепил и расширил городские укрепления, запасся оружием и всем необходимым для осады, а главное – восстановил в своих войсках дисциплину и субординацию, единственное преимущество, которого не хватало партии Отона, в остальном сильной мужеством.

Однако Цецина приближался, держа солдат в такой же скромности и сдержанности с момента вступления в Италию, сколь доселе позволял им распущенность. Странный и пышный наряд полководца резал глаза жителям тех земель, через которые он проходил. Эти народы, носившие тоги, находили необычным, что римский генерал являлся перед ними в кафтане, расшитом разноцветными полосами [20], а в остальном своем облачении подражал варварской моде. Его супруга Салонина сопровождала его, восседая на прекрасном коне с великолепной сбруей, – и эта роскошь, никому не причинявшая вреда, тем не менее возбуждала негодование. Таков природный порок всех людей: смотреть завистливым взором на удачу выскочек и прощать возвышение тех, кого они знали равными себе, лишь при условии их безупречной скромности.

Цецина, переправившись через По, сначала попытался склонить противников на свою сторону красивыми речами и щедрыми обещаниями, но ему ответили тем же. После того как громкие слова о мире и согласии были произнесены с обеих сторон с равной долей лицемерия, пришлось перейти к войне – и Цецина начал осаду Плаценции, намеренно пуская в ход все, что могло внушить ужас, ибо знал, что успех первого предприятия имеет огромное значение для всех последующих. Не сомневаясь ни в чем, он решил действовать стремительно и бросился на приступ, не приняв ни одной из предосторожностей, которые военное искусство изобрело для защиты осаждающих. Солдаты, столь же самонадеянные, как их командир, подступили к стенам, пресыщенные вином и яствами. Они встретили яростное сопротивление, которого никак не ожидали, и, понеся большие потери, были отброшены. В этой первой схватке сгорел огромный и великолепный амфитеатр, стоявший в предместье, – потеря, которую плацентинцы горько оплакивали, когда более страшные беды миновали.

Ночь прошла в приготовлениях к правильной атаке с одной стороны и упорной обороне – с другой. Сторонники Вителлия запаслись плетеными щитами, галереями и таранами; люди Отона приготовили длинные шесты и огромные глыбы камня, свинца и меди, чтобы пробивать и разрушать осадные сооружения нападающих и раздавливать тех, кто окажется под ними. В этой работе обе стороны воодушевляли себя горячими речами. Они напоминали себе о чести победы и позоре поражения. Одни превозносили непобедимую силу германских легионов, другие – славу и превосходство преторианских когорт и императорской гвардии. Легионеры третировали преторианцев с величайшим презрением, как жалкое войско, изнеженное праздностью и развращенное цирком и театрами; те, в свою очередь, называли противников чужеземцами, которых Рим и в глаза не видел. Имена Отона и Вителлия часто звучали в этих речах, но у обеих сторон было куда больше поводов поносить того, против кого они сражались, чем хвалить того, кому служили.

Едва занялся день, как стены уже были усеяны защитниками, а равнина сверкала от блеска оружия. Легионы, сомкнув ряды, и вспомогательные отряды, рассыпавшиеся по полю, разделили между собой участки атаки. Германцы, входившие в состав вспомогательных войск, издали метали стрелы и камни в самые укрепленные и защищенные места города; если же какая-то часть стены казалась недостаточно охраняемой или в плохом состоянии, эти варвары, следуя своему обычаю, без всякой осторожности приближались к ней полуголые, не прикрываясь щитами, но тряся ими в тщетной браваде и испуская дикие крики. Преторианцы легко с ними справлялись. Они осыпали их градом метко пущенных стрел и перебили множество, почти не понеся потерь. Не менее успешно они отражали и легионеров, которые под прикрытием галерей пытались подкопать стену. Огромные каменные глыбы, заготовленные осажденными, сброшенные сверху на крыши галерей, привели все в смятение и сделали эту атаку столь же бесполезной. Легионеры, раздавленные, и вспомогательные отряды, пронзенные стрелами, отступили в великом стыде, утратив значительную часть своей прежней славы. Цецина, после двух неудачных штурмов, снял осаду и отступил к Кремоне.

Спуринна, узнав о движении врага, немедленно отправил гонца к Аннию Галлу, чтобы известить его о снятии осады и маршруте Цецины. Галл был уже в пути с Первым легионом, который вел на помощь Плаценции. Узнав новости от Спуринны, легион рвался в бой, и боевой пыл едва не привел к мятежу. Галлу с большим трудом удалось восстановить порядок, и он остановился у Бедриака – деревни, расположенной между Кремоной и Вероной [21], которую два сражения римлян против римлян в течение нескольких месяцев сделали знаменитой в истории.

Примерно в то же время Марций Макр, командовавший двумя тысячами гладиаторов, о которых я уже говорил, внезапно переправился с ними через По близ Кремоны и, напав на отряд вспомогательных войск Цецины, часть их перебил, а остальных обратил в бегство. Однако он не стал развивать успех, опасаясь, что враги, опомнившись, не позовут подкреплений и вскоре не возьмут верх.

Эта предосторожность [précaution de prudence] вызвала подозрения среди солдат Отона, привыкших всегда истолковывать действия своих командиров в дурную сторону. Самые трусливые, как это обычно бывает, оказались и самыми наглыми; их речи атаковали не только Мацера, но и высших военачальников – Анния Галла, Светония Паулина, Мария Цельса. Особенно убийцы Гальбы проявляли себя как самые яростные поджигатели смуты и раздора. Терзаемые угрызениями совести за свое преступление и страхом справедливого возмездия, они искали спасения в хаосе, сея рознь то открытыми мятежными речами, то тайными наветами, которые передавали Отону. А этот принц, склонный прислушиваться к донесениям самой низкой черни, потому что боялся честных людей, не знал, на что решиться, колебался в успешный для себя период и становился мудрее лишь в несчастье. Он принял решение вызвать своего брата Тициана и передать ему общее командование войсками.

Прежде чем новый командующий прибыл, Паулин и Цельс одержали над врагом весьма значительную победу.

Цецина был раздражен тем, что ни одно из его предприятий не увенчалось успехом, а репутация его армии с каждым днем падала. Снятие осады Плаценции, вспомогательные отряды, застигнутые врасплох и разбитые Мацером, даже стычки между разведчиками обеих сторон, почти всегда оканчивавшиеся не в его пользу, – все это огорчало его; и, опасаясь, что приближающийся Валент присвоит себе всю славу побед, он с большей горячностью, чем осмотрительностью, стремился восстановить свою честь. С этой целью он разработал план засады, в которую надеялся заманить вражеских военачальников. Но те, получив предупреждение, обратили его же хитрость против него самого, и он попал в ловушку, которую расставил.

Конница Отона под командованием Цельса творила чудеса и прорывала ряды противника. Паулин, ведший пехоту, не поспел вовремя на подмогу. Он был по натуре медлителен; а так как бой разгорелся на пересеченной местности, он сначала хотел засыпать рвы, расширить дороги, выстроить армию в боевой порядок, будучи убежден, что время побеждать наступит тогда, когда будут приняты все меры предосторожности, чтобы не быть побежденным. Благодаря этой задержке люди Цецины укрылись в виноградниках и небольшой роще, где смогли перевести дух и перегруппироваться. Оттуда они снова пошли в атаку, убили нескольких преторианских всадников, которые в пылу победы зашли слишком далеко, и ранили царя Эпифана [22], храбро сражавшегося за Отона.

Тогда в бой вступила пехота Паулина и разгромила вражеские войска с тем большей легкостью, что Цецина совершил ошибку, не вызвав сразу значительное подкрепление, а отправляя когорты по одной, которые, по мере прибытия, приходили в расстройство либо от натиска победителей, либо от потока беглецов.

Эта ошибка командующего была замечена даже его солдатами, которые разгневались и заподозрили измену; в результате они заковали в цепи префекта лагеря Юлия Грата, обвинив его в сговоре с его братом Юлием Фронтоном, трибуном в армии Отона, который, в свою очередь, также был закован в цепи по аналогичному подозрению.

Между тем ужас среди войск Вителлия был так велик и всеобщ, смятение и смешение бегущих с теми, кто выходил из лагеря им навстречу, внесли такой хаос как на поле боя, так и у укреплений, что обе стороны сошлись во мнении: армия Цецины могла быть полностью уничтожена, если бы Паулин не дал сигнал к отступлению.

Этот генерал утверждал, что опасался, как бы, увлекшись преследованием, он не подверг усталые после тяжелого боя войска, не имевшие резервов на случай неудачи, опасности со стороны свежих сил противника, которые могли выйти из лагеря. Но это объяснение нашло мало сторонников: толпа осталась недовольна, и подозрения против командующего лишь усилились.

Напротив, исход этого боя стал полезным уроком для побежденных. Не пав духом, они восприняли его как предупреждение действовать с большей осторожностью и сдержанностью. И не только войска Цецины извлекли из этого пользу, стремясь смыть упрек своего командира в том, что они сами стали причиной своего поражения из-за высокомерия, более подходящего для мятежа, чем для боя; но и солдаты Валента, который к тому времени прибыл в Павию, научились не презирать врага и, уязвленные желанием восстановить славу своей партии, стали более покорными и готовыми к повиновению.

Ибо до этого времени среди них царил тот же дух непокорности; по пути они подняли яростный мятеж, жертвой которого едва не стал сам Валент. Вот как это произошло.

Восемь батавских когорт, которых Валент нашел в Лангре и присоединил к своей армии, были, как я уже говорил, изначально приписаны к четырнадцатому легиону. Во время восстания, освободившего империю и человеческий род от Нерона, легионеры и батавы разошлись во мнениях: первые поддержали принцепса, вторые выступили против него. После падения Нерона батавы возгордились и стали вести себя триумфально. Они отказались сопровождать четырнадцатый легион в Далмацию и решили вернуться в Британию, откуда прибыли. Встреча с армией Валента заставила их повернуть назад. Они присоединились к партии Вителлия, принеся с собой всю свою спесь. Они постоянно хвастались перед легионами, с которыми шли, что подавили четырнадцатый легион, лишили Нерона власти над Италией; словом, они приписывали себе всю славу разрешения этого великого спора и называли себя вершителями судеб принцепсов и исходов войн.

Легионеры с трудом терпели эти похвальбы, сам командующий был раздражен; дисциплина разлагалась из-за непрерывных ссор, которые легко могли перерасти в стычки; наконец, Валент опасался, что батавы от наглости перейдут к измене.

Потрясенный этими размышлениями, Валенс воспользовался предлогом, который предоставило ему поражение войск, посланных им на помощь Нарбоннской Галлии против флота Отона. Под предлогом защиты союзников Вителлия и в действительности с целью раздробить слишком мощный корпус, когда все его силы были собраны вместе, он приказал части батавов отправиться в Нарбоннскую Галлию. Этот приказ огорчил батавов и даже вызвал недовольство легионов, которые жаловались, что у них отнимают важную поддержку, удаляя отличные войска. «Как! – говорили они, – старых солдат, победителей во многих войнах, удаляют, так сказать, с поля битвы в тот момент, когда мы приближаемся к врагу! Если забота о провинции важнее, чем забота о столице и спасении империи, тогда давайте все отправимся в Нарбоннскую Галлию. Но если Италия – наша главная цель, если она – конечный пункт и плод победы, то что может быть бессмысленнее, чем ослаблять себя при вступлении в нее и отсекать от нашего тела крепкие члены, которые могли бы оказать нам великие услуги?»

Когда эти речи распространились по всему лагерю, Валенс решил навести порядок и послал своих ликторов, чтобы подавить мятеж. Но бунтовщики напали на него самого, забросали его камнями, заставили бежать и преследовали, упрекая в награбленном в Галлии богатстве, в золоте, полученном от виеннцев; и, будучи убеждены, что он прячет сокровища, добытые их трудами, они разграбили его багаж, обыскали его палатки и прощупывали землю острием своих мечей, пока несчастный командир, спасенный их жадностью, скрывался переодетым в раба у одного кавалерийского офицера.

Их ярость со временем начала утихать. Альфен Вар, префект лагеря, придумал способ, чтобы заставить их почувствовать необходимость в своем командире. Он перестал поддерживать какой-либо порядок, необходимый для дисциплины в армии. Он запретил центурионам делать обходы, а трубачам – трубить сигналы ночной стражи. Эта непривычная тишина окончательно смутила мятежников. Они оставались в каком-то оцепенении: смотрели друг на друга, не зная, что предпринять; и, удрученные именно тем, что никто не командовал ими, они попытались скромным молчанием, знаками раскаяния, наконец, мольбами и слезами вымолить прощение. Валенс выбрал этот момент, чтобы выйти из укрытия, и предстал перед ними в униженном состоянии просителя, с лицом, залитым слезами. Солдаты считали его мертвым, и, увидев его вопреки своим ожиданиям, они были одновременно тронуты и переполнены радостью; и, переходя, как это обычно бывает у толпы, от одной крайности к другой, они радовались его возвращению, осыпали его похвалами и, окружив орлами и знаменами, возвели на трибунал. Валенс проявил умеренность, подобающую обстоятельствам. Он не требовал наказания ни для одного из виновных, однако пожаловался на некоторых, опасаясь, что полное молчание сделает его подозрительным, будто он затаил в сердце всю свою обиду. Он знал, что в гражданских войнах солдаты диктуют законы своим командирам.

Мятеж едва не вспыхнул снова, когда армия Валенса, прибыв к Павии, узнала о поражении Цецины. Взбешенные тем, что не успели вовремя, чтобы принять участие в битве, солдаты обвиняли в этом медлительность и даже предательство своего командира. Но размышление превратило эту необдуманную ярость в жажду сразиться с врагом. Солдаты не хотели отдыхать; не дожидаясь ничьих приказов, они спешили, подгоняли знаменосцев, часто опережали свои знамена, и благодаря этой поспешности вскоре соединились с Цециной.

Для войск последнего это было великой радостью – получить такое мощное подкрепление. Но в то же время они боялись, что будут презираемы как побежденные, как проявившие недостаток мужества. Поэтому, чтобы оправдаться самим и польстить прибывшей армии, они превозносили ее силу и мощь и жаловались на Валенса, чьи промедления лишили их такой поддержки и подвергли опасности сражаться в одиночку против свежих сил врага. И хотя Валенс имел преимущество по старшинству и командовал гораздо более многочисленным корпусом, симпатии солдат были на стороне Цецины, чья молодость, красивая внешность и особенно щедрость покоряли сердца, в то время как его шумные и хвастливые манеры ослепляли умы.

Отсюда возникла сильная ревность между двумя командирами. Цецина презирал своего коллегу как запятнанного позорной жадностью, а Валенс высмеивал Цецину как высокомерного и самонадеянного. Тем не менее, скрывая взаимную ненависть, они объединились ради общей пользы своего дела; вместе они писали письма, полные оскорбительных упреков в адрес Отона, ничем не стесняясь и не боясь лишить себя надежды на прощение в случае поражения, тогда как генералы Отона воздерживались от всяких нападок на Вителлия, как бы богата ни была для этого почва.

Правда, между этими двумя столь порочными принцами общественное мнение тогда делало различие в пользу Вителлия, чьи ленивые наслаждения казались менее опасными, чем неистовые страсти Отона. Последний, убив Гальбу, чрезвычайно усилил чувства ужаса и ненависти, которые уже давно гнездились в умах; никто не приписывал другому начала и причины войны. Вителлий, обжора и раб своего чрева, казался врагом только самому себе: роскошь, жестокость и дерзость Отона угрожали республике. Таковы наблюдения Тацита; несмотря на которые я не побоюсь сказать, что если Отон был более преступен, в нем было больше ресурсов. Его поведение после узурпации власти содержит много достойного похвалы; напротив, все в Вителлии достойно презрения – его глупая податливость открывала дверь всем бедам, не оставляя никакой надежды на добро.

Объединение Цецины и Валенса позволило им дать сражение, и ничто не мешало генеральной битве, если только Отон сам не откажется от нее. Он созвал большой совет, чтобы решить, затягивать ли войну или испытать удачу. Суэтоний Паулин высказался за выжидательную тактику; и, считаясь самым искусным полководцем империи, он счел достойным своей репутации подкрепить свое мнение глубокими соображениями, охватывающими весь план войны.

«Он представил поэтому, что все силы Вителлия уже прибыли и не стоит опасаться их дальнейшего усиления, учитывая брожение умов среди галлов и страх перед германскими племенами, которые не позволят оголить берег Рейна; что британские легионы заняты варварами, которым надо противостоять, и отделены морем; что в Испании мало войск; что Нарбонская Галлия дрожит, сдерживаемая флотом Отона и напуганная неудачей стычки, предпринятой людьми Вителлия; что Транспаданская Галлия, зажатая между Альпами и По, не имея выхода к морю и разоренная проходом войск, не сможет снабжать вражескую армию необходимыми припасами, которая вскоре окажется в нужде. Что германские вспомогательные отряды, чья гордость казалась угрожающей, на деле были вялыми телами, и смена климата, если война затянется до лета, достаточно их ослабит. Что часто грозные враги, чей первый натиск казался способным смести все, из-за промедлений теряли силы и приходили в ничтожество. – Вы же, напротив, – добавил он, – имеете неисчерпаемые ресурсы, на которые можно полностью положиться. Паннония, Мезия, Далмация предлагают помощь своих мощных армий. За нас Италия, Рим – столица империи, сенат и римский народ, уважаемые имена, чей авторитет может временно померкнуть, но никогда не исчезнет. Все общественные и частные богатства в нашей власти: а известно, что в гражданских распрях деньги эффективнее железа. Наши солдаты привычны к климату Италии и способны выносить жару. Перед нами По и множество хорошо укрепленных городов, снабженных войсками и провиантом, и ни один из них, как мы можем надеяться после примера Плаценции, не сдастся врагу. Что заставляет нас спешить? Мы только выиграем, затянув войну. Вскоре прибудет прославленный XIV легион с мезийскими войсками. Тогда мы вновь обсудим вопрос: и если возобладает мнение о битве, мы дадим ее с значительным подкреплением.

Марий Цельс поддержал мнение Павлина. Анний Галл, чье мнение запросили (поскольку он из-за падения с лошади лежал в постели), думал так же. Но Отон склонялся к противоположному решению. Его брат Тициан и префект претория Прокул, смелые по неопытности, громко уверяли, что боги и фортуна Отона будут покровительствовать битве; прибегая к лести, чтобы никто не осмелился им перечить. Это мнение победило, и безрассудство льстецов взяло верх над мудростью лучших умов.

Однако стоит заметить, что у Отона было несколько причин торопиться с битвой [23]. Помимо того, что он не выносил груза неопределенности и в силу своей живости и нетерпения, сокрушаемый тревогой, предпочитал ускорить решение, несмотря на риск, – преторианцы, рвавшиеся в бой, диктовали ему свою волю. Эти войска, совсем не привыкшие к тяготам полевой войны, тосковали по спокойной службе в городе; к тому же, преисполненные самомнения, они считали, что сразиться и победить для них одно и то же, и что генеральное сражение позволит им сразу вернуться к удовольствиям Рима, о которых они непрестанно сожалели.

Еще более сильный интерес подстегивал Отона, если верно (как утверждали многие), что в обеих армиях были настроения к примирению и соглашению не убивать друг друга из-за распри двух самых недостойных людей на земле, а вместо этого принести их обоих в жертву и выбрать достойного правителя для империи или даже предоставить решение сенату. Если бы дело приняло такой оборот, Суэтоний Павлин, человек проверенных заслуг и старейший из консуляров, мог питать большие надежды: и таков был, согласно этому рассказу, тайный мотив задержек, которые он советовал.

Тацит не находит в этом факте никакой вероятности и с пренебрежением опровергает его. Разве можно поверить, говорит он, что Павлин, чью осмотрительность справедливо хвалят, мог надеяться, что в столь испорченный век вооруженная толпа проявит достаточно умеренности, чтобы отказаться от войны из любви к миру, после того как нарушила мир из любви к войне? Можно ли с какой-то долей правдоподобия предположить, что армии, составленные из столь разных народов, чьи языки и нравы не имели ничего общего, договорились бы о таком плане; или что главные офицеры и командиры, большей частью погрязшие в роскоши, погребенные под долгами, опутанные преступлениями, согласились бы признать принцепса, который не был бы, как они, продан пороку и обязан своим возвышением их оружию? Честолюбие, добавляет он, наполнило кровью и резней даже лучшие времена республики. При Фарсале, на равнинах Филипп, легионы не расходились, не обнажив мечей, – куда уж годам Отона и Вителлия быть способными на такой героизм умеренности и мудрости.

Трудно не поддаться силе этих рассуждений. Но Тацит признает сам, что возможно, недостойность двух императоров, за которых сражались, породила мысли о мире у самых рассудительных и разумных солдат. Суэтоний Павлин и Марий Цельс, главные командиры армии Отона, были людьми честными, добрыми гражданами, которых эта идея могла прельщать, хотя они и считали ее трудновыполнимой. По крайней мере, Отон мог это подозревать; и этого подозрения было достаточно, чтобы заставить его не терпеть никаких промедлений.

Когда решение сражаться было принято, оставалось только обсудить, должен ли Отон присутствовать в битве или удалиться в безопасное место. И здесь, по наущению тех же льстецов, доминировавших в совете, был выбран наихудший вариант. Они демонстрировали показное рвение к сохранению жизни принцепса; так что Павлин и Цельс, уже оскорбленные провалом их первого мнения, не чувствовали себя готовыми дать второе, которое могло бы подвергнуть Отона опасности. Было решено, что император отступит в Брикселл [24]: и этот день отмечен Тацитом [25] как первая веха упадка дел Отона. С одной стороны, он увел с собой часть преторианских когорт и своих лучших войск; а с другой – оставшиеся потеряли мужество, потому что подозревали своих командиров, а Отон, единственный, кому солдаты доверяли и кто доверял только солдатам, оставил начальников и армию во взаимных подозрениях, и потому неспособных действовать согласованно. Доказательство этому не замедлило явиться.»

Генералы Вителлия были прекрасно осведомлены о положении в лагере Отона. В гражданских войнах нет ничего обычнее перебежчиков; а шпионы, пытаясь выведать чужие секреты, часто сами открывают доступ к своим. Таким образом, Цецина и Валенс, столь же спокойные, сколь их враги были горячи и стремительны, обращали в свою пользу безрассудную дерзость тех, с кем им приходилось иметь дело, и ждали удобного случая для выгодного сражения. Тем временем они занимали своих солдат постройкой понтонного моста через По напротив того места, где стояли гладиаторы Отона под командованием Мацера.

Посреди реки находился остров, куда часто переправлялись гладиаторы на лодках, а германцы – вплавь. Мацер завязал там бой, в котором был разбит: множество его гладиаторов погибло или утонуло, лодки потоплены или захвачены врагом. Это сражение произошло на глазах у обеих армий, и войска Отона, увидев поражение своих, пришли в такую ярость против Мацера, что он едва не лишился жизни. Один из мятежников ударил его копьём, а другие, обнажив мечи, уже собирались добить его, если бы трибуны и центурионы не бросились на помощь и не вырвали его из рук этих неистовых. Отон уступил солдатам, сместив Мацера и назначив вместо него Флавия Сабина [26], избранного консулом. Эти мятежные войска любили частую смену командиров, а те, в свою очередь, охотно покидали службу, где, постоянно становясь мишенью для бунтов, они боялись своих же солдат не меньше, чем вражеских.

После того как Отон покинул лагерь, титул главнокомандующего остался у его брата Тициана, но реальная власть сосредоточилась в руках префекта претория Прокула. Весь ум Паулина и Цельса становился бесполезным, поскольку никто не слушал их советов; а пустой титул генералов, который они носили, лишь делал их в какой-то мере ответственными за ошибки их безрассудного коллеги, прикрывавшегося их авторитетом. Офицеры были встревожены и полны недоверия, видя, как дурные советы полностью берут верх над хорошими. Солдаты горели рвением, но рвением непокорным, заставлявшим их скорее толковать приказы начальников, чем исполнять их. Таким образом, всё готовилось к генеральному сражению и к гибели Отона.

Армия Вителлия стояла лагерем близ Кремоны, а войско Отона – у Бедриака, как я уже говорил. Прокул, решив двинуться навстречу врагу, выступил из Бедриака, оставив там, однако, лагерь с необходимыми для его охраны войсками; пройдя четыре мили, он разбил новый лагерь в месте, столь неудачно выбранном, что в апреле, в местности, изрезанной реками, войска страдали от нехватки воды. Там снова начались споры о том, стоит ли давать битву. С одной стороны, Отон настойчивыми приказами требовал сражения; с другой – солдаты желали, чтобы их император лично возглавил их; многие настаивали на том, чтобы вызвать войска, стоявшие за По, на правом берегу реки. «Трудно, – говорит Тацит, – решить, какой выбор был бы лучшим. Достоверно лишь то, что хуже принятого решения быть не могло».

Было решено идти к месту слияния По и Адды; и поскольку это место находилось выше Кремоны, где стоял враг, кажется [27], что Прокул замышлял зажать армию Вителлия между той, которую он вёл, и отрядом, который Отон держал в Бриксилле. Но для выполнения этого плана нужно было пройти перед врагом, подставив ему фланг; и, по-видимому, именно поэтому Паулин и Цельс осуждали этот марш, указывая, что уставшие после многомильного перехода и обременённые обозом войска окажутся под ударом свежего противника, вышедшего из лагеря налегке, с одним лишь оружием, и получит над ними огромное преимущество. Тициан и Прокул не могли ничего возразить на эти доводы, но апеллировали к верховному командованию, представителями которого они были, и ссылались на приказы императора. Действительно, как раз тогда прибыл новый гонец от Отона с ещё более настоятельными, чем прежде, распоряжениями, сопровождавшимися жалобами и упрёками в адрес трусости и медлительности генералов. Отон хотел покончить с этим, устав от промедлений и не в силах больше терпеть состояние между страхом и надеждой. Пришлось всем согласиться с решением выступать и рискнуть в самом нелепом предприятии, какое только можно вообразить.

Враг их не ждал. При их приближении Валенс, оставшийся в лагере, подал сигнал к битве; а Цецина, быстро предупреждённый, бросил понтонный мост, который как раз спешно достраивал, и где в тот момент выслушивал предложения двух трибунов преторианских когорт. Разговор прервался из-за необходимости Цецины спешить в бой, так что его содержание осталось неизвестным.

Пока легионы, следуя обычаю, достойному внимания (как мне кажется), бросали жребий, чтобы определить, кому какое место занять в битве, конница выдвинулась против врага. Но она не выдержала натиска конницы Отона, хотя та и уступала ей числом, и была бы отброшена с большим беспорядком и опасностью к укреплениям лагеря, если бы легион Италика не заставил её мечами вернуться в бой.

Эта первая неудача не имела последствий. Армия Вителлия выстроилась спокойно и без суеты. Напротив, на стороне Отона командиры были охвачены мрачными предчувствиями, солдаты – недовольством к начальникам; всё перемешалось: воины, слуги, повозки; а дорога, с обеих сторон ограниченная крутыми и глубокими рвами, была бы слишком узкой даже для армии, совершающей мирный марш. Многие искали свои знамёна, от которых отстали; царил шумный беспорядок, бестолковые перемещения, никакого строя, назначенного генералами и офицерами – каждый становился в первую или последнюю линию по мере своей храбрости или трусости.

К этому хаосу, мало способствовавшему укреплению духа, добавилась ложная радость, ещё больше притупившая боевой пыл. Внезапно по армии Отона разнёсся слух, что противники внезапно переменились и оставили дело Вителлия. Неизвестно, что породило этот слух – безрассудная легкомысленность некоторых сторонников Отона или хитрость тайных агентов Вителлия. Как бы то ни было, солдаты Отона в первых рядах ухватились за эту надежду и, приблизившись к врагам, приветствовали их как друзей. В ответ они получили угрозы, а заодно вызвали подозрения в измене у своих же товарищей из задних рядов, которые не могли понять мотивов столь странного поведения.

Однако бой начали люди Вителлия, которые в хорошем порядке, сомкнув ряды, превосходя численностью и силой бойцов, яростно пошли в атаку. Воины Отона, хотя и рассеянные отрядами, в меньшем числе, уставшие от долгого перехода, храбро оборонялись. Общее сражение распалось на множество отдельных стычек. В местах, загроможденных деревьями и виноградниками, бились по-разному – вблизи и издали, батальонами и ротами. На насыпи большой дороги, названной Тацитом [28] Постумиевой, схватки шли грудь на грудь. Воины, видя друг друга и выделяясь среди прочих, прилагали все усилия, чтобы честь решения всего спора досталась их доблести. Пренебрегая дротиками, которые метали издали, они использовали только мечи и топоры, чтобы разбить доспехи и шлемы, и теснили друг друга, пока более слабые не были вынуждены отступить.

Между По и большой дорогой простиралась равнина, где доблестно сражались два легиона: первый – за Отона, двадцать первый – за Вителлия. Последний был старым соединением, давно покрытым славой. Первый же никогда не участвовал в битвах, но, полный гордости и отваги, горел желанием стяжать честь. Сначала он одержал верх и, изрубив первую линию двадцать первого легиона, захватил его орла. Эти ветераны, возмущенные нанесенным им оскорблением, собрали все силы и сражались с такой яростью, что обратили противников в бегство, убив командира легиона Орфидия Бенигна и захватив большую часть знамен и штандартов.

С другой стороны, тринадцатый легион постигла та же участь, что и первый. Отряд четырнадцатого (поскольку сам легион не участвовал в битве) также был окружен, и вся доблесть этих храбрецов пала под натиском превосходящих сил. Таким образом, сторонники Отона повсюду терпели поражение, а окончательный разгром довершил отряд батавов, приведенный Альфеном Варом. Разгромив на берегу По гладиаторов, о которых не раз упоминалось, он ударил во фланг армии Отона, прорвал и рассеял ее, поставив последнюю точку в разгроме. Побежденным не оставалось ничего, кроме бегства, и они пытались добраться до Бедриака, находившегося на очень большом расстоянии. Кроме того, дороги были усеяны грудами тел людей и лошадей, что затрудняло отступление и увеличивало резню. В гражданских войнах пленных не брали, поскольку, не будучи обращенными в рабство, они стали бы лишь обузой для захвативших их.

Генералы и высшие офицеры армии Отона вели себя по-разному в отношении собственной судьбы. Паулин и Лициний Прокул избегали лагеря, опасаясь ярости солдат, и искали укрытия в отдаленных местах, где могли бы обдумать события. Ведий Аквила, командир тринадцатого легиона, пожалел, что не принял аналогичных мер. Когда он вошел в лагерь еще при свете дня, на него набросилась толпа мятежников, осыпая оскорблениями и ударами, называя дезертиром и предателем – не потому, что могли предъявить ему конкретные обвинения, но потому, что толпе свойственно сваливать свои ошибки и позор на других. Тацит не сообщает, что стало с этим офицером. Можно предположить, что его спас Анний Галл, единственный из командиров, сохранивший в этой ситуации хоть какой-то авторитет среди солдат. Убеждениями и просьбами он добился от них, чтобы они не усугубляли несчастье поражения внутренней распрей, которая привела бы к взаимной резне, и внушил им мысль, что в любом случае – закончится ли война или придется снова браться за оружие – единственным спасением для побежденных является единство и согласие. Солдаты позволили успокоить себя этими доводами, порядок восстановился: караулы и посты были расставлены согласно дисциплинарному уставу. Титиан и Цельс, прибывшие в лагерь ночью, застали все в таком состоянии и не подверглись опасности.

Боевой дух побежденных войск был сломлен. Лишь преторианцы, которые, по свидетельству Плутарха, плохо проявили себя в битве, объясняли свое поражение предательством командиров, а не превосходством врага. Они говорили, что победа досталась противнику ценой крови, что их кавалерия была рассеяна, а орла одного из легионов захватили. Кроме того, Отон находился на другом берегу По с значительными силами, легионы из Мёзии должны были вот-вот подойти, а в лагере под Бедриаком оставалась большая часть армии: эти войска, по крайней мере, не были разбиты, и если судьба распорядится иначе, то честнее погибнуть с оружием в руках. Однако эта гордость преторианцев продержалась лишь до утра. Когда ночные размышления охладили их пыл, они согласились с остальными и покорились победителю.

Армия Вителлия остановилась в пяти милях от Бедриака и, следовательно, в одной миле от лагеря, откуда войска Отона выступили на битву. Она не окружила себя укреплениями – ее оружие и победа служили ей защитой. Но, несмотря на всю свою уверенность, она не атаковала лагерь побежденных – то ли из страха потерпеть неудачу, то ли в надежде на добровольную капитуляцию.

Эта надежда не была обманута. На следующий день прибыли Марий Цельс и Анний Галл, которым было поручено просить мира при условии признания Вителлия императором. Переговоры не были ни трудными, ни долгими: соглашение было заключено немедленно, и когда посланцы вернулись в лагерь, все входы были открыты, а те, кто сражался за Отона, принесли присягу Вителлию. Тогда победители и побежденные, объединившись, обнялись со слезами на глазах, проклиная с радостью, смешанной с горечью, судьбу гражданских войн. Они находили во вражеском стане – одни брата, другие раненого друга, чье состояние требовало заботы и пробуждало нежность. Награды, на которые они надеялись, оставались неопределенными: раны, смерть близких – вот плоды, которые они пожали. Тело Орфидия разыскали, чтобы воздать ему последние почести. Некоторые другие также были погребены теми, кому принадлежали. Остальные трупы остались гнить на земле.

Отон в Бриксилле ожидал известий о битве, сохраняя спокойствие и заранее приняв решение на случай поражения. Сначала глухой и печальный слух возвестил ему о несчастье, а вскоре прибывший с поля боя солдат подтвердил его. Видя, что ему не верят, и что одни называют его обманщиком, другие – трусом, бежавшим до исхода сражения, он пронзил себя мечом у ног императора. Привязанность войск к Отону и их пыл были так сильны, что они не стали ждать, пока он выскажется. Со всех сторон раздались крики, призывавшие его мужаться. Ему напоминали, что у него еще остались значительные силы, не тронутые битвой: «И мы сами, – добавляли солдаты, – готовы все вытерпеть и все отважиться ради вас!» И это были не лесть. Охваченные своего рода воодушевлением, они жаждали только боя, желая восстановить удачу своего дела. Те, кто находился далеко от Отона, простирали к нему руки; те, кто был ближе, обнимали его колени.

Плотий Фирм, префект претория, превосходил солдат в пылу. Заподозрив намерение Отона, он умолял его не покидать столь верное войско, так хорошо ему послужившее. Он говорил ему, что мужество проявляется больше в перенесении невзгод, чем в бегстве от них; что люди с сердцем и умом противостоят судьбе и, несмотря на ее жестокость, сохраняют надежду до конца; и что только робкие и малодушные впадают в отчаяние из-за слабости духа.

Все это происходило на глазах у войск, и в зависимости от того, казалось ли выражение лица Отона смягчившимся или, напротив, твердым в своем решении, в толпе раздавались либо радостные возгласы, либо стоны. И это рвение охватывало не только преторианцев, лично преданных Отону. Легионы из Мёзии, недавно прибывшие в Аквилею, отправили вперед послов, заявивших от их имени о той же решимости, той же стойкости, так что нельзя сомневаться: Отону было бы легко начать новую жестокую войну, ужасную и с неопределенным исходом между побежденными и победителями.

Но он всегда питал решительное отвращение к гражданской войне. Говорят, что имена Брута и Кассия, произнесенные в его присутствии, заставляли его содрогаться, и он никогда не предпринял бы выступление против Гальбы, если бы не был убежден, что оно может завершиться без войны. Оставаясь верным этим чувствам, он потребовал тишины и сказал следующее:

«Моя жизнь была бы слишком дорого куплена, если бы для ее сохранения пришлось подвергать новым опасностям верное и доблестное мужество, которое вы мне явили. Чем больше вы подаете мне прекрасных надежд, тем славнее будет моя смерть. Я испытал себя с судьбой, и этого испытания мне достаточно. Не думайте о том, как недолго длилась эта удача: труднее сохранять умеренность в процветании, которым не надеешься долго наслаждаться. Вителлий начал гражданскую войну: он и должен отвечать за то, что нам пришлось сражаться за империю. Для меня будет честью, что я стал причиной того, что сражались лишь однажды. Я хочу, чтобы потомство судило об Отоне по этому поступку. Вителлий вновь обретет брата, жену, детей. Мне не нужны ни месть, ни утешение. Другие превзойдут меня тем, что дольше владели империей: никто не откажется от нее с таким великодушием. Что же! Я позволю, чтобы цвет римской юности, чтобы победоносные армии вновь были изрублены в куски и отняты у республики из-за моей распри? Я счастлив унести с собой яркое свидетельство вашего рвения. Но если вы хотите пожертвовать для меня своими жизнями, моя слава – не принять этой жертвы. Не будем больше мешать – я вашему спасению, вы – моему мужественному решению. Распространяться многословно о принятом решении умереть – значит возбуждать подозрение в малодушии. Лучшее доказательство, которое я могу дать вам своей твердости в исполнении принятого решения, – это то, что я ни на кого не жалуюсь. Ибо тот, кто обвиняет богов или людей, желает жить».

Этот приписываемый Тацитом Отону монолог выражает весь фанатизм самоубийства. В нем преобладает любовь к славе, а общественный интерес играет лишь второстепенную роль и, кажется, приведен лишь для приличия. Осмелюсь сказать, что Плутарх придал решению Отона более благородную окраску, указав в качестве главного и основного мотива любовь к республике.

«Если я был достоин римского владычества, – говорит Отон у греческого историка [29], – то я должен принести себя в жертву ради спасения отечества. Я знаю, что победа наших противников еще не окончательна. Но мы сражаемся не против Ганнибала, не против Пирра, не против кимвров за Италию. Мы воюем с римлянами; и те, и другие, победители и побежденные, одинаково вредят отечеству. Ибо благо для того, кто одерживает верх, становится злом для него. Уверьтесь, что для меня славнее умереть, чем повелевать вселенной. Ибо я не вижу, чтобы моя победа принесла столько же пользы народу, сколько принесет моя смерть ради мира и согласия, предотвратившая бы вторую битву при Бедриаке».

Если бы Отон действительно думал так, как заставляет его говорить Плутарх, он заслуживал бы места рядом с Дециями и Кодром. Но я сильно опасаюсь, что версия Тацита ближе к истине. Нетерпеливый характер Отона и предубеждение, заставлявшее его видеть в самоубийстве вернейший и кратчайший путь к славе, по-видимому, и были главными причинами его решения. Да и как совместить в одной душе гнусность отвратительного братоубийцы с возвышенным героизмом самопожертвования ради блага родины?

Впрочем, в последние часы перед смертью Отон проявил такое же хладнокровие и такую же заботу о других, как Катон, на которого он в остальном вовсе не походил. Со спокойным видом, твердым голосом, унимая неуместные слезы и жалобы окружающих, он кротко говорил с каждым, увещевая или прося – в зависимости от возраста и положения – поскорее уйти и не раздражать победителя промедлением.

Он распорядился дать лодки и повозки тем, кто уходил. Сжег записки и письма, содержавшие свидетельства чрезмерной преданности ему или упреки, способные оскорбить Вителлия. Раздавал деньги, но осмотрительно и разумно, а не так, как человек, которому уже нечего беречь, потому что он скоро умрет.

Когда он заметил, что его племянник, юный Сальвий Кокцейан, дрожит и глубоко опечален, он постарался утешить его, похвалив его доброе сердце и осудив его страхи. «Вителлий, – говорил он, – которому я сохранил всю его семью, разве будет столь неблагодарным и жестоким, чтобы пощадить мою? Я заслуживаю милости победителя тем, что так быстро избавляю его от соперника. Ибо я не жду последней крайности и, пока у меня есть армия, готовая сражаться, избавляю республику от пролития римской крови. Я создал себе достаточно великое имя. Достаточно славным украшением для нового рода, подобного моему, является то, что после Юлиев, Клавдиев, Сульпициев я первым принес в него империю. Будь же мужествен, не страшись за свою жизнь и помни, что звание племянника императора – честь, которую ты никогда не должен забывать, но о которой не должен и слишком помнить».

Отон написал также утешительное письмо своей сестре и поручил заботу о своем прахе вдове Нерона, Статилии Мессалине, на которой собирался жениться.

Затем он немного отдохнул. Но когда он уже думал только о смерти, внезапный мятеж среди солдат, которые угрозами нарушали отход сенаторов, вернул его к другим заботам. «Добавим еще одну ночь к нашей жизни», – сказал он. Он вышел, строго отчитал зачинщиков мятежа и принял тех, кто приходил с ним проститься, пока не были приняты все меры для их отъезда.

Под вечер он выпил стакан воды и, велев принести два кинжала, тщательно осмотрел их и положил один под изголовье. Говорят, ночь он провел спокойно, и даже его камердинеры уверяли, что он спал глубоким сном. На рассвете он позвал доверенного вольноотпущенника, которому поручил следить за безопасностью сенаторов и знатных лиц, покидавших лагерь, и, узнав от него, что все прошло мирно, сказал: «Поторопись уйти, чтобы солдаты не сочли тебя соучастником моей смерти и не наказали тебя за это». Как только вольноотпущенник вышел, Отон вонзил кинжал себе под левую грудь. При жалобном стоне, вырванном у него болью, в комнату ворвались его рабы, вольноотпущенники и префект претория Плотий Фирм, и он умер у них на глазах от единственного нанесенного себе удара.

Его похороны были немедленно устроены, как он и просил в своих настойчивых мольбах, опасаясь, что после смерти его голова будет отрублена и станет игрушкой для врагов. Тело несли солдаты преторианских когорт, осыпавшие его похвалами, проливавшие слезы, целовавшие его рану и руку. Некоторые покончили с собой у погребального костра – не потому, что чувствовали себя виновнее других, не из страха, но из любви к своему принцепсу и безумного желания подражать мнимой славе его смерти. Тогда это была своего рода эпидемия – ярость самоубийства. В Бедриаке, в Плаценции, везде, где стояли войска, умножались примеры такой смерти. Отону воздвигли памятник близ Брикселла, скромность которого гарантировала его долговечность. Плутарх говорит, что видел его много лет спустя с единственной надписью – именем Отона. Он умер после трех месяцев правления, пятнадцатого или шестнадцатого апреля, завершив тридцать седьмой год жизни, ибо родился в двадцать восьмой день того же месяца в семьсот восемьдесят третьем году от основания Рима.

Это был характер, странно смешанный из добра и зла, с той, однако, разницей, что его дурные стороны – крайняя распущенность, ужасное покушение на жизнь своего принцепса – суть факты несомненные и доказанные, тогда как умеренность и мягкость, украшающие его правление, могут быть истолкованы злонамеренно и подвергнуты сомнению из-за кратковременности его удачи и постоянной опасности, в которой он находился. Однако верно, что, управляя Лузитанией, он показал себя способным к хорошему поведению, когда дела отвлекали его от удовольствий. Предоставлю Тациту восхвалять его смерть. Его изнеженность, доходившая до того, что он, как женщина, заботился о своей внешности, вырывал волосы на бороде и прикладывал к лицу хлебный мякиш, размоченный в воде, чтобы сохранить кожу гладкой и свежей, справедливо порицалась всеми. Пожалуй, самое верное представление о нем – считать его человеком крайностей, от которого можно было всего опасаться, если бы он следовал своим первым склонностям, и всего надеяться, если бы он направил живость ума к добродетели.

Мне остается сообщить здесь о двух фактах, которые я не поместил в свое место, чтобы не прерывать нить повествования. Тацит рассказывает их один за другим перед отъездом Отона на войну.

Лже-Нерон тревожил Азию и Грецию [30]. Это был вольноотпущенник или даже раб, который, воспользовавшись разноречивыми слухами о смерти Нерона, сделавшими ее сомнительной для многих, вознамерился выдать себя за этого императора. Он был похож на него чертами лица, знал музыку – еще одно сходство – и обладал дерзостью, вполне способной придать вес обману. Он собрал и привлек щедрыми обещаниями множество дезертиров, скитавшихся с места на место, вечно боявшихся казни и вконец обнищавших. С ними он отплыл, и буря забросила его на остров Кифн в Эгейском море. Там он открыто объявил себя, привлек на свою сторону нескольких солдат, возвращавшихся с Востока с увольнительными, велел убить тех, кто отказывался его признать, и, грабя купцов, плававших по этому морю, использовал их добро для покупки оружия, которое раздал молодым и сильным рабам, приставшим к нему. Более того, он осмелился напасть на центуриона, который вез от сирийских легионов символ дружбы и союза преторианским когортам. Сисенна – так звали центуриона – разгадав уловки самозванца и опасаясь его насилия, не нашел иного выхода, кроме бегства, и тайно покинул остров. Это происшествие должно было бы разочаровать тех, кто дал себя обмануть. Напротив, оно усилило и распространило страх. Люди видели лишь вооруженную силу, которой он заставлял себя бояться, а справедливое негодование, внушаемое нынешним состоянием империи, раздираемой между Отоном и Вителлием, жажда перемены, любовь к новизне склоняли толпу пристать к громкому имени, не слишком спрашивая, не узурпировали ли её.

Счастливый случай рассеял обман, набиравший силу с каждым днем. Гальба назначил правителем Галатии и Памфилии Кальпурния Аспрената, который отплыл из Италии с двумя галерами Мизенского флота и прибыл к острову Кифн. Тотчас капитаны обеих галер получили приказ явиться к Нерону. Они явились, и самозванец, приняв скорбный вид, призвав клятву, некогда данную его имени, умолял их перевезти его в Сирию или Египет. Будь то колебания или хитрость, они ответили, что должны сообщить его предложения своим солдатам и, подготовив их уговорами, вернутся к нему. Но они доложили все Аспренату. Тот во главе солдат с обоих кораблей атаковал самозванца, который храбро защищался и погиб в бою. После смерти его осмотрели, но никто не узнал его. Лишь в потухших глазах, в волосах, в диком выражении лица заметили нечто свирепое, вполне соответствовавшее дерзости его замысла. Тело перевезли в Азию, а оттуда отправили в Рим.

В то же время в сенате разгорелся важный спор. Частые смены принцепсов открывали дверь не только свободе, но и своеволию, партии набирали силу, и малейшие дела вызывали бурные волнения. Вибий Крисп, который богатством, влиянием и талантами скорее снискал себе известность, чем добрую славу, взывал к правосудию сената против Анния Фауста, римского всадника и опасного доносчика в правление Нерона. Крисп хотел отомстить за своего брата Вибия Секунда, некогда обвиненного Аннием, и ссылался на недавний сенатусконсульт, предписывавший судить доносчиков и, подобно паутине, улавливавший слабых, но пропускавший сильных. Анний не принадлежал к числу сильных, а противник у него был грозный, который сразу увлек за собой большую часть судей, так что те были готовы осудить его, даже не выслушав. Напротив, некоторые считали, что ничто так не помогает обвиняемому, как чрезмерная власть обвинителя. Последние требовали дать Аннию время, собрать сведения и, каким бы ненавистным и виновным он ни был, выслушать его защиту. Сначала они возобладали и добились отложения суда. Но в конце концов Анний был осужден, к великому неудовольствию многих, помнивших, как Крисп занимался тем же ремеслом и богател. Все находили справедливым наказание Анния за его преступления, но презирали самого мстителя.

Я возвращаюсь к порядку событий и перехожу к правлению Вителлия.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «История», I, 45.

[2] Это толпа говорит, и не следует принимать сказанное здесь за истинное мнение Тацита. Очень сомнительно, что победивший Помпей оставил бы прежнее правление: скорее, Тацит думал иначе, как можно видеть в «Истории» (II, 38).

[3] Шесть миллионов двести пятьдесят тысяч ливров = 10 229 000 франков по расчёту г-на Летронна.

[4] ТАЦИТ, «История», I, 79.

[5] Шестьсот двадцать пять ливров = 1022 франка по расчёту г-на Летронна.

[6] См. «Историю Римской республики», кн. 2, §1.

[7] Эмансипация у римлян была совсем не тем, что у нас. Она заключалась в освобождении сына от отцовской власти, так что он становился полным хозяином своей личности и имущества.

[8] Шесть тысяч двести пятьдесят ливров = 10 929 франков по расчёту г-на Летронна.

[9] Изображение двух соединённых правых рук.

[10] В сторону Мон-Сени.

[11] В сторону Большого Сен-Бернара.

[12] Ала Таурина.

[13] «История Римской республики».

[14] Главными городами воконтиев были Везон, Люк, Ди.

[15] Этот город, находившийся на Дроме, был затоплен много веков назад. Вокруг образовалась деревня, которая до сих пор носит его имя.

[16] Аквин в Терра-ди-Лаворо, Неаполитанское королевство.

[17] Свидетельство Тацита об Оттоне сильно отличается от мнения Ювенала, который упрекает его в изнеженности и роскоши, дошедшей до подготовки к гражданской войне, и даже в том, что среди его снаряжения было зеркало (ЮВЕНАЛ, «Сатиры», II, ст. 112). Однако авторитет сатирического поэта, на мой взгляд, нельзя сравнивать с авторитетом историка.

[18] Небольшая провинция, простиравшаяся от моря до горы Визо, где берёт начало По.

[19] ТАЦИТ, «Агрикола», 7.

[20] Штаны по моде галлов и германцев.

[21] Клювер справедливо замечает, что это указание места весьма расплывчато. Расстояние между Вероной и Кремоной значительно, и Бедриак должен был находиться гораздо ближе к последней, чем к первой. По мнению того же географа, Тацит выразился бы точнее, поместив Бедриак между Кремоной и Мантуей. Но если Клювер верно подметил неточность у латинского историка, ему не удалось так же точно определить местоположение Бедриака, который он отождествляет с местечком Кането. Однако это местечко находится слева от Ольо, тогда как Бедриак был справа от этой реки. Г-н Д'Анвиль, мнению которого я охотно доверяю, полагает, что Бедриак – это нынешнее Чивидале.

[22] Рийкиус в своих примечаниях к Тациту считает, что этот царевич был сыном Антиоха Коммагенского, о котором упоминает Иосиф Флавий («Иудейская война», VII, 27).

[23] ТАЦИТ, «История», II, 37.

[24] Берселло.

[25] ТАЦИТ, «История», II, 33.

[26] Не следует путать этого назначенного консула с братом Веспасиана, носившим те же имена, который уже был консуляром и в тот момент занимал должность префекта города.

[27] Я так выражаюсь, потому что вынужден признать, что это лишь предположение, основанное на расположении мест и передвижениях военачальников Оттона, а не на тексте Тацита.

[28] ТАЦИТ, «История», III, 21; II, 42.

[29] ПЛУТАРХ, «Жизнь Оттона», 15.

[30] ТАЦИТ, «История», II, 8.