Маша кружится по комнате с пылесосом, словно это её партнёр по танцу. Она напевает что-то под нос, возбуждённая, радостная: маму выписали из больницы! Ей стало лучше, возможен обратный процесс — так сказал мамин лечащий врач. Маша знает: это её усилия, её любовь и забота о маме сотворили чудо, в которое почти никто не верил…

Маша выключает пылесос и обращается к маме, Анне Максимовне, которая лежит на тахте, подперев голову рукой, и с мягкой улыбкой смотрит на дочь:

— Мамуль, тебе яблочко потереть?

— Спасибо, доченька, не надо, — тихо отвечает Анна Максимовна. — Я немного посплю, пожалуй. А ты бы сама поела.

— Я обедала.

— Доченька, моя красивая, золотая доченька, — вырывается у Анны Максимовны, и она, закрыв лицо рукой, плачет.

Маша потрясена. Она подходит и, опустившись перед тахтой на колени, гладит маму по голове, по лицу.

Где её прежняя мать, властная и командная, бригадир на стройке? Женщина, которая десять лет назад сплела специальную плётку для воспитания трудной, языкастой дочери и повесила её на стену — чтоб девчонка страх знала, не распоясывалась. Воспоминание о маминой «педагогике» вызывает у Маши слабую улыбку, которая тут же гаснет. Болезнь изменила Анну Максимовну. Но главное, что поменялось в отношениях матери и дочери, — они стали теплее, нежнее.

— Ты поправишься, — твёрдо говорит Маша. — Мама, ты поспи, а я в магазин схожу.

Маша выходит из дома, лицо её сияет. И пусть прохожие думают, что эта девушка в стареньком пальто и пуховом платке — сумасшедшая. Ей нет дела до того, кто что подумает.

Маша идёт к телефону-автомату, нащупывая в кармане монетку. Ей нужно позвонить Роберту, поделиться с ним радостью. Она вспоминает, как обнимались неделю назад у Роберта дома, и его рука забиралась в самые потайные Машины уголки. А она сидела почти безучастная, чувствуя, что ей не нужны сейчас эти прикосновения, что её тело застыло, как ледышка, и, пока маме не станет лучше, она не оттает…

Кажется, Роберт понял её спутанные объяснения.

— У меня тоже есть мама, и я всегда беспокоюсь за неё, — сказал он. — Всё хорошо, не оправдывайся.

Маша набирает телефонный номер. Ей не хотелось звонить из дома, зато сейчас она может сказать всё. Выразить свою благодарность…

Ей отвечает женский голос.

— Могу я услышать Роберта? — спрашивает Маша, испытывая волнение при мысли, что разговаривает, видимо, с его матерью.

— Роберта нет дома. А кто его беспокоит?

— Это Маша. А вы, наверное, его мама?

— Да, я — его мама, — устало отзывается женский голос.

И вдруг произносит с неожиданной резкостью:

— Как вы мне надоели, девочки. Позавчера — Лена, вчера — Таня, сегодня — Маша… Вы хотя бы в курсе, что Робик женат?

Маша чуть не роняет трубку. Она дышит часто и глубоко (никаких обмороков! никаких слёз!). И наконец, после небольшой паузы, говорит негромко и с достоинством:

— А может, вы это Роберту напомните? А, мамаша?

И вешает трубку на место.

Погано на душе, даже слёз нет — лишь пустота…

Маша чувствует: больше всего ей хочется сейчас увидеть своих подруг.

«Позвоню всем, — решает она. — Может, хоть одна да приедет».

Слёзы текут по лицу, но она их не утирает. Если сделать вид, что это не ты плачешь, слёзы высохнут сами по себе. Проверено.

Она, конечно, не ожидала, что мы приедем все, да ещё так быстро.

Местом встречи выбрали пышечную напротив Машиного дома. Сногсшибательная Любаша, озадаченная Люся, отрешённая Софа появляются одновременно. Ангелина задерживается.

Мы заказываем напиток непонятного происхождения — «фирменный кофе ленинградской пышечной» и пышки. Любаша, Софа и Маша — по три. Люся, как всегда, — шесть штук. Едим молча, ждём.

Маша быстро прожёвывает. Потом говорит, замолкает… Молчим.

— А ты с ним поговорить не хочешь? — спрашивает Люся.

— Какой смысл, — выдавливает из себя Маша.

Она выглядит потухшей и поблекшей.

Мы смотрим на подругу, разрываясь между жалостью и желанием высказать своё истинное отношение к происходящему.

— Да, ты ведь не знаешь, женат ли он на самом деле, — замечает Софа.

— Сейчас мне кажется, что всегда это знала. Такой мужчина просто не может быть ничьим. А я… кто я? — Маша злобно усмехается. — Баба-яга…

— Перестань, ты вовсе не… — начинает Люся, но вдруг замолкает на полуфразе.

В пышечную, чуть не сорвав дверь с петель, врывается Ангелина. Она сухо кивает нам, отходит к стойке заказа и оттуда посылает Люсе испепеляющий взгляд. Люся сразу начинает нервничать, вспоминать собственные мелкие прегрешения, гадать, чем же она провинилась.

— Привет, подруги, — говорит Ангелина, плюхаясь за наш столик со своим кофе и блюдечком, на котором, вопреки здравому смыслу, высится целая горка пышек. — Привет, Машуня. Слышь, наплюй ты на этого Роберта. И вообще, вовремя вы расстались. А то, может, хлебнула бы, как я сейчас.

— А что случилось? — интересуется Маша, мгновенно цепляя на своё костистое лицо маску критика, высшего судии.

Как будто мы собрались вовсе не для того, чтобы обсудить её душевную драму.

— Спроси у своей подруги Людмилы, что случилось, — роняет Ангелина.

— Да что я такого тебе сделала? — не выдерживает Люся. — Гелька, скажи уж как есть.

— И скажу! — Ангелина зло усмехается. — Эта… не могу обозвать подругу… ляпнула Николаю из хора, что я — я! — в него влюблена! Причём давно ещё, до Нового года. Если бы вы знали, что мне пришлось пережи-ить, — Ангелина всхлипывает. — Что выслушать пришло-ось…

Три пары недоумевающих глаз устремляются к Люсе. У той словно отнялся язык.

— Люся, это правда? — бесстрастно спрашивает Маша.

— Правда, — растерянно отвечает Люся, пожимая плечами.

— Зачем ты это сделала?

Люся вдруг понимает: оправдаться ей нечем.

Она могла придумать всё что угодно, чтобы только прикрыть Ангелину, а не прикрыться Ангелиной, как сделала Люся, чтобы унести ноги в тот роковой вечер. Предать подругу, выболтать общему врагу такую драгоценную тайну… Как она могла?

— Геля, прости… Сама не знаю, как… — лепечет Люся.

Ангелина отворачивается от неё.

— Прости её, — горячо просит Ангелину Любаша.

— Если верный конь поранил ногу и споткнулся, а потом — опять, не вини его, вини дорогу и не торопись его менять, — говорит Софа хорошо поставленным голосом декламатора. И уже своим обычным тоном добавляет: — Прости…

Маша молчит, разглядывая белую клеёнку на столе.

И тогда Ангелина произносит, обращаясь к Люсе:

— Хорошо, я тебя прощу. Но с одним условием. Ты поговоришь с Томасом и объяснишься ему в любви.

— А зачем это тебе? — подскакивает Люся.

Она обводит глазами подруг, ища защиты. Маша по-прежнему избегает её взгляда. Любаша смотрит то на Ангелину, то на Люсю и молчит. И только Софа стоит за Люсиной спиной, обнимая её за плечи.

— А чтобы ты почувствовала, что я пережила. В принципе, я могла сама поговорить с Томасом и всё ему рассказать. Так что скажи мне спасибо…

Люся растеряна, ей не верится, что жестокая расправа действительно состоится.

— Геля, но что тебе это даст? Кроме осуществлённой мести…

Ангелина молчит. Но тут уже Маша жёстко обрывает Люсю:

— Ты должна выполнить условие. Иначе — всё.

— Что — всё? — не понимает Люся.

— Девочки, девочки, — хнычет Любаша, попеременно хватая за руки всех участников конфликта.

— А то, что ты нам больше не подруга, — пожав плечами, бросает Маша.

И вдруг её прорывает:

— А ты как хотела? Чтобы твой язык без костей нас постоянно ссорил или выставлял дурами? За свои слова надо отвечать.

— Понятно, — с горечью произносит Люся. — В нашем маленьком королевстве карать и миловать может только твой язык без костей…

— Ты Машку не впутывай! Это моё условие! — кричит Ангелина.

В глазах Люси и Ангелины, устремлённых друг на друга, полыхает бешенство. Машина ярость холодна, как сталь. Любаша плачет, беспомощно наблюдая, как на её глазах рушится дружба. И тут Софа спокойно произносит:

— Если вы бойкотируете Люську, то я уйду вместе с ней.

Этого уже Люся не выдержит. Чтобы подруга принесла такую жертву из-за неё? Да катись подальше всё: и её гордость, и статус, и любовь к Томасу!

Подруги не успевают переварить заявление Софы, как Люся выпаливает:

— Ладно, подавитесь. Я завтра же объяснюсь с Томасом. Подробности читайте в новостях.

«Чёрт бы подрал и любовь эту, и дружбу. Клянусь очередным бонусом в фирме: если я рассорюсь с подругами, никогда больше не заведу себе новых. От подруг одни только сопли, вопли и прочие неприятности».