— Мне тебя жаль, — говорит Софа своим глубоким, хоть и негромким голосом. Она произносит эту фразу обыденно, как нечто, само собой разумеющееся, и Люся понимает, что никакого сарказма или обидного подтекста тут нет. Действительно — только жалость, сострадание, искреннее, как и всё, что исходит от Софы.

— Мне жаль вас всех. Вы не любили…

Люся смотрит на Софу, и в глазах её — сострадание. Она всё понимает. Нет, это Софу надо пожалеть!

— Ты часто вспоминаешь… того мужчину? — спрашивает Люся.

Софа кивает:

— Вспоминаю… иногда.

Ей тогда исполнилось пятнадцать лет, но она уже вполне оформилась — красивая, сдобная девчушка, как ненадкусанная булочка. У Софы были глубокие семитские глаза — огромные, почти египетские, и длинные, волнистые чёрные волосы.

— Береги свою красоту, — наставляла бабушка, которая ещё бодро вела хозяйство и сновала по квартире, лёгкая на ногу, деловитая. — Ты не знаешь цену таким дарам, как юность, красота и девственность.

Софа и вправду не знала. Она перемещалась по поверхности бытия, как в полусне, скучала на уроках, а вечерами, запершись в своей комнате, читала книги. К пятнадцати годам Софа проглотила всю родительскую библиотеку мировой литературы. Герои Голсуорси, Фолкнера, Стейнбека жили в её голове, и их существование было столь же реальным, сколь её собственное — иллюзорным. Поэзия тоже волновала Софу, особенно Цветаева и Пастернак. Софа была пропитана строчками стихов и расплывчатыми образами, фантазиями о своей будущей необыкновенной жизни.

Конечно, за ней ухаживали мальчики, но они как-то проскальзывали мимо её полусонного взгляда.

Однажды родители взяли Софу с собой на банкет по случаю юбилея ректора одного из крупных ленинградских вузов. Софа запомнила огромную квартиру, где без труда разместилось человек тридцать. Там тоже были мальчики — старшеклассники и студенты. Некоторые из них учились за границей. Её окружили юноши, и она даже танцевала с кем-то, но потом, извинившись, забилась в угол с романом «Имя розы» Умберто Эко.

И тут Софа почувствовала на себе чей-то взгляд. Она повернула голову и увидела немолодого мужчину, с проседью и проницательными глазами. В его взгляде угадывалось знание чего-то важного, сокрытого от неё и совсем уж недоступного её ухажёрам в коротких штанишках.

— Что читаете? — спросил он. Софа, прикрыв книгу, показала ему обложку. — Понятно. Вы уже прочли «Маятник Фуко»?

— Ещё нет, — призналась Софа.

— Но, судя по всему, читаете вы много, — улыбнулся он.

Это моё основное занятие, — проговорила Софа почему-то извиняющимся тоном.

— Вы выглядите самодостаточной — редкое качество для такой юной девушки, — заметил мужчина.

— Вряд ли это так. Просто у меня нет друзей, — объяснила Софа.

— Я был бы рад стать вашим другом, но, боюсь, староват для этого, — рассмеялся мужчина. — Кстати, меня зовут Борис Васильевич. А вы, я знаю, Сонечка. — И он протянул ей руку.

Застолье продолжалось долго, сборище влиятельных и небедных людей отвлекло её родителей от присмотра за большой, разумной дочерью. Они были уверены, что Софа не скучает, — и не ошиблись. Молодёжь разбрелась по комнатам, кто-то вышел на необъятную лоджию с зимним садиком, а кто-то отправился на улицу порадоваться чистому снегу, который хорошо лепился и почти не таял. Борис Васильевич и Софа тоже вышли во двор.

— Вы просто светитесь сейчас, на снегу, — заметил он.

Литературный штамп, ничего более, но Софа не услышала фальши. Она повернулась к своему спутнику и внимательно посмотрела на него. Только сейчас, посреди ослепительного снежного пространства, усиленного фонарным свечением, она заметила, что глаза у него разные. Левый — карий, правый — зелёный. Софа вспомнила, как бабуля говорила: такое встречается, когда у человека есть генетический дефект. Впрочем, прибавляла бабуля, сатанинское влияние тоже исключать не стоит. Софа улыбнулась, и он спросил: что её рассмешило?

Борис Васильевич был не первой, даже не второй молодости. Сколько ему лет — пятьдесят, шестьдесят? Софа не разбиралась в возрасте мужчин старше её папы. Да и, честно говоря, ей было наплевать. Они гуляли по снегу, и Борис Васильевич читал ей стихи, которые она любила. Одни и те же стихи, одни и те же мысли, обоюдное влечение — как этому противостоять? Софа уже знала, что он пригласит её куда-нибудь, и она найдёт повод выбраться из дома.

Маленькая девочка превратилась в маленькую женщину в большом загородном доме в районе Сосново. В комнате был камин и огромная кровать минимум на десять человек. Вокруг дома всё пространство было завалено снегом. Когда они покинули спальню и вышли во двор, её потрясло такое обилие снега. «Как на Аляске», — подумала Софа. Снег — символ ригидности, безразличия, духовной и физической смерти. Софа ещё не знала, что её первая любовь будет вызывать в памяти бесконечную снежную пустыню. И что она навсегда разлюбит лыжи, зимние загородные прогулки, перестанет радоваться красивому снегу и будет облегчённо встречать каждую новую грязную, бесснежную питерскую зиму.

Они сгребали снег с помощью двух деревянных лопат. Потом парились в бане, плавали в бассейне, ужинали. Ели дичь и какой-то немыслимый десерт и всё это запивали шампанским. Софа впервые попробовала шампанское, и у неё сильно закружилась голова. Борис Васильевич, напуганный, на руках отнёс её в спальню, переодел в пижаму — своей жены? дочери? любовницы? — и уложил в кровать.

Софа провалилась в тревожный сон, а проснулась около полуночи, и Борису Васильевичу пришлось срочно везти девочку домой. (Официальная версия: была на дне рождения у одноклассницы; по счастью, папа, хоть и взбешённый, поверил своей правдивой дочери, не стал проверять.)

Борис Васильевич был напуган ещё однажды. Это произошло, когда он нашёл у Софы в сумке учебники за десятый класс. «Несовершеннолетняя? Боже мой, Сонечка, ты хочешь меня уничтожить? Да я бы на месте твоего отца мне шею свернул. Ты понимаешь, что это — не детские игры?»

Она спокойно наблюдала, как он трясся.

В этот момент все карты были в её руках. Могла сказать: «Разводись», — и ведь развёлся бы, как зайчик. Да в принципе, как позже заметила Люська, можно было пожелать всё что угодно. Он бы плясал под её дудку, пока она сама бы его не бросила…

Софа оказалась благороднее, чем её великовозрастный любовник.

«Да, я всё понимаю, тебе не нужны неприятности. Их не будет. Я никогда никому ничего не расскажу». — «Всё, что ты пожелаешь, малышка. Но продолжать это безумие нет возможности». — «Не беспокойся, Борис, я самодостаточна — редкое качество в моём возрасте».

Позже, когда она оказалась дома и закрылась в своей комнате, колени Софы подогнулись, и она упала на ворсистый ковёр. Её ломало, словно организм отходил от наркотика, а замещения не было. Софа даже плакать не могла. То есть плач был, но без слёз, страшный, как предсмертная судорога.

Она тогда думала, что сойдёт с ума и окажется в психиатрической больнице. Но выдержала, сохранила рассудок. Ценой стала долгая депрессия, непреходящая боль, закончившаяся апатией и отчуждением. Никому не было дела до того, что с ней творится. Родители пропадали на работе, братик был маленьким эгоистичным существом. И только любящая бабушка украдкой наблюдала за внучкой и понимала больше, чем ей следовало, и тоже сходила с ума. В тот месяц, когда бабушку парализовало, — в мае 1991 года, Софу, напротив, стало потихоньку отпускать…

— Сейчас это в прошлом, — тихо говорит Софа. — Я справилась. Мне вот Тимка понравился. А он ведь у меня не первый. Уже, наверное, злится, думает, что я ему динамо кручу. А я не знаю, как ему сказать… чтобы не потерять его…

— У тебя какие-то вывернутые представления, — усмехается Люся. И вдруг становится серьёзной: — Ты знаешь, что мне нравится один человек. — Люся с досадой чувствует, что лицо её становится предательски розовым. — И, в отличие от тебя, я считаю, что нужно сначала… ну, научиться всему…

Люся не может рассказать Софе о своём служебном романе. Это ведь совсем не то, что заслуживающая уважения трагическая любовь самой Софы…

— Это принцип нашего времени, понимаешь? — убеждённо говорит Люся. — Сейчас никому не нужны девственницы — ни молодым, ни зрелым мужчинам…

— А кто им нужен? — удивляется Софа.

Люся смотрит в потолок, словно отыскивая там ответ.

— Умные нужны. И хваткие.

— Да, совсем как мы с тобой, — смеётся Софа и обнимает подругу.