Ангелина перебирает фотографии. Пыльный альбом в бархатной обложке не вместил в себя весь её архив. Ещё целая коробка из-под обуви забита чёрно-белыми любительскими фотоснимками.

Вот детские фотографии, на которых она рядом с сестрой. Трудно сказать, где тут Геля, а где — Глюка. Мама покупала им одинаковые платьица, кофточки, босоножки. Папа, армейский замполит, сердился: «Ты отнимаешь у девчонок индивидуальность!»

Мама, тихая, безликая женщина, не похожая на ярких жён офицеров из гарнизона, молчала. Она никогда не возражала мужу. От природы набожная, внучка сосланного в Сибирь архимандрита, с пелёнок впитавшая страх и усвоившая привычку не высовываться, мама немногому научила дочек, кроме таблицы умножения и хозяйственных навыков. Девочки росли в атмосфере диктата отца и всё больше походили на него, копируя командный голос, привычки, установки. Однако главный отцовский указ они выполнили безоговорочно: выросли сёстры в итоге индивидуальными, то есть очень разными.

Гликерия училась во французском колледже, куда самостоятельно поступила после девятого класса, набрав максимальный балл. Она переписывалась с юношами из Сорбонны, сама планировала поступить туда. «В чём сложность? Главное — прийти за три дня до экзаменов, чтобы занять место в аудитории, — пожав плечами, говорила она скептикам. — И вообще, в Сорбонне много иностранных студентов…»

Впрочем, «по французской линии» Гликерия вела не только научную переписку. Иногда она ездила в аэропорт, встречала кого-то приехавшего «по обмену». В десятом классе у Глюки появились импортные вещи, которые отец, обнаружив в шкафу дочерей, относил на ближайшую помойку, выбрасывал из окон или резал на кусочки ножницами. Письма также летели в помойку, но сначала зачитывались перед семьёй. Гликерия, рыдая, убегала из дома.

Ангелина сочувствовала сестре и не завидовала её жизни. Она вообще презирала косметику и тряпки, считая, что главное — духовные ценности. Ангелина унаследовала от матери веру и приверженность русской православной культуре. По выходным Геля посещала церковноприходскую школу, возрождённую как институт воцерковления детей в конце восьмидесятых. Она была одной из первых, кто пришёл в эту школу, и единственная переступила её порог самостоятельно; прочих привели родители. Отец был в ярости, он запрещал Геле ходить в церковь. Однако запреты не действовали на своевольную девочку.

Надо сказать, никто в семье не поддержал её. Мать, как всегда, подавленно молчала, а у сестры решение Ангелины понимания не нашло.

— На что ты тратишь себя, Гелька? — убеждала Глюка. — Ты — талантливая, яркая, а там ведь одни убогие.

— «Убогие» — это означает «с Богом». Так что мне и место среди них, — отвечала Ангелина и демонстративно крестилась.

— Дура безнадёжная, жаль мне тебя.

— А ты на что себя тратишь? — пожимала плечами Ангелина. — И кто вокруг тебя? Так называемая золотая молодёжь, которая плюёт на великую русскую культуру, только и ждёт, как рвануть на Запад?

— Вот-вот, они рванут — и я за ними следом, — кивала Глюка. — Не здесь же, в болоте, весь век сидеть и квакать, как папенька с маменькой.

— Скромнее надо быть, — возражала Ангелина. — Ну, болото, и что дальше? Санкт-Петербург действительно на болоте построен, а худо-бедно, культурная столица…

— Ладно, убедила. Я напишу об этом очередной научный труд, когда стану известным русскоязычным филологом во Франции, — хмыкнув, отвечала сестра.

Однако преуспеть в науке ей не удалось. Вместо Сорбонны Гликерия поступила в «кулёк», но, проучившись несколько месяцев, бросила учёбу и уехала, а точнее, убежала в Париж с каким-то Саидом.

Ангелина тяжело переживала разлуку с сестрой, нетерпеливо ждала её редких приездов. Мысленно вела с ней прежние споры. Сама Геля пыталась после школы поступить в медицинский, но провалилась на экзаменах и в итоге потеряла год. Подруги и не знают, что она старше их, что ей уже есть восемнадцать…

Ангелина вздыхает, убирает коробку с фотографиями в секретер. Поднимает с ковра выпавшую цветную карточку. На групповом снимке запечатлены хористы в мирской обстановке — на пикнике в зимнем лесу. Она, Геля, здесь самая яркая: румянец во всю щёку, искромётный смех, коса расплетена. Рядом — Николай, он придерживает её за локоток.

Восемнадцатилетняя зрелая девственница, несовременная, «убогая», как говорит сестра. Но что же ей остаётся — брать пример с Любаши? Ангелина хмурится: столько грешных мыслей за последние дни — и за год не отмолить.

Назавтра Николай пригласил её в кино. «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…» Ангелина и сейчас чувствует слабость при мысли о завтрашнем дне. Что он должен думать о ней, раз она согласилась? А вдруг Николай снова возьмёт её за руку или обнимет за плечи, за талию, поцелует… О том, что положено делать в подобной ситуации, она не имеет ни малейшего понятия.

Ангелина ощущает страх, растущий пропорционально её влечению к парню. Ангелину, как говорила покойная бабушка, «волокёт», и это сильнее её, она не в силах с этим бороться. Что делать, Господи? Можно позвонить Любаше, пригласить её в гости и уже самой исповедоваться.

Ангелина решительно набирает телефонный номер:

— Алло, Любаша, привет. Надо поговорить. Ты ко мне приедешь?

На улице метель, это зима неистовствует, прощаясь с городом. Зиме осталось жить недолго. Впереди — март, колючий, недобрый, простудный. Почему поэты столько пишут о весне, сравнивают её с освобождением, с возрождением и ещё Бог знает с чем? Весна — страшное время, когда душа сходит с ума, когда лезут в голову «неправильные» мысли.

Ангелина ёжится, запахивает фланелевый халат, надетый поверх спортивного костюма, идёт на кухню ставить чайник. Там горят четыре газовые колонки, там тесно, тепло и уютно. И можно в одиночестве выпить три кружки чаю с овсяным печеньем в ожидании подруги и в тревожных мыслях о завтрашнем дне.