Люся выбивается из сил, пытаясь работать и учиться. За ужином, клюя носом над тарелкой с пюре и сосиской, она вяло рассказывает родителям сон. Сюжет таков: она, Люся, ходит по зданию университета и ищет кровать, чтобы прикорнуть и поучить возрастную физиологию. Иногда ей попадается свободная кровать в каком-нибудь не очень шумном, не прокуренном закутке. Но стоит Люсе устремиться вперёд с намерением прилечь, как её кто-нибудь непременно опережает. Люся плетётся дальше. Она даже во сне чувствует сонливость и ломоту в уставших ногах. И бесконечные коридоры, лестницы, огромные аудитории. В них рядами стоят кровати, кровати, кровати, но — ни одной свободной.

— Кошмар какой-то, — плаксиво жалуется Люся. — В который раз снится эта галиматья. Я уже не могу этого видеть.

— Сны студента, — усмехается папа.

А мама неожиданно говорит:

— Людмила, может, ты бросишь свою работу в больнице? У тебя и так большая нагрузка. А платят всё равно копейки.

Люся упрямо качает головой:

— Мама, это же дефектологическая практика!

Про то, что она также трудится телефонисткой в сомнительной фирме, родителям нельзя заикаться. Тогда они точно вынудят Люсю бросить работу, как одну, так и другую. И она останется без карманных денег. Хотя главное, конечно, не деньги. Люсе и так еле удалось убедить родителей разрешить ей работать в больнице полную смену. Теперь она может проводить с Томасом целые сутки. Правда, у неё меньше дежурств, чем у Томаса, поэтому половину своего рабочего времени он проводит с нею, а половину — с рыжей Катькой. Люся готова придушить Катьку, но вынуждена мириться со сменщицей. Куда деваться…

Люся уже понимает: из конторы под названием «АД» нужно валить.

Знала бы мама — что бы сказала? Люсина мама Алла Валерьевна — полнотелая красавица средних лет, матрона с мозгами Склодовской-Кюри. Люся постоянно чувствует её насмешку и неодобрение. При этом Люсе кажется, что мама ничего от неё не ждёт, не возлагает на дочь никаких надежд. По поводу тройки, поставленной Белинской, Алла Валерьевна сухо бросила: «Тебя никто не тронет. Скажи спасибо отцу». (Следует отдать должное отчиму, вырастившему Люсю с пелёнок: он был строг в воспитании, но не устраивал сцен из-за троек, считая, что есть пороки похуже неуспеваемости — например, лживость, корыстолюбие и распутство.) Найдя в гардеробе дочери кружевное бельё, Алла Валерьевна скептически произнесла: «Униформа для современных старлеток?» А когда Люся совместно с Любашей приняла участие в предвыборной кампании какого-то депутата — девочки собирали на улице подписи граждан и расклеивали агитационные листки, — Алла Валерьевна поинтересовалась: «Кто тебя надоумил ввязаться в такое грязное, дурно пахнущее дело? Малиновская? Что ж, я и не сомневалась…»

Впрочем, против Люсиной работы в психушке мама не возражала. Только однажды заметила: «Для того чтобы приносить пользу людям, нужно хоть что-то из себя представлять». Пару раз она предлагала бросить работу вообще: «Ты у нас семнадцать лет на шее сидела — ещё лет пять потерпим». Люся отмалчивалась, скрывая, что та же Малиновская подыскала ей работу, которая точно не понравилась бы маме.

«Да уж, от дурного семени не вырастет хорошего племени, — наверняка сказала бы Алла Валерьевна, узнав о последних событиях (намекая на родного отца Люси, бабника и пьяницу, который бросил жену и новорождённую дочь ради медсестры из вытрезвителя). И, возможно, добавила бы, картинно указав на дверь: — Уходи из дома, потаскухе место на улице!»

— Позвольте пригласить вас на танец! — раздаётся у неё над ухом вкрадчивый голос.

Люся вздрагивает, поднимает голову от стола с пыльными телефонными аппаратами. Над ней с ухмылкой нависает морда Олега Станиславовича. Люся встаёт, избегая сочувственных взглядов телефонисток, и выходит вместе с ним на середину большого обшарпанного помещения.

Из соседнего кабинета доносится тихая музыка: там отдыхают менеджеры и супервайзеры. Люся танцует с шефом, у которого сегодня лирическое настроение, и бормочет, что пропустит много звонков и, следовательно, получит мало денег…

— Я тебе дам денег, — лепечет шеф. — Какая меркантильная девочка…

На шум из соседнего кабинета высовывается заместитель Олега Станиславовича, Павел Аркадьевич, худосочный тип с красными глазами и щетиной на худой, костистой физиономии.

— Чё те надо? — огрызается на него Олег Станиславович, мгновенно став похожим на рассерженного кабана.

— Олег, твоя жена звонила, уже подъезжает, — злорадно отзывается Павел Аркадьевич, при этом подмигнув Люсе.

Потные руки нехотя отпускают девушку, и она, облегчённо вздохнув, возвращается на своё место за столом для телефонисток…

На факультете прорвало трубу центрального отопления. Хорошо, что никто не ошпарился. Отопление отключено до окончания ремонтных работ. Студентам разрешено сидеть на лекциях в пальто и шубах. Но всё равно холодно, каждый выдох рассеивается в вымороженной аудитории облачком пара.

Идёт лекция по философии. Профессор Гречкин рассказывает про киников. Слушать его интересно. Сидим, прижавшись друг к другу. Редкий случай, когда мы собрались на занятиях впятером. Софа почти спит, прильнув к тёплому боку Ангелины. Люся, Геля и Любаша внимают философу. Только Маша рассеянна и отвлечённо улыбается.

— Что это с тобой? — удивляется Люся. — Ты в порядке?

Маша еле заметно кивает, продолжая улыбаться. Нет, сегодня ей точно не до киников. Поскорее бы закончились лекции! От нечего делать Маша вертит головой, рассматривая однокурсников. Студентки весьма разнообразны: от скромных деревенских девушек до умопомрачительных красавиц. Юноши же все в основном непрезентабельны и просты.

В соседнем ряду в одиночестве сидит Ольга Воронихина, или, как её называют на факультете, Олечка. Она и есть типичная Олечка: тихая, миловидная, в очках. Маша знает, что у Олечки есть подруга Валя, которую по созвучию зовут Валечкой. Весь первый семестр Олечка и Валечка были неразлучны, несмотря на социальные различия: Олечка каждое утро приезжает на электричке из Мартышкино, а Валечка с семьёй живут на Загородном проспекте, занимают в старом фонде целый этаж. Сейчас Валечка учится по обмену в Америке, она должна вернуться ближе к летней сессии.

Маша думает: а что, если бы её подруги уехали в Америку? Все до одной: и преданная Любаша, и непредсказуемая Люська, и… Она, Маша, осталась бы одна. Ей становится неуютно и зябко, как будто потянуло сквозняком. Понятно, почему Олечка грустная.

Маша вдруг вспоминает слух о том, что Валечка в Америке заболела. Произносили непонятную аббревиатуру: МДП. Маша не знает, что это такое. Ей хочется подробностей; а кто знает подноготную Валечки лучше Олечки?

— Олечка, — шёпотом окликает Маша. — Пойдём с нами обедать.

— Хорошо, я с удовольствием…

Олечка, похоже, согласна пообедать с кем угодно, лишь бы не давить тоску в одиночестве.

Бормотание за спиной Маши заглушает лектора. Не выдержав, Маша поворачивается к болтунам, но её опережает профессор Гречкин, бородатый дядька в джинсах и с серьгой в ухе. Ткнув пальцем в сторону придурка Майкла, философ изрекает:

— Слушайте, вы! Если не понимаете, о чём я говорю, — сопротивляйтесь: думайте о чём-нибудь, только не о том, о чём вы думаете, думая о себе!

— Шизофреническая цепочка, — комментирует Люся.

В столовой они занимают столик и идут к окошку раздачи. Обеденные талоны хранятся у Софы, она — материально ответственное лицо. Маша остаётся на месте, ей обед приносят подруги. У Маши другие функции: она застилает стол чистой газетой, вынимает из сумки оладьи, свежие овощи и зелень.

Сегодня к нам присоединяется Олечка. Все восприняли это как Машину причуду. Впрочем, наша компания — не закрытый клуб, так что любая из нас имеет право кого-нибудь пригласить. Но всё равно атмосфера за обедом немного напряжённая, поскольку с нами ест чужой человек.

В столовой царит шумная толкотня: галдят студенты, гремят подносы, звенят столовые приборы. Вдруг заходит кое-кто, сразу обративший на себя внимание. Это Валечка. Правда, мы узнаём её не сразу — лишь увидев, как изменилось Олечкино лицо. Валечка одета в бесформенную хламиду — нелепую, но, судя по всему, недешёвую. Она растрёпана и как будто напугана. И с ней явно что-то не так. Но что?

Валечка заторможенно оглядывается. Увидев нас, она издаёт радостный вопль и торопится к нашему столику, расталкивая всех. Обнимает и тискает растерянную Олечку, потом переключается на остальных.

— Привет, девчонки! — оживлённо тараторит Валечка, захлёбываясь и перебегая глазами с Маши на Любашу, с Любаши на Софу и так далее и в обратном направлении. — А я вернулась! Что у вас новенького? Я была в Сан-Франциско — вы знаете, да? Как тут холодно, бр-р-р, а я пальто в гардероб сдала… Ой, что это вы такие закутанные? Привет, Олька, привет, девчонки!

— Привет… А ты давно приехала?

— Месяц назад. Я же в клинике неврозов лежу. Олька, ты не рассказывала? У меня была жуткая депрессия. Ты что, правда ничего им не говорила?

— Нет, — тихо отвечает Олечка и гладит Валечкину кисть. Валечка с судорожным смехом отдёргивает руку.

— У меня была депрессия, и попытка самоубийства была. Я сначала в Сан-Франциско в клинике полежала. Знаете, какие у них больницы? Не то что наши психушки. У американцев есть уважение к душевнобольным людям. А потом за мной приехал папа.

Нам становится жутковато. Валечка будто не видит нас, не замечает сострадательных взглядов. Она тараторит возбуждённо, но как-то механически. Словно Валечка — заводная кукла, а не наша подруга. Впрочем, дело не только в этом. За время отсутствия Валечка располнела, будто она — шарик, который надули. Вот что в ней изменилось.

Валечка, которую мы помним, отличалась редкой, почти патологической худобой. «На банкетах и в гостях я не ем вообще: живот увеличивается, а в вечернем платье так заметно, ужас!» — жаловалась она после шейпинга в раздевалке. Девчонки, обступив Валечку в стрингах, комментировали невесомую конструкцию: рёбра, впалый живот, гвоздики-сосочки, вызывающе прорвавшие кожу на ровном месте. Валечка фанатично сидела на диетах, занималась гимнастикой, танцами и конным спортом и, кроме того, успевала блестяще учиться. Её лицо зимой и летом не покидали тёмные круги вокруг глаз. Зато сами глаза горели.

Теперь же — лицо круглое, отёчное, как сдобная булка, а глаза… Они по-прежнему светятся, но болезненным, лихорадочным светом. Валечка тараторит, повторяя одно и то же, и хохочет, а нам кажется, что она вот-вот зарыдает, и слёзы зальют и погасят нездоровый огонь. Пожалуй, мы этого даже ждём…

— Валечка, а сейчас ты как? Тебе уже лучше? — бодро спрашивает Маша.

— Да, мне гораздо лучше. У меня был маниакально-депрессивный психоз — вы знаете, да? Сначала — депрессия, потом — маниакал. Но я уже выздоровела, меня скоро выпишут… Скажите, а где Оля? Девочки, куда она пошла?

Пока Валечка была увлечена своим монологом, Олечка незаметно покинула компанию и отправилась в туалет пореветь.

— А Оля вернётся? — встревоженно спрашивает Валечка, поочерёдно хватая нас за руки; похоже, что она действительно вот-вот заплачет. — А почему она ушла? Она придёт, да? Не помню, я вам говорила, что у меня был маниакал?

Но вот возвращается Олечка, заканчивается перерыв, и нам пора снова отправляться в аудиторию. Мы прощаемся и с облегчением уходим. По дороге на второй этаж пришибленно молчим.

— Да уж… Валечка, — наконец подаёт голос Люся. — Такая успевающая…

— И вот, пожалуйста, — всюду успела, — угрюмо отзывается Маша.

— Я только не поняла, почему она толстая, — пожимает плечами Любаша.

Вдруг она вцепляется в Машину руку:

— Ой, девчонки! Это ко мне!

У окна между первым и вторым этажом стоит мужчина. Коренастый блондин, стрижка ёжик, куртка кожаная — стереотипный образ эпохи. Он стоит и смотрит на нас, ждёт, когда подойдём. И Любаша, отпустив Машину руку, идёт к нему на негнущихся ногах, хихикая и бормоча что-то банальное вроде: «Привет, какие люди без охраны…»

Что отвечает он, мы не слышим. Проходим мимо.

— Похоже, мы теряем её, — мрачно говорит Маша.

— Что ты имеешь в виду? — пугается Софа.

— Потом объясню.

Софа открывает рот, чтобы переспросить, но тут в коридоре появляются Томас и Тимофей. Софа и Люся оставляют нас и спешат к юношам.

— Пойдём на лекцию, дорогая, — мягко говорит Ангелина. — Ты же видишь: всё хорошо. — И она берёт Машу под руку.

«Да… и вправду: всё хорошо. У всех всё хорошо. И у меня сегодня свидание. Но откуда тогда это чувство тревоги? Почему история с Валечкой кажется жуткой? Ведь её вроде вылечили? Почему так страшно за Любашу? Ну, пусть блондин не нашего круга, но вполне нормальный с виду, мужик как мужик. И у мамы нет отрицательной динамики. Почему же переворачивается душа, и что-то грызёт изнутри, и хочется завыть, уткнуться лицом в подушку и пролежать так целую вечность. Что со мной?»

Начинается лекция. Люся и Софа являются с заговорщицкими лицами, опоздав на пятнадцать минут. Сразу предупреждают, что уйдут после этой пары. «Девочки, вы не обидитесь?» Естественно, никто и не думает обижаться.

Любашу в этот день мы больше не видим.

Зато назавтра на курсе — сенсация!

Окружённая девочками, в гардеробе стоит неузнаваемая Любаша: с распущенными волосами, в красном пальто, с длинными стройными ногами, затянутыми в безупречные кожаные сапоги. «Ах, ботфорты! Сколько стоят?» Любаша отвечает небрежно и многозначительно.

По её лицу, осунувшемуся, но вызывающему, мы понимаем: не стоит ни о чём спрашивать. И не спрашиваем.