Маша идёт по улице. Прядь волос, выбившаяся из-под пухового платка, кажется седой от изморози. Маша дрожит, липкий холод пробирается под пальто и дальше — под платье, под комбинацию… под кожу, заполняя каждую её косточку. Она не чувствует рук и ног, но состояние невесомости, которое во сне бывает приятно, передаёт Маше ощущение тягостного сна. Она не замечает, что у неё мокрый нос, и спохватывается, только почувствовав, что под носом отрастает настоящая сосулька. Маша резко вытирает лицо, закутывается в платок. «Я и так похожа на Бабу-ягу», — ожесточённо думает она. Маша была в больнице, и поездка к матери опять не принесла ей ничего утешительного. Если дать волю слезам, то каждая ресница станет отдельной сосулькой…

Маша торопится на работу в клуб, хотя сейчас ей трудно представить, как она сумеет вложить страсть и силу в движения озябшего тела. Ей постоянно хочется спать, но работой нельзя пренебречь, потому что маме нужны лекарства и фрукты.

В этот вечер Маша выкладывается с удвоенной энергией. И откуда она берётся? Латино творит чудеса!

Она не видит взглядов из зала, не слышит одобрительных комментариев. Она танцует, как последний раз в жизни. Маша понимает, что её выступление — это танец бабочки в языках пламени. Она знает, что сегодня ей нет равных. И всё отчаяние, вся злость и обречённость Маши выливаются в этот безумный ритм.

Она даже не удивляется, когда обнаруживает, что у выхода из гримёрки её поджидает мужчина. Машу не надо учить, как себя вести с поклонниками. Она проплывает мимо, вызывающе глядя перед собой.

— Можно вас проводить?

Негромкий приятный голос.

Маша поднимает глаза. И столбенеет.

Маша с тринадцати лет бегала на дискотеки в военные училища. Развивалась она хорошо, миновав прыщаво-угловатый период. Её принимали за взрослую девушку уже тогда, когда Софа выглядела бесформенным колобком, а Люся носилась по двору в мальчишеской компании. Маша привыкла быть в центре внимания, привыкла командовать и не сомневалась в том, что если уж ей приглянулся парень, то он обязательно пойдёт её провожать.

Конечно, ей нравятся привлекательные мужчины. Но этот — уж так хорош!

У него чёрные волосы, синие глаза и красивый подбородок с округлой ямочкой. А когда он улыбается, обнаруживается и вторая ямочка — на левой щеке.

— Не хочу быть навязчивым, — произносит мужчина, по-своему интерпретировав её молчание (и Маша с облегчением понимает, что на её лице не отразилось и тени замешательства, что её взгляд остался строгим и критичным, а осанка — уверенной). — Мне просто хочется отвезти вас домой. Если, конечно, это возможно. То есть — если вас не ждут.

— Разве может никто не ждать такую девушку, как я?

Маша лукаво посматривает на парня. В следующую секунду её глаза начинают игру в гляделки, игру, которую она освоила на уровне мастера, заведомо проигранную любым мужчиной. Техника проста: прищуренные глаза Маши перебегают с правого глаза собеседника на левый. Так легче не моргать. И Маша не моргает. Мужчины жалуются, что не могут поймать её взгляд. Она остаётся загадкой для них. И, конечно, они первые отводят глаза…

Новый Машин знакомый тоже быстро сдаётся.

— Что с вами? Соринка попала? — невинно интересуется Маша.

— У вас необычные глаза, — говорит он. — Круглые и в то же время раскосые.

Сложный комплимент!

— Спасибо, — она улыбается краешком тонких губ.

— Да, я не представился, — спохватывается мужчина. — Меня зовут Роберт. Роберт Лоренц, — и он протягивает сильную, но, как успевает отметить Маша, довольно изящную, ухоженную руку.

Всё выглядит слегка напыщенно, и Маша не может удержаться от улыбки. Как будто мужчина акцентирует её внимание: заметь, всё во мне исключительно. От редкой фамилии — до модельного пальто и ямочек на лице. И руку даме подаёт первый…

Позже, когда они станут близкими друзьями, она поучит его хорошим манерам.

— Маша Иванова, — представляется она как ни в чём не бывало.

И легонько касается его руки своими холодными пальцами.

— Хорошее имя для хорошей девушки, — говорит он.

Двое выходят на улицу. В лицо ударяет струя ледяного воздуха.

— Я уже отпустил водителя, — говорит Роберт. — Поймаем такси. Скажете, куда вас отвезти.

Маша закутывает в платок нижнюю часть лица, так что её улыбку он не видит. Состояние невесомости, бестелесности охватывает её. Маше незнакомо это чувство. Может быть, потому что — смешно сказать! — семнадцатилетняя Маша ещё не переживала влюблённости. Она привыкла к мужскому вниманию и в компании подруг иногда небрежно произносит: «Как они осточертели, Гос-споди!» Подразумевая, что у неё, Маши Ивановой, ну столько поклонников, и так это хлопотно, что она не пожелает подругам подобной неприятности.

Маша знает, что ей завидуют Люська с Любашей. Она видит: Люсины и Любашины данные, попади девочки к хорошему визажисту, превзойдут её собственные. Но где им тягаться с Машей, если Люська, перемещаясь в пространстве, как молодая коза, задевает мебель и сшибает стулья, а Любаша спит с какими-то свинцовыми нашлёпками на округлых бёдрах? Так что пускай завидуют. Да что там Любаша и Люся — даже роскошная, породистая Ангелина, восторженно произнося: «Как ты хороша, дорогая!», украдкой поджимает губы. Только Софа не завидует Маше. Софа вообще никому не завидует. У неё — у единственной — есть любовь…

В хрустальном от мороза небе рассыпаны звёзды необычайной красоты и величины. Странно, Маша так давно не замечала звёзд…

— Я когда-то хотел быть астрономом, — говорит Роберт и улыбается неожиданно тепло и застенчиво.

Волнение Маши разрослось почти до накала предгрозового майского неба. Сейчас она чувствует себя испуганной маленькой девочкой, а не сногсшибательной Марией из ночного клуба.

— А я всегда хотела быть только танцовщицей, — признаётся Маша. — Но выше любительского уровня не поднялась. Мама не могла учить меня танцам: денег мало было. Отчим особенно на меня не тратился. Сама записывала на видеокассеты танцевальные программы, разучивала перед зеркалом. Ну, а к старшим классам определилась, куда мне поступать. Решили с мамой, что пойду на дефектолога учиться в Герцена, потому что у коррекционных педагогов надбавки высокие. Вроде наверняка — всё же не ФИНЭК, не СПбГУ, но и не «тряпочка», не «кулёк», вуз мало-мальски приличный. Я живу по принципу «необходимо и достаточно».

Маша выдыхает. Сколько слов! И надо же было излить душу человеку, с которым она знакома всего полчаса. Но глаза Роберта светятся пониманием и участием. Он выдерживает полуминутную паузу и говорит:

— Я сразу заподозрил, что вы — умная. Вы это подтвердили. Удивительная девушка: и очарования, и разума вам не занимать у подруг.

— Скажите это моим подругам, — отзывается Маша со вздохом.

— У неординарной женщины подруг быть не может, — огорошивает её незнакомец.

— Ну, как вам сказать, — пожимает плечами Маша.

И вдруг, неожиданно для себя, выпаливает:

— Наверное, у меня их и нет…

«Как это — нет подруг?» — мысленно возражает Маше тонкий голосок, похожий на Любашин. «Да… действительно… Может, мне просто хочется жалеть себя, растравлять свои обиды? Но на кого обижаться, да и зачем? Не на Люську же. Смешно и глупо, Люська — это детсад».

Маша делает над собой усилие и прогоняет нехорошие мысли.

Роберт ловит такси и довозит её до дома. Однако расставаться совсем не хочется, и они до закрытия пьют кофе в баре ближайшей гостиницы.

Маша никогда не бывала в подобных местах, но у Роберта есть валюта, есть какой-то документ и, конечно, сияние вокруг макушки. Их почтительно пропускают и проводят к окну, где свободен столик на двоих.

Мама в больнице. Отчиму плевать, где она задерживается. Да и Маше, если честно, плевать на отчима. На вопрос Роберта, не нужно ли ей позвонить домой, Маша энергично трясёт головой. Не рассказывать же про мамин рак и про то, что родного отца Маша знать не знает.

Маша ловит на себе взгляды ночных посетителей и спохватывается: она ведь не переодела полупрозрачную блузку, в которой танцевала. Феерическую юбку пришлось сменить на традиционную, уместившуюся под узким пальтецом, а вот блузка…

Впрочем, какое ей дело до чьих-то взглядов? Она сидит с самым красивым мужчиной не только в этом баре, но и во всём Питере. Она — Маша Иванова, лучшая исполнительница роли Кармен на любительском уровне. А кому что не нравится, тот пусть засунет своё недовольство подальше.

— Вот ты мне столько комплиментов наговорил, — замечает она. — Но я же не слепая, каждое утро вижу себя в зеркале. Ну, не красавица, что поделаешь. У меня неправильный нос и тонкие губы. Мои волосы не вьются, хоть сутки держи на голове спиральные бигуди. Да, я умею нравиться, потому что танцую, потому что уверена в себе. Потому что — женщина… Но ты ведь знаешь сам, что мужчины больше реагируют на миловидное личико, чем…

Тут Маша сконфуженно замолкает. Роберт так хохочет, что чуть не опрокидывает бокал.

— Глупышка! Кто тебе сказал такую чушь? Нет, ты меня послушай. Мужики делятся на три группы. Одним нравятся женские ножки, другим — бедра, третьим — грудь. И ни один не обращает внимания на лицо. Поняла?

— Что, правда? — Маша верит и не верит.

Роберт сидит напротив и улыбается.

— На тебя найдутся ценители в каждой группе, — говорит он.

И, глядя в глаза Роберту, Маша чувствует: она глубоко счастлива. Впервые за всю свою семнадцатилетнюю жизнь.