— Скажи мне, Мэри, — шепчет Дерек, — чего ты желаешь? Какие фантазии принадлежат только тебе? — спрашивает он на следующей сессии.

Я сглатываю, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Я... я не понимаю, о чем ты.

— Не притворяйся, ты точно знаешь. Ты мечтаешь об этом, не так ли? Ты никогда никому об этом не рассказывала. Кому еще ты могла бы довериться, как не мне? Никто не поверит, если я захочу тебя выдать, чего я, конечно, никогда не сделаю.

Я опускаю голову, слова прожигают язык, нет — душу. Слишком долго я борюсь с ними, чтобы наконец-то произнести.

Стоит ли мне действительно говорить?

Медленно, запинаясь, я начинаю:

— Иногда... я вижу это перед собой. Не как картинку. Скорее как ощущение. Кто-то стоит передо мной, беззащитный, и умоляет о прощении. Я поднимаю руку, и... мир на мгновение замирает.

Дерек молчит. Это его разрешение продолжать.

— Есть один момент… прямо перед тем… — я замолкаю, с трудом переводя дыхание, — …прямо перед тем, как переступить черту. Когда ты точно знаешь: другой человек понимает, что сейчас произойдет. Эта пронизывающая дрожь. Это молчание, которое звучит громче криков. — Мои пальцы сжимают блокнот на коленях. — А затем я представляю, как… как окончательно сдаюсь. Как вонзаю нож в чье-то горло, ощущаю сопротивление плоти и тяжело дышу, с усилием — и в то же время глубже, ровнее, будто впервые за долгие годы могу вдохнуть по-настоящему полной грудью.

По моему телу пробегает дрожь, но это не страх. Это... нечто гораздо хуже. Я сжимаю бедра, чувствуя, как жар от моих слов поднимается и достигает киски. Дерек откидывается назад, не отрывая от меня взгляда. Он никогда меня не осудит.

— Видишь? — шепчет он. — Ты никогда не была неправильной. Ты просто никогда не была честна с собой до конца, — его губы едва дергаются, словно сдерживая нечто такое, что он произнесет лишь тогда, когда я буду готова это услышать. — Освободи мою руку.

Мое сердце пропускает удар. Я открываю рот, чтобы возразить, но его взгляд удерживает меня.

— Сделай это.

Я медлю слишком долго, но мои пальцы все же начинают двигаться сами собой. Металл тихо щелкает, когда я достаю ключ из кармана и вставляю его в замок. Он не торопится отдергивать руку, оставляя ее неподвижно лежать на подлокотнике. Возможно, этим он показывает, что ему не нужно давить.

— А теперь, — тихо говорит он, — сядь рядом со мной. Туда, где камеры ничего не увидят.

Я подчиняюсь и присаживаюсь рядом. Мое колено задевает его, когда он немного наклоняется.

— Расслабься, — шепчет он.

Легче сказать, чем сделать. Мои руки сжимают ткань халата, но я делаю то, о чем он просит. Под столом я чувствую его руку на своем колене. Ткань платья не служит преградой, скорее предлогом. Свободной рукой он разводит мои ноги в стороны. Прежде чем я успеваю осознать происходящее, мое тело невольно повторяет его движение. Сидя рядом с ним, я отчетливо понимаю: камеры зафиксируют лишь то, что мы молча сидим рядом. Но есть нечто, скрытое от чужих глаз — мои ноги раздвинуты для него.

— А теперь расскажи мне, — шепчет он, проскальзывая холодными пальцами под мое белье, — чего ты желаешь. Как бы ощущалось отнимать чью-то жизнь.

Я чувствую, как пылают мои щеки, и борюсь с этим чувством. Когда его пальцы касаются моей уже влажной плоти, тело выдает мое возбуждение. Мысль о том, что разговоры об убийстве пробуждают во мне такое желание, должна пугать меня, но я бессильна перед ней устоять.

— Ну же, скажи мне.

— Я вижу его перед собой, — шепчу я тотчас же. — На коленях. Беззащитного и полного страха.

Дерек ничего не говорит, но скользит пальцами внутрь и наружу. По мере того как я продолжаю говорить, во мне все сильнее разгорается возбуждение. Его пальцы двигаются и кружат по моему клитору.

— Тихо, — я подавляю стон. — Так тихо, что я слышу биение его сердца. Вижу момент, когда он понимает, что выхода нет.

У меня вырывается тихий звук, который я тут же проглатываю. Пусть никто его не замечает. Никто, кроме него.

— А потом… — настаивает он.

— Потом я беру нож и вонзаю его в шею... Его тело обмякает. Дрожь прекращается. Не остается ничего, кроме покоя.

Дерек не наклоняется ко мне и не произносит ни звука, но я отчетливо сознаю: он замечает каждое мое движение, улавливает каждую паузу.

— А когда все заканчивается, — шепчу я, — я слышу тишину. Окончательную. Тишину, что глубже самого сна.

Веки сами опускаются, дыхание учащается, становится слишком громким. Но я цепляюсь за него, за этот приговор, за это признание. Никто ничего не видит. Никто ничего не слышит. Лишь он.

В этой сгустившейся тишине до меня доходит: Дерек привел меня туда, где я больше не боюсь темноты. И он безошибочно знает, как глубоко я пала.

— Хочешь увидеть, как течет кровь? — спрашивает он, продолжая массировать мой клитор.

— Да, я хочу, чтобы его кровь коснулась моей кожи, я..., — оргазм приближается, чем больше я об этом думаю, — я хочу услышать, как он кричит, хочу, чтобы он смотрел на меня, на то, как его кровь прилипает к моим рукам.

И тут это происходит.

Я сжимаю бедра, и его рука замирает внутри моей киски, когда новая волна накрывает меня с головой. По моему дыханию можно решить, будто я только что покорила Эверест. Но при этом я ощущаю невероятную свободу.

Впервые во мне вспыхивает нечто иное — не стыд и не вина, а пронзительная ясность. Наконец-то я смогла открыть кому-то свои мысли, не прячась за привычными масками и не скрывая дрожи в руках. И, наконец, я даю себе разрешение на то, что давно зрело внутри: на эту эротическую мысль об убийстве. Не как на бесплотную фантазию, а как на реальную возможность — молчаливое, мрачное обещание самой себе.

Поражает, насколько это одновременно пугает и освобождает. Я чувствую покалывание на коже, ледяной холодок в груди, и вместе с тем во мне вспыхивает невероятная искра силы.

Какое чертовски приятное чувство.