— Здесь я ничего не могу сделать.

Начинается очередной сеанс, и вновь мы сидим друг напротив друга.

— По крайней мере, не то, что нужно.

Я наклоняю голову, стараясь постичь скрытый смысл его слов.

— Что ты имеешь в виду? Что тебе нужно сделать?

Он откидывается назад, цепь на запястье натягивается, издавая тихий скрежет.

— Нужно что-то предпринять. Либо приложить больше усилий, либо, наоборот, снизить нагрузку.

— Звучит так, будто у тебя есть некий список задач. — Я хочу превратить это в шутку, но его взгляд остается предельно серьезным.

— У меня есть ты, — отвечает он.

Наступившая тишина оказывается острее любых произнесенных слов.

— И ты ценнее любого списка, — добавляет он.

Из меня вырывается странный звук, нечто среднее между смехом и протестом.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе с чем-то... снаружи?

Он ухмыляется, глядя на меня с ожиданием.

— Я врач. Не сообщница.

— Ты уже даже не врач, — возражает он. — Не тогда, когда по ночам ты мечтаешь кого-то убить, просто чтобы почувствовать, каково это.

Я замираю, осознавая, насколько правдивы его слова.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — бормочу я, хотя все предельно ясно.

— О, знаю. И я в курсе, что ты приходишь не для того, чтобы спасти меня. Ты приходишь, потому что я показываю тебе, что ты никогда не была неправильной, а просто недостаточно честной. Ты хочешь это сделать, просто не решаешься. Я могу тебе помочь. — Он наклоняется вперед. Всего на несколько сантиметров, но этого достаточно, чтобы мне стало трудно дышать. — Мэри, — шепчет он, — в моем деле есть адрес. Это склад, где я якобы когда-то работал. Никто не знает, что на самом деле он принадлежит мне. Я хочу, чтобы ты пошла туда.

— Что... что там?

Его улыбка едва заметна, лишь тень под глазами.

— Твое начало.

Я должна встать. Должна уйти.

Но вместо этого я киваю. Всего один раз.

И в этом кивке — перелом. Тихий, но окончательный.

— Камеры здесь не работают, — говорю я.

Он поднимает голову:

— Почему?

Я едва заметно пожимаю плечами.

— Потому что за мной все равно никто не следит. Никто не просматривает записи. Я удалила и все остальные.

Я ожидаю благодарности, но он... просто смотрит на меня, ничего не говоря.

— Нет. Это не причина.

Я дышу поверхностно, чувствуя, как тяжелеет ручка в моей руке.

— Ты отключила их, потому что хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе.

По коже пробегает дрожь. Я открываю рот, чтобы возразить и произнести «нет», но слова не выходят наружу.

— Можешь лгать, если хочешь. Но твое тело выдает тебя.

Мне следовало бы протестовать, напомнить об этике, о здравом смысле. Но слова застревают внутри. Я устала. Устала быть той, кто лечит, в то время как сама я уже много лет состою лишь из осколков.

Я поднимаюсь, и мои шаги словно сами собой направляются к нему. Один. Затем второй. Пока не чувствую его дыхание на своей коже — теплое и близкое, настолько близкое, что между нами не остается места для вопросов.

— Почему я?

Он медленно, почти задумчиво поднимает взгляд. И когда его глаза встречаются с моими, это словно диагноз, против которого нет лечения.

— Потому что ты — человек, который не отворачивается, когда тьма сбрасывает свою маску.

Его скованная рука едва движется. Всего на миллиметр поднимаются пальцы — не больше. Но этого хватает, чтобы металл издал тихий скрежет. Он не может до меня дотянуться, и все же возникает ощущение, будто его пальцы уже касаются моей кожи.

— То, что между нами происходит, не должно существовать, — шепчу я едва слышно.

— Не должно, — отвечает он так спокойно, что это потрясает меня даже сильнее, чем любое давление. Он добился желаемого.

И тогда я делаю последний шаг. Два сантиметра, которые меняют все. Настолько близко, что мой лоб касается его лба, его дыхание смешивается с моим, не оставляя места для дистанции или же отрицания.

Он едва шевелится. Его лоб скользит по моему, и в следующий миг я чувствую его губы на своих. Нет ни колебаний, ни осторожных проб. Он целует меня, и кажется, будто он крадет мой разум, чтобы наполнить меня чем-то другим. Тьмой, желанием, обещанием, от которого я уже не смогу отказаться.

Цепи на его запястьях звенят, но они его не удерживают. В этот момент он свободен — потому что я позволяю. Потому что не отстраняюсь. Потому что ищу в его близости боль, как другие ищут спасение.

Это не поцелуй, который знают другие. Это метка. Ожог, въедающийся в мою плоть. И я позволяю этому случиться, не из слабости, а потому что хочу. Хочу наконец сделать то, для чего была рождена.

— Готова ли ты совершить ради меня поступки, которые разорвут тебя на части?

— Да! — вырывается у меня мгновенно.

— Пути назад больше нет. И ты будешь делать все эти вещи с улыбкой, потому что именно я попросил тебя об этом.

— Да, — говорю я, позволяя этому случиться. Это не слабость — я действительно хочу этого. Знаю, что он манипулирует мной, искажает реальность, говорит все эти вещи, чтобы подтолкнуть меня к действию. Но я не сопротивляюсь, потому что годами стремилась к этому моменту — без цели, без направления, как тело в потоке, которое наконец перестало бороться с течением.

Теперь я осознаю: я пришла — к нему. И одновременно к самой себе.

— Ты сделаешь то, о чем я прошу.

Мои веки опускаются, и я отдаюсь тьме, которую он во мне пробудил.

— Скажи, что именно.

Его губы так близко, что каждое его слово словно исходит из моего собственного рта.

— Заманишь его на склад. Там есть ящик, в нем найдешь все необходимое. Остальное увидишь на месте.