Он начал рассказывать мне истории. Отрывки из своего прошлого, фрагменты, которые могли быть правдой или же выдумкой. Я не знала наверняка. Возможно, так было бы лучше, но я все равно жаждала его слов и рассказов.

И вот однажды наступил поворотный момент:

— Есть один медбрат. Все началось три года назад. Он бил меня, когда никто не видел. Всегда там, где камеры не могли это зафиксировать. Всегда так, чтобы никто не поверил.

Я моргаю, но старалась не реагировать сразу.

— Его зовут Марк, — спокойно произносит Дерек.

— Я знаю Марка... только не уверена, он ли это. Как он выглядит?

Дерек закрывает глаза, и мне кажется, будто он мысленно ищет его лицо.

— Рыжие, жирные волосы, неопрятная борода. Очки в круглой оправе.

Да, это определенно был он.

— У него сегодня ночная смена.

Он чего-то требует, не спрашивая об этом прямо, и должна признать, я едва сдерживаюсь, чтобы не последовать его намеку.

Позже, оставшись одна в своем кабинете, я открываю базу данных и ввожу имя: Марк Валериус.

На экране появляется его личное дело. Три дисциплинарных взыскания отмечены внутренним протоколом.

Ненадлежащее обращение с пациентами.

Формулировка выглядит настолько аккуратной и нейтральной, что успешно маскирует подлинную суть происходящего. За ней таятся насилие, унижение, а возможно, и нечто куда более страшное.

— Почему такой человек вообще имеет право здесь работать? — бормочу я, обращаясь скорее к экрану, чем к кому-то в кабинете.

Моя коллега все же слышит меня, подходит ближе, заглядывает через плечо и небрежно отмахивается:

— Потому что у нас не хватает персонала. И потому что никому нет дела до того, как обращаются с опасными преступниками.

Я в ужасе поворачиваюсь к ней:

— Никому нет дела? Но это же наша работа — следить за этим!

Она не выдерживает моего взгляда и начинает перебирать какие-то лекарства в блистерах для другого пациента.

— Мэри, ты же знаешь, как все работает. Мы документируем, сообщаем, и в итоге ничего не происходит. Максимум — выговор и короткий разговор, не более того. В итоге главное, чтобы график был заполнен.

— А если он снова ударит? — спрашиваю я уже тише.

Моя коллега сжимает губы.

— Тогда это будет просто еще одна запись в его деле. И все.

Я раздраженно закрываю файл. Я ничего не могу сделать, даже не могу призвать его к ответу, да и зачем? Он бы спросил, почему я роюсь в его документах. А если само руководство больницы знает и ничего не предпринимает, то что я могу изменить?

И все же это не отпускало меня, преследовало даже во сне. В ту ночь мне являлись видения: окровавленные руки, голоса, отчаянно молящие сохранить им жизнь, — а над этим хаосом, пронизывая все вокруг, звучал голос Дерека. Тихий, будто рождающийся прямо в моем сознании.

— Сделай это. Ты знаешь, чего жаждет твоя душа.