Тристан

Каковы шансы?

Чертовски ничтожные, вот какие. Ни разу я не встречал никого из «Позолоченной комнаты» на работе, и лишь несколько раз — в частной обстановке. Но Фредерика Билсон — стажер моей компании, поэтому она настолько запретна, что будто ходит с неоновым дорожным конусом на голове. Идеальное воспоминание о субботнем вечере теперь навсегда испорчено, ведь она встретила меня, настоящего. И я не мафиозный босс.

Я откидываюсь на спинку кресла и прижимаю ладони к глазам. Наглый молодой стажер, писавший те письма, был Чопорной.

Не могу слить два ее образа в один у себя в голове.

Темноволосая мечта, кокетливая и соблазнительная в субботу. И приличная, в юбке-карандаш молодая женщина, встречающая мой взгляд через стол переговоров.

Весь смысл посещения «Позолоченной комнаты» — в обеспечении анонимности, в том, чтобы сохранить контроль. Я возвел чертову десятифутовую бетонную стену между личной и профессиональной жизнью, а она каким-то образом сумела пробиться через нее, как прекрасный, но смертоносный сорняк.

И, конечно же, она попала именно в отдел стратегии — то самое место, которое, я убежден, сливает информацию нашим конкурентам. Наши бизнес-ходы слишком часто предвосхищались другими консалтинговыми фирмами, чтобы это было простым совпадением. Я пристально следил за этим отделом последний месяц... и теперь в мое поле зрения попала женщина, чей вкус я знаю, но к которой не могу вернуться за повторением.

Телефон на столе гудит, и я нажимаю кнопку громкой связи.

— Да?

— На линии школа вашего сына, мистер Конвей.

Школа Сент-Джонс звонит постоянно, и только каждый третий раз звонок касается моего сына. В остальных случаях: не хочу ли я пожертвовать на школьную ярмарку? Сопровождать поездку в зоопарк Бронкса? Поучаствовать в продаже выпечки? Это трата времени, вызывающая чувство вины.

— Соедините.

Потрескивание помех, затем профессиональный голос на другом конце провода.

— Мистер Конвей?

— Я на линии. С Джошуа все в порядке?

— Да, но он жалуется на боль в животе и хочет домой, — ее голос звучит извиняюще. — Он не хотел, чтобы мы вам звонили, сэр.

Я уже тянусь к мобильному.

— Буду через десять минут.

— О, это прекрасно. Будем ждать вас.

Вешаю трубку и закрываю рабочий ноутбук, убирая его в портфель. У Джошуа редко болит живот, и он никогда не хочет уходить из школы раньше времени. В голове проносятся тысячи разных сценариев. Может, я что-то забыл? Врачебный прием, годовщина смерти его матери... нет и нет.

Я останавливаюсь у стола моей секретарши. Она отрывает взгляд от экрана, и ее лицо мгновенно принимает профессиональную маску, которую она всегда носит.

— Нужно освободить мое послеобеденное время, — говорю я. — И перенести все совещания с трех часов дня на телефонные звонки. Я буду работать из дома.

Она уже стучит по клавиатуре.

— Конечно, сэр. С Джошуа все в порядке?

Сесилия знает обо всем на свете, и так было с тех пор, как я возглавил Exciteur. Она бесценна.

— Да, — отвечаю я, уже направляясь к лифтам. — До завтра.

Я замечаю, что отбиваю нервный такт ногой по стальному полу всю дорогу вниз, и понимаю, что не смогу отпустить беспокойство, пока не окажусь в Сент-Джонсе. Райан останавливает машину в зоне высадки, и я выскакиваю из машины, поднимаясь по ступеням к старому кирпичному зданию.

Джошуа, Джошуа, где же ты...

Он ждет с миссис Ким у главного входа в школу, сидит на скамейке и болтает ногами. Он бросает на меня виноватый взгляд из-под шапки темных кудрей.

— Спасибо, что приехали, — говорит мне миссис Ким. — Извините, что побеспокоили в рабочее время, но, боюсь, Джошуа действительно испытывал боль.

При ее словах он сгибается, обхватив живот рукой.

— Вы правильно поступили, — говорю я. — Спасибо, что сообщили.

Она облегченно выдыхает. Она боялась, что я разозлюсь? Возможно, мне не так хорошо удалось скрыть свое раздражение из-за звонков о продаже выпечки, как я думал. Мы с Джошуа выходим из школы, и я протягиваю руку, чтобы провести пальцами по его волосам.

— Привет, папа.

— Привет, малыш. Болит живот, да?

— Да.

Хм.

— Он слишком болит для мороженого в парке по дороге домой?

Он поднимает на меня глаза, серьезные за очками.

— Думаю, мороженое могло бы помочь.

Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться.

— Тогда мороженое будет, малыш.

Джошуа оставляет рюкзак в машине, и Райан уезжает обратно к нашему дому. Мы идем пешком, плечо к плечу, руки в карманах. Высокие дубы Центрального парка манят в конце улицы. Оазис в этом каменном мире.

— У тебя сегодня утром были математика и английский?

Он кивает. Лацканы его школьной рубашки перекошены, я протягиваю руку и поправляю их, игнорируя его раздраженный вздох.

— И как прошло?

— С математикой нормально. С английским тоже. Нам нужно было прочитать стихотворение, а потом рассказать классу, что, по нашему мнению, оно означает.

Мои брови взлетают.

— Придумывали что-то свое?

— Нет, из книги, — его голос становится мрачнее. — Каждому дали по стихотворению, и мы должны были встать у своих парт и читать их вслух.

— И как?

— Нормально, наверное. Мне попало легкое.

Значит, дело не в этом, раз живот заболел. Мы входим в парк, и оба смотрим, как перед нами пробегает собака, ее поводок волочится по потемневшей траве. За ней бежит подросток.

— Видишь? — говорю я. — Вот почему у нас нет собаки.

— Я бы держал поводок, — протестует Джошуа. — И нам не обязательно заводить большую собаку.

— Мы — не семья маленьких собачек.

— Мы — семья без собаки, — бормочет он. — Я возьму клубничное.

— Хороший выбор. А я, пожалуй, возьму манго.

Он стонет.

— Ты всегда берешь манго.

— Это мое любимое, малыш.

Я снова провожу рукой по его густым кудрям. Ему никогда не удастся заставить меня прекратить это, даже когда он станет такого же роста, как я. У его матери были точно такие же кудри.

— Работает — не трогай, — вздыхая, цитирует он. Это одно из моих любимых выражений.

— Именно. Кроме того, тебе тоже нравится манго.

— Да, но не все время.

— Я стар и консервативен в своих привычках.

— Ты не настолько стар, — хмурится он. — Папе Майка за пятьдесят!

Я фыркаю. В тридцать четыре, полагаю, приятно, что мой ребенок не считает меня таким уж старым. Но в девять лет, наверное, все взрослые кажутся старыми.

— Ну, у людей дети появляются в разном возрасте.

— Или они получают детей в разном возрасте, как ты получил меня.

— Именно так, да.

Он не звучит расстроенным из-за этого. Для Джошуа смерть его родителей — не то, что он помнит. О гибели моей сестры и ее мужа в авиакатастрофе в Скалистых горах он знает лишь по рассказам, даже если и был жив в те ужасные дни, когда поисковые группы искали пропавший чартерный самолет. Ему тогда было два года.

Я подписал документы об усыновлении Джошуа через шесть дней после того, как его родителей официально признали погибшими.

Мы останавливаемся у ларька с мороженым на восточной стороне Центрального парка. Это всего в паре шагов от нашей квартиры, и мы здесь частые гости. Некоторые могли бы назвать нас постоянными клиентами. Как, например, Ларри.

— Мои любимчики! — кричит он, увидев, как мы подходим. — И посмотри-ка на тебя, красавчик. В форме, прямо как папа.

Джошуа поднимает глаза на Ларри в ларьке с мороженым.

— Папа не в форме.

— Костюм — почти что форма, — говорю я.

— Да, ну, это не как у полицейского или пожарного. Они спасают жизни. И, — добавляет он, — у них есть собаки!

Ларри бросает на меня понимающий взгляд. Он слышал о желании Джошуа завести щенка уже месяцы, если не годы.

— Их собаки — служебные, малыш. Они часть службы. Шоколадное снова?

— Нет, спасибо. Мне клубничное.

— Значит, клубничное.

Ларри не спрашивает меня о моем заказе, потому что он никогда не меняется. Минуту спустя я оплачиваю оба наших мороженых: одно манго, одно клубничное.

— Увидимся на следующей неделе, ребята.

— Спасибо, Ларри, — говорю я. Джошуа поворачивается с сосредоточенным видом к своему мороженому. Мы идем домой длинной дорогой, мимо пруда. Он с удивлением смотрит на меня, когда я направляюсь к одной из парковых скамеек, но не протестует.

Я вытягиваю ноги перед собой. Прекрасный осенний день, я в парке со своим ребенком, и в руке у меня мороженое. Время провести небольшое расследование.

— Когда началась боль в животе?

Молчание, пока он перестает облизывать мороженое.

— Папа...

— Да?

Он вздыхает.

— На самом деле у меня не болел живот.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. Если есть что-то, в чем мой сын откровенно плох, так это во лжи. Надеюсь, когда он вырастет, он так и не научится этому.

— Да? Что же случилось тогда?

Он смотрит на землю под нами, вытягивая ногу, чтобы пнуть случайный камешек.

— Я не хотел, чтобы они звонили тебе. Я знаю, ты занят.

— Никогда не слишком занят для тебя.

— Я думал, они позвонят домой, и Марианна сможет приехать за мной.

— Марианна не имеет права забирать тебя в школьные часы. Только члены семьи.

Мне пришлось подписать для школы разрешения, чтобы Марианна и Райан имели право забирать Джошуа после занятий. Школа Сент-Джонс относится к безопасности так же серьезно, как и к образованию, это одна из многих причин, по которым я ее выбрал.

Джошуа молчит, но это тяжелое молчание. Он к чему-то подбирается, и что бы это ни было, это что-то серьезное. Я делаю предположение наугад.

— Это как-то связано с новой девочкой? С француженкой?

Он стонет, запрокидывая голову на спинку скамейки.

— Папа, все ужасно!

Бинго. Я перекидываю руку через спинку скамейки за его спиной, притягивая его ближе.

— Рассказывай.

— Она не знает, что она мне нравится.

— М-хм.

— Я думал сказать ей, — серьезно говорит он. — Но вдруг я ей не нравлюсь?

— Такое может случиться, — признаю я. — Это всегда риск.

— Поэтому я решил, что сначала нужно стать ее другом, узнать ее получше, а потом сказать ей, когда буду уверен, что она хотя бы как друга меня ценит.

— Очень умно, — замечаю я.

— Но сегодня я услышал, как Декстер сказал ей, что она ему нравится. И она ответила, что он ей тоже нравится, — его плечи ссутуливаются, и я вижу, как забытое клубничное мороженое капает ему на руку.

— Ох, малыш. Это отстой.

— Да, — говорит он. — Это правда, правда, правда отстой.

Я протягиваю руку и вытираю его ладонь.

— Но знаешь, вы теперь в одном классе. Ты будешь знать ее весь учебный год, может, даже и следующий. И она может передумать.

— Декстер ужасный.

Я точно знаю, что Декстер когда-то считался другом в нашем доме. По правде говоря, кажется, он приходил к нам в гости поиграть, но оставляю это замечание при себе.

— Даниэль может передумать. Девочки иногда так делают. Мальчики тоже, знаешь ли.

Он вздыхает вздохом неразделенной любви.

— Но когда?

— Не знаю, малыш. Возможно, этого никогда не случится, но нельзя терять надежду. В любом случае постарайся быть ей другом. Ты ведь все равно хочешь узнать ее получше, да?

— Наверное, — бормочет он.

— Потому что она добрая и смешная?

— Самая добрая.

— Тогда ты будешь ей другом, потому что это тоже прекрасно, и будешь надеяться, что ее чувства изменятся.

Стоит тишина, пока он это переваривает. Закончив, он спрыгивает со скамейки.

— Пойдем домой.

— Боль в животе прошла?

Он закатывает глаза.

— Ее и не было, папа.

— Верно, — ухмыляясь, я выбрасываю наши вещи в ближайшую урну и кладу руку ему на спину, между лопатками. — Она одумается.

Но его мысли, кажется, уже перескочили дальше.

— А что мы будем делать на День благодарения?

— На День благодарения?

— Мария едет с семьей в Канаду. Тернер будет праздновать в доме своего дедушки на Мартас... где-то там.

— Вайнярд, — поправляю я.

— Вайнярд, — повторяет он. — А что будем делать мы, папа?

Его вопрос ставит меня в тупик. В прошлые годы мы всегда праздновали с моей матерью, которая прилетает из Флориды на праздники. Еда, парочка игр, просмотр парада по телевизору. Раньше этого хватало.

— Бабушка в этом году не приедет, — говорю я. — Она едет в Новый Орлеан с подругами из своего сообщества пенсионеров.

Она чувствовала себя виноватой из-за этого, но по голосу я понял, что она очень хочет поехать. Я сказал ей ехать, а мы увидимся на Рождество.

— Я это знаю, — говорит Джошуа. Он запрыгивает на невысокий бордюр и начинает идти по прямой, одна нога перед другой. — Но что будем делать мы? Мы можем сделать все, что захотим, папа.

— Полагаю, можем. А что ты хочешь?

Он задумывается, расставив руки для равновесия. В девять лет он уже достаточно большой, чтобы считать, что ему больше не нужно держать меня за руку, но я иду рядом на всякий случай.

— Папа Майка устраивает Семейный день компании на День благодарения.

— Семейный день компании?

— Да. Это типа большая ярмарка, и он сказал, что для всех сотрудников и их детей будет сахарная вата.

— А где работает папа Майка?

— На Кони-Айленде.

Теперь ясно.

— Ну, моя компания не совсем такая.

— Я даже не знаю, какая твоя компания, — жалуется он. — Мне пришлось объяснять в классе несколько недель назад, и я все придумал!

— Я покупаю компании, затем слежу, чтобы они работали, а потом продаю их дальше.

Я уже объяснял ему это раньше, но понимаю, что для ребенка это не слишком осмысленно. Джошуа спрыгивает с бордюра и приземляется аккуратно, согнув колени.

— А что ты делаешь для своей компании на День благодарения?

Как вышло, что я веду этот разговор с моим ребенком сразу после того же самого с Фредерикой Билсон? Я вообще не большой любитель праздников. Но, глядя в широкий, светлый взгляд моего сына, я понимаю, что пора им стать. Джошуа заслуживает только самого лучшего, но ему достался я, так что мне придется поднапрячься.

— Недостаточно, — признаюсь я. — Они очень усердно работали для меня, но я не сказал им этого.

— День благодарения — это время года, когда нужно говорить людям такие вещи, — поучает Джошуа. — В прошлом году мы писали благодарственные записки одноклассникам о том, что нам в них нравится. Может, тебе стоит сделать то же самое в своей компании?

— Может, и стоит, — бормочу я, положив руку ему на затылок. — Ты умный, малыш.

Он смотрит на меня.

— Поэтому я и симулировал боль в животе. У меня никогда ее не было, так что я знал, что они отнесутся серьезно.

Я улыбаюсь ему в ответ.

— Умно, но в будущем мы не бежим, когда становится трудно.

— Я знаю, папа.

Час спустя, когда мы оба в безопасности и вернулись в нашу квартиру с видом на Центральный парк, я сажусь в своем домашнем офисе и открываю ноутбук.

Тема: Празднование Дня благодарения в компании

Мисс Билсон,

Ваш бюджет на этот проект только что был значительно увеличен. Настолько значительно, что для первоначальных предложений ограничений вообще нет. Возможно, что-то, включающее семьи сотрудников?

Думайте масштабно, Чопорная.

Тристан Конвей,

Генеральный директор Exciteur Global