Фредди

Я вращаю в руках бокал с охлажденным белым вином, красный след от моей помады четко выделяется на ободке. Его здесь нет, и все же я не могу перестать оглядываться на переполненной праздничной вечеринке, выискивая хоть проблеск того мужчины, с которым впервые встретилась взглядами в «Позолоченной комнате». Мужчины, который готовил сморы со своим приемным сыном в камине квартиры за несколько миллионов долларов. Мужчины, который с самого начала отказался быть категоризированным.

— Эй, Фредди, — говорит Тоби. — Ты в порядке?

— О, да. Абсолютно.

— Ты выглядела задумчивой, — говорит он. — Надеюсь, ты была в месте получше.

— Лучше, чем здесь? — я размахиваю рукой, указывая на роскошь. Одно из офисных помещений Exciteur преображено, и столы, ломящиеся от еды, окружают со вкусом украшенную рождественскую елку. — Что еще нам нужно?

— О, не знаю. Пляж. Повышение. Более долгий отпуск, которого можно ждать, — с ухмылкой предлагает Тоби.

— Боже, я бы хотела более долгий отпуск. А что вы делаете в свой? — спрашиваю я. — Оба?

Квентин хмурится в свой бокал, но бросает косой взгляд на Тоби. Тоби, который почти насильственно весел. Который не сделал ни одного ехидного, дерзкого замечания в адрес Квентина.

— Я остаюсь в Нью-Йорке. Ну, я поеду к своей семье в Джерси на праздники, но это всего в тридцати минутах езды.

Я смотрю на Квентина, но он не поддается на провокацию, не комментирует, что Джерси — это не Нью-Йорк.

— Я остаюсь здесь, — говорит он нам обоим.

— Это мило. Тогда у вас двоих есть, с кем потусоваться, — говорю я. — На всякий случай, имею в виду. Я знаю, что провела несколько одиноких выходных здесь, когда только приехала.

Они не смотрят друг на друга, но в воздухе витает нервозность. Возможно, они переживают те же бури, что и мы с Тристаном, работая в одной фирме. Но для них это может обернуться не более чем легким выговором. Для меня и Тристана? Младший стажер и генеральный директор компании выглядят ужасно с обеих сторон.

— Но теперь нет, ведь у тебя есть мы, — говорит Тоби. — Потому что мы идем в оперу в январе.

Квентин стонет при этом, но я нет.

— Правда?

— Да, — говорит Тоби, чокаясь своим бокалом с моим. — Я сделаю из тебя настоящую нью-йоркершу.

— И это исходит от того, кто вырос в Джерси, — бормочет Квентин, но в его голосе тепло. Мое внимание переключается с их последующей перебранки на наших смешивающихся коллег. На компанию, которую я только начала узнавать.

И вот он, в другом конце комнаты. Мужчина, в которого я влюбляюсь.

Он разговаривает с Шэрон и Клайвом в дальнем конце комнаты, заполненной сотрудниками. В его плечах — неудобный наклон, словно он не хочет быть здесь. Он пожимает им обоим руки и исчезает в направлении коридора.

Я наблюдаю, как он отступает, как и на конференции в Бостоне. Однако здесь у нас нет террасы на крыше. И он не уходит домой, раз еще не взял микрофон и не пожелал всем собравшимся счастливого Рождества.

Мое сердце ускоряется, когда я говорю Квентину и Тоби, что забыла что-то на своем столе. Вместо этого я еду на лифте на тридцать четвертый этаж. Во мне так много бурлящих эмоций, что я едва замечаю знакомый страх.

Милан — мое решение, и все же Тристан не хотел, чтобы я принимала то, что подсказывает мне сердце. Ты амбициозна и смела, и это то, что мне в тебе нравится. Будет ли он думать обо мне хуже, если я откажусь от Италии?

И, что хуже, буду ли я думать хуже о себе?

Я иду по пустому коридору на верхнем этаже, прохожу мимо кабинетов, в которые никогда не заходила. Направляюсь к большому в конце коридора с выгравированными буквами на двери. Тристан Конвей.

Я стучу, и он отвечает через несколько секунд. Его голос знаком, и все же нет. Потому что этот профессиональный тон — не тот, который я слышала от него с тех пор... Ну, вообще.

Даже в «Позолоченной комнате» его стены были опущены больше, чем здесь, в компании, которой он владеет и управляет.

Он закрывает ноутбук, когда видит меня.

— Фредди?

— Привет, — я закрываю дверь. — Ты прячешься от вечеринки?

— Я не мог быть там. Кроме того, они не хотят меня там.

— Не хотят?

Он отодвигает стул и встает.

— Нет. Они хотят сплетничать и выпускать пар. Они хотят говорить обо мне, а не со мной.

Я хмурюсь.

— Это звучит грустно.

Он машет рукой, отмахиваясь, подходит, чтобы прислониться к своему столу. Не сокращая расстояние до меня. Не обнимая меня и не целуя в висок. Просто спокоен, собран, сдержан. Мужчина, который принял решение.

— Мы не говорили в эти выходные, — говорю я.

— Я был занят. Как, полагаю, и ты? — голос не недобрый, но он решительный. — Я слышал, ты приняла предложение.

— Нет, не приняла. Элеанора дала мне отсрочку. У меня есть время до конца недели, — говорю я, делая шаг ближе, и ненавидя необычную формальность между нами.

Тристан встречает меня на полпути. Я прислоняюсь к его груди, и он обнимает меня, целуя в лоб. Щетина его небритой челюсти щекочет мою кожу.

— Ты колеблешься? — спрашивает он.

— Да, колеблюсь.

— Надеюсь, ты не колеблешься из-за меня, — говорит он.

Рука на моей спине мягкая, но сталь в его голосе — нет.

Что-то в моей груди трескается.

— А почему нет?

Он вздыхает, обнимая меня обеими руками.

— Потому что мы находимся в разных периодах нашей жизни, — бормочет он. — Потому что я не могу быть тем, кто будет тебя сдерживать. Потому что это твоя мечта, Фредди, и это убило бы меня, если бы ты пожалела, что сказала нет.

Мои следующие слова не обдуманы. Они — страх, облеченный в слова, и, как джинн, их нельзя загнать обратно в бутылку.

— Что будет, если я уеду? Это означает, что между нами все кончено?

Единственный кивок, который я чувствую головой, разбивает сердце.

— Как может быть иначе? — спрашивает он.

В моей голове миллион мыслей. Я могу остаться здесь вместо этого. Или ты можешь перестать быть генеральным директором. Мы можем поддерживать отношения на расстоянии. Или, хуже всего, почему бы тебе не поехать со мной в Италию?

Но было бы несправедливо просить его об этом, не зная, чем ему придется пожертвовать взамен. Ценность, которую он придает тому, чтобы быть хорошим отцом и хорошим боссом — его лучшие качества, и я не хотела бы, чтобы он от них отказывался, даже если бы он был склонен к этому.

Мои глаза горят, и я плотно сжимаю веки, но это только ускоряет путь слез по моим щекам.

— Фредерика? — бормочет Тристан, гладя меня по затылку. — С тобой все в порядке?

Я качаю головой, прижавшись к его груди, и он вздыхает, прижимая меня ближе. Он может не произнести ни слова, но я чувствую это в силе его объятий. Я понимаю, — говорит он. Я прекрасно понимаю.

— Когда они хотят, чтобы ты была там? — бормочет он.

Мои слова выходят приглушенными.

— Первое февраля. Я понимаю, если ты не захочешь, чтобы мы продолжали встречаться, знаешь ли. Если я уезжаю.

Он откидывается назад, глаза расширяются, когда он разглядывает мое лицо. Они становятся мягкими, когда он прикасается к моей щеке, большой палец стирает следы слез.

— Мы можем, — говорит он. — Но это усложнит все для нас двоих, когда ты уедешь.

— Да, возможно.

— Значит, ты поедешь в Филадельфию, чтобы отпраздновать с семьей.

— А ты поедешь на Таити, чтобы увидеть китов, — шепчу я, мои руки сжимаются в его рубашке.

Он кивает.

— И когда мы вернемся в январе... мы посмотрим. Мы встретимся, чтобы попрощаться, по крайней мере. Я здесь, Фредди. Всегда. Но не для того, чтобы сдерживать тебя.

Но что, если это не так? — хочется спросить мне. Что, если Италия — это то, что меня сдерживает?

Доверие ко мне, которое я вижу в его глазах, останавливает мои слова. В сочетании с взглядом Элеаноры, когда она говорила, как сильно верит в меня. Мой дедушка, с большей деловой хваткой в мизинце, чем у большинства людей во всем теле.

— Не возвращайся в «Позолоченную комнату», — вырывается у меня.

Глаза Тристана расширяются.

— О чем ты говоришь?

Я делаю шаг назад от него.

— Тристан, ты стоишь гораздо больше, чем тот, кто хочет тебя только из-за твоего тела или денег. Чем что-то, что только на одну ночь.

Его челюсть работает, и он отстраняется от меня, опираясь руками на край стола.

— Ты... ты хочешь, чтобы я начал нормально встречаться?

Эти слова заставляют мои глаза гореть слезами.

— Нет. Да. Я не знаю, но я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь счастья.

— И ты тоже, — говорит он мне, голос хриплый. — Больше, чем кто-либо. Но прости меня, Фредди, если я еще не на той стадии, где могу пожелать тебе счастливых свиданий.

Мое внимание сужается до мелких, различимых вещей. Несчастные морщины на его лице. То, как он сдерживается. Мои собственные чувства выходят из-под контроля.

И мне нужно уйти отсюда, прежде чем я потеряю собственную решимость, прося его смириться со мной вместо этого. С тем, чтобы позволить ему сдерживать меня, как он выразился. Но как я могу это сделать?

— Пока, Тристан, — говорю я. Мой голос срывается на его имени.

Его голос достигает меня, когда я открываю дверь из его офиса. На фоне нью-йоркских огней, льющихся через его окно, он выглядит как страж. Тихий хранитель, воин древности.

— Пока, Фредди, — бормочет он.

Дверь закрывается за мной с такой окончательностью, которая ранит, и я бегу по коридору к лифтам, этим ненавистным, проклятым штукам, и впервые думаю, что была бы рада, если бы они уронили меня на все тридцать четыре этажа вниз.

Твердая грудь останавливает меня, и я пошатываюсь назад, глядя на мужчину, который вышел из своего кабинета.

— О, простите.

Клайв держит мой локоть на секунду дольше, чтобы поддержать меня.

— Все в порядке, — говорит он, глаза расширяются, когда он видит слезы на моем лице. — Ты в порядке?

— Да, да, абсолютно. Просто... аллергия, — это звучит так же глупо вслух, как и в моей голове.

— Аллергия? — Клайв смотрит с меня на кабинет в конце коридора, на эти инкриминируемые буквы, выгравированные на дубовой двери. Его глаза расширяются. — А. Понял. Он тебя обидел?

Что?

— Нет, конечно нет. Мы обсуждали работу.

— Работу? — он отпускает меня и отступает, сужая глаза. — Ты работаешь в отделе стратегии, верно? Одна из младших стажеров. Ты организовывала то внезапное благодарственное мероприятие, которое он решил устроить.

Невозможно украдкой стереть слезы со щеки, поэтому я просто делаю это, вставляя стержень в свою сталь.

— Верно.

Клайв кивает.

— Интересно. И ты уверена, абсолютно уверена, что он тебя не обидел?

Странный вопрос. Так же, как и блеск в его глазах, блеск, который превращает мою грусть в дискомфорт. В моей голове формируются подозрения.

— Нет.

— Хорошо. Пришлось спросить.

— Я ухожу, — говорю я, проходя мимо него. — Доброй ночи, мистер Уилер.

Клайв кивает мне, взгляд задерживается.

— Доброй ночи, мисс...

— Фредерика Билсон.

— Фредерика Билсон, — повторяет он. — Верно. Тогда доброй ночи.

Я добираюсь домой без рыданий, но слезы жгут за глазами, как незваный гость или тот, кто врывается на вечеринку. Им хорошо в компании подозрений, которые вызвал Клайв, скручиваясь в страх в моем животе. Он сразу понял, что между мной и Тристаном что-то есть.

Моя рука дрожит, держа телефон. Я не могу говорить с ним. Не так скоро.

Еще нет.

И все же я работала для этой карьеры, и он тоже. Если мои подозрения верны... у меня нет другого выбора, кроме как быть профессионалом и терпеть.

Я набираю номер Тристана. Он поднимает трубку после пяти долгих гудков. Он вернулся на праздничную вечеринку? Или все еще в укрытой тишине своего офиса?

Неизвестно, но голос на другом конце усталый.

— Фредди... — бормочет он.

— Клайв видел меня, когда я выходила из твоего кабинета. Он видел меня и видел, что я... видел, что я плакала. Думаю, он сложил два и два.

Голос Тристана мгновенно становится собранным.

— Хорошо. Что заставляет тебя так думать?

Я расхаживаю по крошечному пространству своей квартиры.

— Он понял. Он спросил меня, обидел ли ты меня.

— Он спросил что?

— Он спросил это дважды.

Потрясение Тристана на другом конце провода глубоко. Мое, однако, нет. Я не могу молчать, пока подозрения вырываются из меня.

— Ты уверен, что он не крот?

— Конечно, уверен, — звучит ответ, но что-то в нем кажется рефлекторным. Заученным.

— Он спрашивал Тоби, одного из моих коллег, об информации. Об информации по проектам, о которых Тоби обычно ему не докладывает. В последний раз, когда я слышала, это касалось дела Стэнтона.

— А.

— И помнишь ту встречу, больше месяца назад, на которую он не смог прийти? Ты пошел вместо него.

— Помню, — в голос Тристана прокрадывается жесткая нота. — Да, паттерн совпадает. В тот день он отсутствовал по личным причинам, и через неделю мы узнали, что... Ну. Он мог продавать стратегию, которую ты презентовала, нашим конкурентам.

— Значит, ты веришь мне?

— Это правдоподобно, — грубый вздох, и это все, что я тоже чувствую. Это вздох «я больше не могу терпеть это дерьмо». — Клайв был со мной с самого начала. Он был моей правой рукой, когда я взял управление, единственным человеком, который, казалось, приветствовал, когда Acture Capital купила компанию у старого руководства.

— Возможно, он не был таким уж приветливым.

— Нет, возможно, и не был.

— Но, Тристан, он знает. О нас, — мой голос становится лихорадочным. — Он может как-то использовать это. Это может вызвать очень плохую репутацию для тебя.

— Он не воспользуется этим.

— Откуда мы знаем? Можем ли мы его остановить?

— Остановим, — повторяет Тристан, и на этот раз сталь в его голосе не спутаешь. Она несгибаема. — Если он крот, то, что эта компания может сделать... Я позабочусь о нем. Никто не узнает о нас, Фредди. Твоя репутация в безопасности.

— Хорошо, — я опускаюсь на край кровати. — Но как?

Что касается дней, этот был слишком напряженным для меня. Если бы я проспала неделю, сомневаюсь, что этого было бы достаточно.

— Я скажу ему, что ты была моими глазами и ушами в отделе стратегии. Дать ему одну правду, чтобы отвлечь его взгляд от другой.

Я медленно киваю.

— Хорошо.

— Я разберусь, Фредди. Поезжай к своей семье, — говорит Тристан. — Я буду держать тебя в курсе, если что-то случится, но ничего не должно. Не после того, как я закончу с ним.

Возможно, спокойная безжалостность в его голосе должна пугать меня, смесь угрозы и заверений. Но я знаю его, и я знаю его ценности, и это оставляет во мне чувство покоя.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты в своей квартире?

— Да.

— Хорошо. Спасибо, что позвонила, — бормочет Тристан. — Я понимаю, что это было... трудно. Ценю это.

— Конечно. Ты же просил меня найти твоего крота, знаешь ли.

Его голос смягчается.

— Действительно.

— И я всегда выполняю обещания.

— Всегда, — соглашается он. — Спокойной ночи, Фредди.

— Спокойной.

— И, Фредди?

— Да?

— С Рождеством.

Я открываю рот, чтобы пожелать того же ему и Джошуа, но к тому времени, как слова вырываются, он уже повесил трубку. Поэтому я закрываю глаза и откидываюсь на кровать, только что починенный обогреватель громко жужжит рядом, и позволяю слезам течь.