Тристан

— Мы могли бы подарить бабушке еще один набор спиц. Ей это понравится, — замечает Джошуа. Он пинает случайный комок снега на тротуаре, один из последних остатков погоды прошлых выходных.

— Это неплохая идея, — говорю я. — Может, книгу с узорами. Нитки тоже, возможно. Или это называется пряжей?

— Ты просто выдумываешь, пап. Ты понятия не имеешь обо всех этих штуках.

Я хватаю его за плечо, слегка потряхивая.

— А тебя кто сделал экспертом, а?

Он смеется и отталкивается от меня, ухмыляясь из-под густой шевелюры.

— Я знаю кучу вещей. Например, я знаю, что получу от нее еще один свитер!

— О, точно получишь. И это логично, раз мы едем в холодное место на Рождество.

Нужно мгновение, но затем его лицо озаряется, когда он понимает шутку. Мы работали над сарказмом и иронией.

— Есть ли у тебя умные идеи насчет того, что может хотеть Линда? — спрашиваю я его. — Ты был у нее только вчера вечером.

Его крестная была лучшей подругой моей сестры, и после смерти Дженни она помогала, как могла. Несмотря на то, что у нее двое собственных детей, она помогла мне пережить первые несколько лет отцовства так, что в моих глазах она была скорее богиней, чем просто крестной.

Джошуа задумывается на мгновение.

— Она жаловалась на посудомоечную машину.

— Ты хочешь, чтобы мы подарили Линде новую посудомоечную машину? Ей бы это понравилось, — я как только мог, старался дать понять Линде и ее мужу, что я готов помочь им так же, как они помогают мне.

Я протягиваю руку и поправляю куртку Джошуа. На улице холодно. Он позволяет мне сделать это, хотя ненавидит, как плотно она прилегает к шее.

— Ты будешь отвечать за то, что мы купим ее детям, — говорю я ему. — Я делегирую это тебе.

Его улыбка возвращается.

— Правда?

— Абсолютно.

Ну, в разумных пределах. Но он лучше меня знает, что им понравится, не говоря уже о том, что этот рождественский поход по магазинам должен быть веселым. Еще одна ступенька в моем грандиозном плане создания большего количества праздничных воспоминаний.

Дженни и я обычно пекли имбирные пряники с мамой в ночь перед Рождеством. Мы бежали вниз по ступенькам на следующее утро к рождественской елке, одна сторона которой была украшена нашими игрушками, а другая — мамиными коллекционными.

Знакомая боль вины пронзает меня. Джошуа выглядит так же, как всегда, идет рядом со мной с пружинистым шагом. Но он никогда не знал, каково это — иметь брата или сестру или двух родителей. Все, что он будет помнить о своем детстве, это я, а я — не Дженни и Майкл.

— Смотри! — говорит Джошуа. — Это та дама со слоном!

Я так сосредоточен на нем, что не замечаю, кто идет нам навстречу, пока он не указывает на нее. Пальто Фредди плотно застегнуто, шапка надвинута низко на темные волосы. На ногах у нее огромные ботинки, непохожие на то, что я видел на ней в офисе. Исчезли элегантные юбки и каблуки.

Сегодня суббота, и мы живем в одном районе. Ее взгляд переходит с меня на Джошуа, и затем на ее лице расплывается улыбка.

— Привет!

— Привет, — отвечает он. — Мы вышли за рождественскими покупками.

Фредди делает вид, что оглядывает нас обоих.

— Но где же пакеты?

— Мы только вышли из дома, — отвечаю я. Глаза Фредди искрятся, не совсем встречаясь с моими. Легкая краска начинает окрашивать ее оливковые щеки. — Как дела?

— Хорошо. Отлично, я имею в виду. Я провела утро за стиркой, — ее взгляд перескакивает с меня на Джошуа. — Я была на той же конференции, что и твой папа, на этой неделе.

— В Бостоне?

— Да, — говорит она. — Он выступал перед несколькими сотнями людей.

Джошуа поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Правда, пап?

— Да, наверное.

— Это довольно круто, — говорит он с видом того, кто может выносить такие суждения. — Ты тоже выступала?

Фредди качает головой.

— Нет, не думаю, что осмелилась бы.

— Осмелилась бы, — вставляю я. — У меня нет в этом сомнений.

Ее глаза возвращаются к моим, и в них вопрос, который я не могу расшифровать. Особенно когда это она выскочила из моего гостиничного номера в Бостоне, словно мы совершили грех. Мы не разговаривали с тех пор несколько дней.

— Мы едем на Таити на рождественские каникулы, — сообщает ей Джошуа. — Папа везет меня поплавать с китами.

— Правда? Как захватывающе!

— Да, мы провели много исследований, — говорю я.

Джошуа кивает.

— В это время года там должны быть горбатые киты, мигрирующие из Антарктики. Они останавливаются во Французской...

— Полинезии, — подсказываю я.

— Верно, они останавливаются там, чтобы рожать детенышей. А еще там есть китовые акулы. И дельфины.

Глаза Фредди расширяются.

— И вы будете плавать с ними? Это звучит немного страшновато.

— Нет, это просто кажется очень-очень крутым, — говорит Джошуа.

Я не могу не улыбнуться его браваде. У нас были долгие обсуждения на эту тему, потому что, даже если он не признается, он тоже считает это немного страшным. Я говорил ему, что можно остаться на лодке, но он настроен войти в воду.

— Это звучит невероятно круто, — подтверждает Фредди. — Как здорово, что твой папа везет тебя туда.

— Да, и моя бабушка тоже едет, — добавляет Джошуа.

Я прочищаю горло.

— А ты куда едешь на праздники, Фредди?

— Вероятно, домой, в Филадельфию. Моя большая семья собирается вместе каждый год, со всеми тетями, дядями и кузенами, — она пожимает плечами, кривая улыбка на лице, словно она описала что-то скучное и обыденное. — Это не плавание с китами во Французской Полинезии, но сойдет.

— Звучит прекрасно, — говорю я. Я действительно так думаю. Ее взгляд теплеет, руки замирают там, где она теребила рукав своего пальто. Глядя на нее, я понимаю, каким же я был дураком, обидевшись, что она так выскочила из моего гостиничного номера в Бостоне.

Возможно, она сожалеет о том, что сделала. Думает о своей работе, о возможных последствиях, если кто-то узнает... Если у нее есть сомнения, я не помогаю.

Голос Джошуа разрезает тишину.

— У тебя много теть и дядь?

Фредди переводит внимание на моего сына. Зимний солнечный свет играет на ее черных, как вороново крыло, волосах.

— Да, несколько. Посмотрим... три дяди и две тети. А у тебя есть?

О, нет.

— Да, — отвечает Джошуа. — Папа на самом деле мой дядя и мой папа. Я думаю, это довольно круто.

Я закрываю глаза. Он не понимает, как это звучит для других, и я никогда не хотел просвещать его на этот счет. Но из-за этого мы оказываемся в таких ситуациях. Боже, помоги мне, если он будет ходить и говорить это без контекста в школе.

Молчание Фредди ошеломленно.

Я прочищаю горло.

— Джошуа — биологический сын моей сестры и ее мужа. После их смерти я усыновил его.

— Я тогда был крошечным, — добавляет Джошуа, полезно показывая указательным и большим пальцами, насколько он был мал.

— Мне очень жаль, — говорит Фредди и, кажется, не может придумать ничего больше. Я не виню ее. У большинства людей такая же реакция, когда Джошуа хочет им рассказать. Я всегда позволяю ему решать, если и когда, как с друзьями, так и со взрослыми.

Я кладу руку ему на плечо.

— Спасибо. Мы справляемся, правда, малыш?

— Правда, — подтверждает он.

— Мы также не хотели задерживать тебя. Ты куда-то направляешься...?

Улыбка Фредди становится виноватой.

— Просто в продуктовый магазин. Удачи с рождественскими покупками.

— Наверное, нам она понадобится, — говорю я. — Будем надеяться, что магазины еще не забиты.

Фредди улыбается и делает шаг в сторону.

— Тогда я вас отпущу. Хорошего дня.

— И тебе.

— Увидимся на работе, — говорит она мне.

Это последнее место, где мы увидимся, с этажами и бюрократией, разделяющими нас. Как бы я ни хотел последние пару недель зайти в отдел стратегии и поговорить с одним из их стажеров, мне это запрещено. Вся власть Генерального директора, и все же я не могу выбирать, с какими из своих сотрудников хочу поговорить.

— Поговорим позже, — говорю я.

— Пока! — кричит Джошуа.

Она проходит мимо нас по улице. Джошуа оглядывается через плечо, прежде чем потянуть за рукав моей куртки.

— Она очень милая.

— Я тоже так думаю.

— Она твой друг, да?

Я киваю.

— Да.

Он подмигивает мне серьезно двумя глазами, еще не овладев искусством использовать только один.

— Я понял, пап. Ты хочешь сначала стать ее лучшим другом, прежде чем сказать ей, что она тебе нравится.

Мой рот открывается, мозг пустует. Он использует мои же слова против меня. Умный ребенок.

— Но тебе нужно говорить с ней немного больше, — советует он мне, отпуская рукав. — Ты был слишком тихим!

С поразительным осознанием того, что мой ребенок только что дал мне совет насчет женщин, я следую за ним по улице, задаваясь вопросом, не перевернулся ли мир с ног на голову.

Мы с Джошуа возвращаемся в квартиру поздно вечером, неся сумки с покупками. Ароматические свечи, подарочные карты, игрушки для детей Линды, книга по вязанию для моей матери. Джошуа сразу же отправляется в свою комнату, как только мы приходим домой, и оставляет меня наедине с мыслями. И, как все дороги ведут в Рим, мои мысли возвращаются к Фредди.

Мысль о том, что она сожалеет о той ночи в Бостоне — острая боль, пронзающая между ребер, застревая где-то между мягкими тканями и моей гордостью. Было больно, что она так быстро убежала. Но еще больнее было думать, что она жалеет, что это вообще случилось.

Джошуа крепко спит, когда я звоню ей вечером. Она отвечает после третьего, показавшегося вечностью, гудка.

— Тристан?

— Привет.

— Привет.

— Ты занята?

Она прочищает горло.

— Нет.

— Со стиркой покончено? С продуктами?

— Да, — говорит она, вздыхая. — Из всех людей в Нью-Йорке я сталкиваюсь именно с вами двумя. Каковы шансы?

— Мы довольно замечательные люди, чтобы с нами сталкиваться.

— Да, — подтверждает она.

Я закрываю глаза, задавая вопрос, словно так легче представить ее лицо перед собой. Легче представить, как будут выглядеть ее глаза, когда она ответит.

— Хочешь встретиться сегодня вечером? Я хотел бы поговорить с тобой.

Пауза мучительна.

— Хорошо, — говорит Фредди.

Благословенное облегчение охватывает меня.

— Гастроном?

Еще одна пауза, на этот раз более осторожная.

— Да. Или ты мог бы прийти ко мне, если хочешь?

— Конечно. Я буду через пятнадцать минут.

— Я открою тебе домофон.

Нервы горят огнем, пока я накидываю пальто и сообщаю Марианне, что выйду. Бодрящий зимний воздух тоже не охлаждает меня.

Притяжение к Фредди неоспоримо. Мои ноги несут меня к двери ее квартиры без сознательной мысли, мой разум вращает возможности калейдоскопическими узорами.

Она открывает дверь в черных спортивных штанах и свитере, ее темные волосы свободно обрамляют лицо.

— Привет, — бормочет она.

— Привет, — говорю я, положив руку на дверь. — Можно войти?

Она впускает меня. Простой звук щелчка замка за моей спиной пробегает по мне горячей, эротической волной ожидания. Ничего не поделаешь.

Я тянусь к ней, беспомощный перед ее близостью. Ее руки теплы в моих.

— Я знаю, что та ночь была не такой, как ты планировала. Как мы оба планировали, — говорю я.

Ее губы размыкаются на мягком выдохе, но я продолжаю.

— Твои коллеги что-то заподозрили, когда ты встретилась с ними?

— Нет. Вообще ничего, на самом деле.

— Хорошо, — говорю я, и я так и думаю. — Я понимаю, почему ты хотела скрыть это от них.

Она хмурится.

— Я не хотела так убегать. Мысль о том, что они в том же отеле, о потенциальных вопросах... о том, что отдел кадров может узнать...

— Я понимаю.

— Это была паника. Я не люблю паниковать, — ее взгляд переходит на наши сплетенные руки. Мягкий большой палец гладит тыльную сторону моей руки, легчайшее, крошечное ласковое прикосновение.

— Главное, чтобы ты не жалела об этом, — говорю я. Кажется, что мое тело может сломаться, если она скажет, что жалеет.

Но Фредди качает головой.

— Я не жалею, — я закрываю глаза от облегчения от этих трех слов. — Как я могла? — продолжает она. — Когда это было все, чего я хотела неделями? Ты не единственный, кто горел с тех пор, как мы встретились в «Позолоченной комнате».

Она поднимает руку и проводит прохладными кончиками пальцев по моей челюсти. Мягко. Уверенно. Я склоняю голову и целую ее, и ее руки обвиваются вокруг моей шеи, она прижимается ко мне с тем же доверием, которое проявляла с самого начала. С тем же доверием, которое меня уничтожает.

Как бы я ни любил ее тело в облегающем платье и на каблуках, ощущать ее в домашней одежде почти лучше. Легко провести рукой под подол ее свитера, проводя по коже на пояснице. Она стягивает с меня пальто, и я перебрасываю его через единственный стул в ее студии.

— Я рада, что ты здесь, — говорит она, проводя руками по моей груди.

— Я не был слишком навязчив, пригласив себя?

Ее ухмылка становится шире.

— Нет.

Целовать ее — все равно что терять себя. Все титулы, роли, заботы тают. Она тянет меня вперед, пока мы не оказываемся снова на ее кровати, посвящая себя поцелуям. Фредди сгибает колено, чтобы я плотнее прижался к ней, но моя рука не поднимается выше под ее свитером, чем изгиб бедра.

Когда я наконец поднимаю голову, ее губы розовые и припухшие.

— Я пришел сюда не только ради этого, знаешь, — бормочу я.

— Знаю, — говорит она, ее руки скользят под воротник моей рубашки. — Но ты же не жалуешься?

— Никогда.

Ее улыбка подо мной опьяняет, манит меня обратно вниз. Мы теряем еще несколько минут на поцелуи, но любое время, потерянное таким образом, никогда не потрачено зря. Она стягивает свитер через голову.

Я наблюдаю, как он медленно скользит по оливковой коже, и, Боже, на ней нет бюстгальтера. Великолепие, представшее взору, сбивает все мои мысли о том, чтобы быть джентльменом.

Оно сбивает все мысли, точка.

Она смеется, когда я склоняю голову и засасываю один из ее сосков в рот, сильно зажимая его зубами. Мы без усилий погружаемся в близость более глубокую, чем та, что была у нас в первую ночь в «Позолоченной комнате», повторение Бостона без спешки или нерешительности.

Фредди взрывается раньше меня, цепляясь за мои плечи и постанывая мне в ухо. Я сдаюсь, погружаясь глубоко и содрогаясь от удовольствия-боли своего высвобождения.

Я лежу на ней, пока грохот моего сердца не стихает, пока я снова не смогу видеть ясно. С некоторой неохотой я поднимаюсь и переворачиваюсь рядом с ней, обвивая рукой ее талию.

— Я знаю, что нам не следует, — говорю я. — Но я не могу представить, что когда-нибудь устану от этого.

Улыбка Фредди тяжела от удовольствия.

— Я тоже.

Я оглядываю крошечную квартиру. В прошлый раз, когда я был здесь, я не особо задумывался об этом, будучи сосредоточен на ней. Тогда она дрожала от остановившегося лифта.

Теперь она расслаблена и томна рядом со мной, и дрожь на этот раз была не от страха.

— Так вот оно, твое королевство, — замечаю я.

Она усмехается.

— Да, если королевством можно считать меньше двухсот квадратных футов. Кстати, извини за холод здесь. Система отопления не очень.

— Не заметил, — я наклоняюсь и целую ее в плечо. — Ты согрела меня.

Ее улыбка становится шире.

— Какая милая фраза, мистер Конвей.

— Это дает мне дополнительные очки?

— Половину, пожалуй.

— Позже тебе придется показать мне обогреватель. Мы забыли об этом в прошлый раз, — я киваю на ее комод, где стоят фотографии в рамках. — Кто это?

Она уютно устраивается в изгибе моей руки.

— Мои родители и мой дедушка.

— Из Филадельфии.

— Да. Ну, мой дедушка технически был из Палермо.

— Италия?

— Да. Он приехал сюда после войны. Не имел ничего, кроме образования техника и пары английских фраз. Выучил язык за несколько месяцев.

— Это впечатляет, — говорю я, и я действительно так думаю.

Ее голос теплеет.

— Он начал работать в небольшом магазине одежды, и через несколько лет стал менеджером. Открыл свой собственный магазин несколько лет спустя.

Я кладу руку на ее бедро.

— И его внучка получила MBA?

— Да. Он умер несколько лет назад, но мы много разговаривали о бизнесе. Он любил давать мне название компании, а через неделю спрашивал, почему, по моему мнению, они были успешны. Мне приходилось давать ему свой анализ. Он слушал, время от времени кивая, задумчивые глаза за очками. А потом он говорил мне, что я упустила, и исправлял любую итальянскую грамматику, которую я напутала.

Теплота в картине, которую она рисует, достаточна, чтобы заставить меня улыбнуться.

— Звучит блестяще, — говорю я. — Ты говоришь по-итальянски?

— Да, но любой может сказать, что я американка по моему акценту.

— Это все равно больше итальянского, чем я знаю, — мои пальцы скользят по ее обнаженным ребрам, ее кожа словно шелк. — Как получается, что с каждым разговором ты становишься все интереснее?

Она приподнимает бровь, улыбка на ее лице великолепна.

— Я многогранна, вот как.

— Безусловно, Чопорная. Так расскажи мне. В чем твоя собственная великая бизнес-идея?

— Я не скажу тебе, венчурный капиталист. Ты просто украдешь ее.

Я прижимаю руку к груди.

— Ты ранишь меня.

Смеясь, Фредди переворачивается на живот и подпирает подбородок рукой. Темные шелковистые волосы соскальзывают с ее плеча и щекочут мою обнаженную грудь.

— Это был мой ехидный способ сказать, что у меня ее нет, по крайней мере пока. Возможно, мое призвание — помогать уже существующим компаниям, а не создавать свою собственную.

— Теперь это звучит как венчурный капиталист в становлении, — указываю я.

Она ухмыляется.

— Я хочу когда-нибудь работать в компании из списка Fortune 500. Я бы хотела несколько лет пожить в Италии и поработать в компании там. Возможно, и где-нибудь в Азии тоже. Сингапур?

— Там прекрасно, — замечаю я.

— Конечно, ты был там.

Я делаю голос высокомерным.

— Много-много раз.

Ее ухмылка становится шире. Я протягиваю руку и провожу по рассыпанным веснушкам на ее носу. Длинные, лишенные туши ресницы трепещут над ее щеками.

— Я не смогу держаться подальше от тебя, — говорю я ей. — Не могу, когда знаю, что ты тоже хочешь меня.

Глаза Фредди смягчаются.

— Я не хочу, чтобы ты держался подальше.

Мой большой палец скользит вниз к ее губам, обводя контур.

— Тогда вне офиса.

— Да.

— Когда только ты и я, — бормочу я.

— Только мы, — соглашается она, ее губы касаются моих с обещанием.