Я следую за хостес в оцепенелом состоянии. Вокруг нас люди сидят за длинными дубовыми столами, их голоса сливаются в тихий гул. Бумажные фонарики свисают с балок на потолке. Здесь уютно.

Но я не могу оценить ничего из этого.

Виктор идет позади меня. Его присутствие надежное, реальное, постоянное… и все же я не могу на него смотреть. Я запечатала документ обратно и положила ему на стол. Он спросил об этом, когда вернулся домой.

«На твоем столе», — сказала я.

«Спасибо», — ответил он с лицом-маской. Будто документ внутри не преждевременный, не конец для нас.

Мое сердце вдвое больше обычного, бьется так сильно, что может вырваться из груди. Он принес свой портфель сегодня вечером. Он принес бумаги? Поэтому он хочет поужинать?

Он собирается говорить о нашем разводе. О том, что все стало слишком сложно, слишком запутанно. Мы смешали бизнес и удовольствие, а не должны были. Конец близок.

И я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

— Вам подойдет? — спрашивает официантка с яркой улыбкой. Она слегка тускнеет, когда она переводит взгляд с меня на Виктора.

Догадываюсь, он тоже не выглядит счастливым.

Его голос тих.

— Да. Спасибо.

— Конечно. Я скоро вернусь, чтобы принять заказ, или, если хотите, можете сделать заказ через приложение на телефоне. Информация в меню.

Она уходит, и мы садимся, тишина царит безраздельно. Я заставляю свой голос звучать бодрее.

— Интересное место. Не твой обычный ресторан?

— Решил расширить горизонты. Это нормально?

— Да, да, абсолютно, — я смотрю в меню и борюсь с комком в горле. Конечно, я окажусь здесь. Это сюрприз абсолютно ни для кого, и меньше всего для меня самой, чувство «я должна была знать» сокрушительно.

— Если тебе не нравится то, что у них есть, мы можем уйти, — говорит он. — Я не настроен только на азиатскую кухню.

— Нет, останемся. Выглядит хорошо. Смотри, — говорю я, называя первое, что вижу. — У них есть булочки со свининой по-кантонски. Я такие люблю.

— Хорошо.

Мы заказываем через приложение на моем телефоне, и я благодарна за это — за практическое обсуждение и занятие для рук. Но это не длится долго, как только заказ сделан, мы оба замолкаем.

Он сидит неподвижно, как статуя, глядя на полностью заполненный ресторан. Не на меня и не на немую мольбу в моих глазах. Такой же непроницаемый, как всегда.

— Ты был занят на этой неделе, — говорю я.

— Работы много, — говорит он.

— О? Что-то конкретное?

— «Exciteur» покупает небольшую канадскую консалтинговую фирму. Она на грани краха, и, взяв на себя их операции и клиентов, мы расширим наше присутствие.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Венчурный капиталист, исполняющий обязанности генерального директора, возвращается к венчурному капитализму?

Он фыркает.

— Наверное, да. Хорошая возможность.

— Уверена. Ты вел переговоры?

— Нет, Элеонора отлично справилась. Я понадобился только на финальном этапе.

Я могу представить, как он это делал. Широкие плечи и резкие интонации, власть в комнате. Не принимающий «нет» в качестве ответа. Излагающий свои аргументы в такой безжалостно логичной манере, что можно только согласиться.

Виктор проводит рукой по волосам.

— У тебя был хороший день?

Паника ползет по позвоночнику. Никакой дистанции сегодня вечером, не как в последние дни. Полная сосредоточенность. Передо мной Виктор Сэнт-Клер, он готовится к переговорам.

— Да. Даже неделя хорошая. Отправила свой бизнес-план новому бухгалтеру. Я наняла того, которого ты рекомендовал некоторое время назад. И у меня назначена встреча с Картером в следующем месяце.

Виктор коротко кивает, взгляд прикован ко мне.

— Хорошо. Это хорошо.

— Ага. Надин, вообще-то, наконец сошлась с Джейком. Помнишь мужчину, которого она считала подходящим для меня? — говорю я и, видя, как напрягается его челюсть, слова вываливаются с тяжестью кирпичей. — Ты же знаешь, я никогда так не думала. Он меня тогда не интересовал. В общем, суть в том, что она счастлива. Что делает счастливой и меня.

— Понятно. Это тоже хорошо.

— Да, — говорю я. — Так что все хорошо. У меня хорошая неделя.

«Не разрушай ее», — думаю я. — «Пожалуйста».

Он прочищает горло.

— Сесилия, я хочу поговорить с тобой кое о чем, и, честно говоря, не знаю, с чего начать. Это не тот разговор, к которому я привык.

Он проводит рукой по волосам — верный признак разочарования. И я не могу позволить ему произнести эти слова.

— Слушай, я тоже думала, — говорю я. — О нас и о том, что мы делаем, и что это значит для нашего контракта. Ну, знаешь, как это все усложняет? Но я хочу, чтобы ты знал: я очень уважаю то, что ты делаешь с домом своего деда. Я не собираюсь это ставить под угрозу. Так что, хотя смешивать бизнес и удовольствие нехорошо, я думаю…

— Нет, дай сказать мне сначала. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» заставляет меня замолчать. Я киваю, рот все еще открыт.

Он поворачивается к своему портфелю. Вот оно, обреченность в конверте, ужас поднимается во мне при виде знакомого желтого цвета. Виктор достает лист бумаги так, будто ему комфортно с ним. Будто он его не укусит.

Я не хочу, чтобы он был где-то рядом со мной.

Его челюсть напрягается, когда он перечитывает документ.

— Это для тебя, — говорит он. — Если ты этого хочешь.

Он кладет бумагу на стол. Заявление о разводе. И внизу его подпись. Твердый нажим буквы V и росчерк у Сэнт-Клера.

Он уже подписал его.

Слова исчезают в пелене слез. Я закрываю лицо руками, но он это видел.

— Сесилия?

— Это из-за моей мамы, да? В прошлые выходные для тебя было слишком много?

— Не плачь, Майерс. Пожалуйста.

— Мой муж хочет развестись со мной. Думаю, это уместно.

Он издает низкий стон.

— Я не понимаю людей, — бормочет он. — Нет, дело не в твоей маме. Она жесткий переговорщик.

— Ты так думаешь?

— Да.

— Тогда почему?

Виктор опирается предплечьями о стол, голубые глаза сверлят меня.

— Сесилия, не плачь. Пожалуйста. Слушай, я знаю, что был невыносим. Я был ужасным боссом, со мной трудно иметь дело, у меня вспыльчивый характер. Мне жаль за все это. За то, что заставлял тебя плакать на работе. За то, что заставляю плакать сейчас. Если бы ты только знала, как это меня убивало, когда я думал об этом. Я знаю, это все моя вина.

Я качаю головой, но не могу найти слов.

Ему и не нужны.

— Я видел таймер на твоем компьютере. Ты считаешь дни до окончания этого брака, до того момента, когда избавишься от меня. Я не хочу приковывать тебя к себе ни на день дольше, чем ты сама захочешь. Это, — говорит он, касаясь бумаг о разводе на столе. — Мое предложение тебе. Без всяких условий. Я все еще буду наставлять тебя, если хочешь. Деньги останутся твоими, Надин будет получать столько прессы, сколько я смогу ей обеспечить.

— Ты предлагаешь мне развод… если я захочу?

Его челюсть напрягается.

— Да. Я его подписал. Ты можешь делать с ним все, что захочешь. Подписать сейчас. Подписать через шесть месяцев. Но после того, как ты разведешься со мной, я хочу попросить об одном.

— Да?

— Ты позволишь мне пригласить тебя на свидание? По-настоящему, как ты того заслуживаешь. Не как равные, потому что ты намного лучше меня, но я думаю, что смогу измениться, — говорит он. — Просто это случится не за одну ночь.

Я качаю головой. Сначала медленно, но вскоре так сильно, что волосы хлещут по шее.

В его глазах боль.

— Нет? Ты бы не пошла со мной потом.

— Нет, я не хочу с тобой разводиться. Я не хочу эту бумагу.

— Не хочешь?

— Нет. Совсем. Виктор, я… Боже, этот дурацкий таймер на моем компьютере. Я забыла о нем. Мне так жаль, что ты его увидел. Это было еще с тех пор, когда я работала твоим ассистентом. Потому что я слышала, как ты сказал Тристану, что сомневаешься, что я продержусь год.

Румянец ползет по его щекам.

— Я не знаю, как извиниться перед тобой за всю ту ерунду, что я натворил. Я мог бы потратить всю жизнь, пытаясь загладить свою вину, и этого бы не хватило.

Я хватаю его за руку. Она напряжена под моими пальцами, но затем он переворачивает ее, и наши пальцы переплетаются.

— Ты сейчас другой человек, чем был тогда. Ты позволяешь мне видеть другую свою сторону.

— Я не могу понять того человека, которым был тогда. Что ты была прямо у меня под носом, а я не распознал сокровище. Прости меня, Сесилия.

— Я прощаю тебя. Ты знаешь это, правда? Таймер был такой глупостью. Я обнулила его, когда мы поженились, совсем забыла о нем.

— Ты не хочешь от меня избавиться?

— Нет, и ты даже не пытайся избавиться от меня. Я никуда не уйду.

Его глаза изучают мои, я смотрю на него в ответ, позволяя ему увидеть, насколько я серьезна. Улыбка начинается на его губах. Она расползается, преображая его лицо.

— Правда?

— Да. Правда.

— Что ж, тогда. Мне это нравится.

Я смеюсь.

— Мне это тоже нравится. Но Виктор… развод. Ты ведь потеряешь дом, если мы не продержимся в браке целый год?

Он кивает.

— Да.

— Но это дом твоего деда. Там вырос твой отец, там вырос ты. Ты не мог…

— Это просто дом, — говорит он, и в его тоне сталь. — Это прошлое. Я смотрю на свое будущее сейчас.

Мои слезы снова наворачиваются. Его глаза становятся встревоженными, рука под моей напрягается.

— Сесилия?

— Это слезы счастья. Виктор. Я правда думала, что ты собираешься развестись со мной. Я видела бумаги вчера.

— Ты их видела?

— Я всегда открывала твою почту, когда была твоим ассистентом. Конверт был от Ирвинга и Хардманна, и я подумала, что это может быть срочно. Прости.

— Поэтому ты была такой нервной сегодня вечером?

— Ты заметил?

— Да. Я научился неплохо тебя читать.

— Да, — говорю я, сжимая его пальцы. — Боже, Виктор, что мы будем делать? Останемся женаты? Мы действительно женаты?

Его губы изгибаются в улыбке. Вид этой улыбки вызывает боль в груди.

— Да. Хотя я собираюсь водить свою жену на свидания чаще, чем большинство мужей.

— Чаще, чем большинство мужей, а?

Виктор придвигает свой стул к моему, игнорируя неодобрительные взгляды людей позади нас. Он обнимает меня. Я сжимаю его руку, лежащую на моем плече, и чувствую холод металла его обручального кольца на своей ладони.

— Если мы собираемся быть женаты, — говорит он. — Мы будем самой лучшей женатой парой на свете.

Я смеюсь.

— Ты слишком любишь соревноваться.

Он целует меня, прямо здесь, в ресторане. От этого прикосновения я чувствую себя невесомой. Настоящий брак. Настоящие отношения. Свидания. Мой муж.

Любовь — это прекрасная боль в моей груди, слова пляшут на языке. Я проглатываю их пока что и дарю ему широкую улыбку. Не сейчас. Не теперь. Они побудут моим секретом какое-то время.

— Мне больше не нужно соревноваться, — говорит он. — Я выиграл тебя.

Моя улыбка становится шире.

— Льстец.

— Я учусь.

— Но я должна тебе сказать, — говорю я, касаясь пальцами его челюсти. — Если ты когда-нибудь попросишь своего ассистента отправить мне цветы, я откажусь от них прямо у двери.

— Белые лилии с розовыми пионами, — говорит он. — Я помню, и я сам буду их тебе приносить. Обещаю.