Последнюю неделю Виктор сам не свой.

Он возвращается поздно из офиса, иногда далеко после ужина, и сразу идет к компьютеру. Мы больше не спим в одной постели, хотя я пыталась дважды. Я обвивала руками его шею и целовала отчаянно, страстно. Он отвечал на поцелуй долгое мгновение, а затем опускал мои руки со своей шеи.

— Виктор?

Он проводил большим пальцем по моей нижней губе, глядя на это движение, а не встречаясь со мной взглядом.

— Мы поговорим на этих выходных.

— На этих выходных?

— Да. Ты позволишь пригласить тебя на ужин?

— На свидание?

— Да.

— Я бы этого хотела, да.

— Хорошо, — сказал он, и мы попрощались прямо там, в длинном безликом коридоре между нашими спальнями. Это был единственный раз на неделе, когда у нас состоялся настоящий разговор.

В некотором смысле он — тот самый Виктор, которого я когда-то знала. Тот, кто приходил домой и сразу шел в кабинет, кто ненавидел ненужные разговоры, кто избегал эмоциональной близости.

И я могу думать только об одной причине, почему это произошло.

Это началось, когда мы вернулись домой после ужина с моей матерью. Эта дистанция. Я прокручивала в голове некоторые слова мамы в последующие дни, особенно ее необдуманное предположение, что это может стать чем-то большим, чем фиктивный брак.

Виктор отвел взгляд, когда она это сказала, явно задетый этим предположением. Задетый, потому что не мог этого представить, или задетый, потому что подозревал, что теперь этого хочу я?

Я знаю, его легко спугнуть, и все же я настояла на этом чертовом ужине. Я надеялась, что это успокоит маму, и в какой-то наивной, глупой манере мне хотелось, чтобы они встретились. Два человека, которые значат для меня больше всего. Не хватало только Надин, но нам не нужно было подливать масла в этот огонь.

Он и сам умудрился нас опалить.

Мой телефон звонит, и я вставляю наушники, прежде чем ответить.

— Привет, мам. Ты добралась до дома?

— Еще как! И перелет был прекрасный. Облака были великолепны. Айяна ждала меня в аэропорту, мы уже едем.

— На фестиваль цветов?

— Да. Она выставляется, а я буду помогать.

— Ты должна прислать мне фотографии цветов.

— Пришлю. Эй, поздоровайся с Айяной.

Я повышаю голос.

— Привет, Айяна!

Веселый голос, слегка с эхом, доносится с того конца.

— Привет, детка Сеси!

— Удачи с выставкой!

— Спасибо, дорогая!

Мамин голос возвращается в трубку.

— Я много думала с тех пор, как мы попрощались.

— О?

— Думаю, я недостаточно ясно дала понять, как рада, что ты наконец решилась рассказать мне о своем браке. Я понимаю, почему ты колебалась. Я ведь никогда не говорила о браке позитивно.

Я провожу пальцами по мрамору на кухонной стойке.

— Нет, как и о секретности, корпоративной среде Нью-Йорка, богатых людях, мужчинах в костюмах, наследстве в целом…

— Ну хватит, — говорит она. — Я всегда говорила, что костюмы имеют определенную привлекательность. Просто это устаревший обычай.

— Не говоря уже о том, что ты считаешь, они убивают индивидуальность.

— Ни одному мужчине не была дарована жизнь, чтобы вечно ходить в сером или черном, — говорит она. — Но, дорогая, не в этом дело. Я хотела, чтобы ты знала: я ценю твою честность. Наш с тобой путь не одинаков, но они перпендикулярны, пока я иду своим. И я так благодарна, что вижу, какой красивой, сильной, амбициозной женщиной ты стала.

У меня сжимается горло.

— Спасибо, мам.

— Виктор был… интересным. В нем чувствуется противоречивая сила человека, который хорошо знает себя и свои способности, но еще не до конца интегрировал свою теневую сторону. Он все еще борется со своими слабостями, когда должен был бы их принять.

— Он не позволяет мне исцелить его чакры, — говорю я полушутя, полусерьезно. — Я пробовала однажды.

Мама задумчиво мычит на том конце.

— Такой человек, как он, не позволил бы. Но есть и другие способы исцеления, милая. Он найдет их со временем, и ты не сможешь сделать это за него. Просто помни держать каналы связи открытыми.

Я вздыхаю.

— Да. Я буду.

Мама однажды нарисовала диаграмму каналов, которые она считает частью общения, и вы удивились бы, сколько невербальных она туда включила. На этой неделе мы с Виктором не пользовались почти никакими каналами.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Знаешь, не знаю, благодарила ли я тебя когда-нибудь за то, что ты дала мне детство, непохожее на детство моих друзей. Я знаю, что не всегда была благодарна, когда была младше. Но я благодарна, мам. Мы были командой, ты и я, мы видели столько всего, и делали все вместе. Ты всегда была рядом.

На том конце повисает мгновение ошеломленной тишины, а затем мама всхлипывает. Ее голос теплый.

— Дорогая, я тоже тебя люблю. Я знаю, что жизнь, которую мы вели, не всегда была для тебя легка. Ты больше похожа на своих бабушку с дедушкой, чем на меня, знаешь.

— Да, знаю.

— Но годы, когда я тебя растила, были лучшими в моей жизни. Всегда.

— Спасибо, — шепчу я. Я сейчас расплачусь, если мы не закончим. Возможно, она думает так же, потому что издает сдавленный полу-смешок, и я присоединяюсь.

— Ну. Не парочка ли мы плакс сегодня? — говорит она.

Разговор остается со мной, пока я готовлю обед и ем в тишине. Она всегда была рядом. Никаких школ-пансионов, никаких холодных молчаний. Слушала каждую мою мысль.

Мой телефон снова пищит. Я жду фотографию богемных цветочных композиций и, зная Айяну, возможно, с белыми лотосами в центре, символизирующими женское начало. Но получаю не это.

Надин прислала селфи. Ее косы растрепаны, а глаза размазаны тушью. Улыбка при этом огромная, одеяло натянуто до шеи. Она в постели.

Она написала пять слов.

Надин: Кажется, я кое-что натворила.

Я печатаю в ответ.

Сесилия: Ты только что проснулась? Я так завидую жизни художников.

Надин: Да. И подумай, Сеси. Это мое одеяло???

Сесилия: О боже мой. Ты у Джейка!!! Ты в его постели!

Надин: Даааа.

Сесилия: Что! Судя по твоей улыбке, я должна сказать «поздравляю», так что поздравляю! Как все прошло?

Надин: Невероятно. Мы можем сходить на бранч на следующей неделе, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста? Мне столько нужно тебе рассказать.

Сесилия: Очевидно! И да!

Надин: Я думала, он слишком похож на меня, но это не так. Он потрясающий. Он понимает мое искусство, у нас бывают долгие споры о кубизме и будущем смешанных техник, и это так горячо? Кто бы мог подумать? И еще я видела его гардероб, и он совсем не был беспорядочным.

Я смеюсь. Она влюблена, я не могла бы быть счастливее. Особенно когда он так же очарован ею.

Сесилия: Люди могут удивлять. Я рада за тебя. Поднимай свою задницу и приготовь ему яичницу в стиле абстрактного искусства.

Надин: Как там твой муж? Влюбляешься в него уже?

Сесилия: Боюсь, что ответ — нет… но только потому, что я уже влюбилась.

Ответа нет, так что, наверное, Джейк проснулся. Я улыбаюсь, глядя на ее фотографию с улыбкой до ушей на телефоне. Не могу представить никого, кто заслуживал бы любви больше, чем она, после многих лет тяжелой работы и свиданий только с придурками.

Я узнаю ее улыбку… потому что это похоже на меня.

Я не могу понять, когда это началось, в какой момент внутри меня что-то сдвинулось, но когда я оглядываюсь назад, кажется, что это было всегда. Гул в теле, когда я видела, как он идет по коридору на работе. Гордость, когда он вел переговоры и надавливал, а я приходила к нему с его памятками. Иногда это было похоронено глубоко, мимолетно и эфемерно. Но это было.

Теперь я видела другие его стороны, те, что он прячет. Измученную сторону, заботливую, уверенную. Глупую и удивительно сентиментальную. Ту, что держит меня крепко по ночам и вдыхает запах моих волос, будто это ценнее для него, чем воздух.

Я хочу, чтобы этот брак был настоящим. Я хочу этого так сильно, что сердце болит. Это так безумно? После всего, что мы сделали вместе?

Звонит дверной звонок. Я вздрагиваю за своим столом и жду мгновение, но звонок повторяется. Бонни нет дома.

Я сбегаю вниз по лестнице в тапочках и открываю.

— Алло?

— Здравствуйте, мэм. У нас в холле доставка для мистера Сэнт-Клера, требуется подпись. Он дома?

— Боюсь, он на работе. Откуда доставка?

— Из юридической фирмы, мэм.

— Я могу расписаться за него, — мой голос мгновенно становится профессиональным. Сколько раз я делала это для него, будучи его ассистенткой? — Можете отправлять курьера наверх.

Консьерж вздыхает с облегчением.

— Отлично, миссис Сэнт-Клер. Она будет у вашей двери через минуту. Вам нужно больше времени?

Я смотрю на свои йога-штаны.

— Нет, все в порядке. Спасибо.

Курьер колеблется за дверью, но я отметаю ее сомнения.

— Я жена Виктора, — говорю я. — Я прослежу, чтобы он их получил.

— Хорошо, мэм, — говорит она. Тонкий конверт из желтой бумаги, который она сжимает.

Я с размахом расписываюсь на бумаге и улыбаюсь ей.

— Спасибо. Мы ценим это.

— Конечно, мэм. Хорошего дня.

— И вам, мисс.

Дверь за ней закрывается, и я стою в коридоре с конвертом в руке. Переворачиваю его. Он от его юристов, Ирвинга и Хардманна. Я видела дюжины таких конвертов раньше. В них всегда важные документы для его различных деловых приобретений, инвестиций, наймов.

Это экспресс-доставка сюда, значит, должно быть срочно. Они отправили не по тому адресу? Сейчас только два часа дня, Виктора не будет дома еще несколько часов.

Решение принимается за долю секунды. Я открывала его почту сотни раз раньше. Я сортировала и систематизировала ее для него, сканировала, когда он был в командировках. Это ничем не отличается.

Я осторожно вскрываю печать и достаю документ.

Заголовок жирным черным шрифтом, и он обрушивается как лезвие косы.

«Заявление о разводе».

Ниже, уже напечатанные мелким шрифтом, наши имена.

Виктор Сэнт-Клер и Сесилия Майерс.