— Я не могу в это поверить, — говорит она. — Я понимаю, что мы еще ничего не подписали, но все равно. Не могу поверить!

— Придется начать.

— Но я имею в виду… о, большое спасибо, Стивен. Хорошего вечера.

Мой водитель слегка наклоняет голову в сторону Сесилии, на губах легкая улыбка.

— Вам тоже, мэм.

— Спокойной ночи, — говорю я ему. Он кивает и закрывает за нами дверцу машины. Я обнимаю Сесилию за талию. На ней каблуки, и хоть они и не очень высокие, листья на тротуаре могут быть коварны.

Она прижимается к моей руке.

— Я знаю, ты бы предпочел, чтобы это был ты, но… надеюсь, ты понимаешь, почему я должна принять предложение Картера.

— Понимаю, — говорю я, и я искренен. Хотя я бы предпочел, чтобы она приходила за деньгами и руководством ко мне, она хочет стоять на своих ногах. Сохранять ту дистанцию, которую может, между нами. Ее компания просуществует дольше года… а наш брак — нет.

Счастье в ее голосе завораживает.

— Он сказал, что ты ему презентовала, — говорю я. Незваная ревность жжет в груди. Ей здесь не место. Это я тот, с кем она идет домой. Черт, это мои кольца у нее на пальце.

Она кивает.

— Да, сразу после ужина. Возможно, непрофессионально для вечеринки.

— Это был просто тихий ужин у Тристана. Бизнес — самое то.

— Картер сказал, что мой стартап звучит именно как то, что он искал.

Я нажимаю кнопку лифта, все еще обнимая ее за талию.

— Картер хорош в своем деле, — я слышу очевидную неохоту в своем голосе.

— У меня есть бизнес! У меня есть инвестор! О, не могу поверить, что это происходит. У меня скоро будет дата запуска. Через несколько месяцев у меня, возможно, будут клиенты. Ты можешь в это поверить? — она качает головой, темные кудри разлетаются. Ее глаза подведены элегантными стрелками, но это не умаляет ее естественной красоты. Только делает ее еще более поразительной.

Я запрокидываю ее голову и целую улыбающиеся губы. Она сладкая на вкус: белое вино и эйфория.

— Прости, — говорит она. — Я расхвасталась.

Глупая, умилительная скромность. Я хватаю ее за руку и веду в нашу квартиру, прямо к скрытому винному шкафу на кухне.

— Хвастайся, — говорю я, открывая дверцу. На меня смотрят бутылки шампанского. — Помнишь, куда ты положила саблю, которую мы получили в подарок на свадьбу?

— Ту, которой я размахивала, как оружием, когда ты пришел домой?

— Именно ее.

— Я принесу, — через несколько минут она встречает меня на кухне. У меня под мышкой три бутылки. Должны быть достаточно холодными.

Ее глаза расширяются.

— Ничего себе. Мы устраиваем вечеринку?

— Мы празднуем то, что ты заполучила своего первого инвестора, и делаем это так, как я умею лучше всего.

— Пьем много дорогого шампанского?

— Используем саблю, которую ты держишь. Давай. Сделаем это на балконе.

— Снаружи? — но она улыбается, ведя меня через гостиную. В левой руке у нее болтаются два бокала для шампанского. — Я никогда не открывала шампанское саблей.

— Я делал это достаточно раз на нас двоих. Давай, я научу тебя.

— Научишь?

— Да, — я открываю дверь на балкон, мы выходим в осенний воздух.

Она плотнее запахивает жакет, ветер играет с кудряшками вокруг ее лица. Вечерний воздух холоден, но мне тепло, когда я смотрю, как она с открытым любопытством наблюдает, как я откручиваю пробки с шампанского.

— Как это делается?

Прошло слишком много времени с тех пор, как я делал это. Слишком много времени с тех пор, как кто-то смотрел на меня так — с открытостью и чувством собственности.

— Сними фольгу вот так, обнажив горлышко… открути мюзле. Не забывай держать большой палец на пробке. А теперь дай мне саблю.

Она дает, в глазах опасение. Это заставляет меня ухмыльнуться. Нью-Йорк с его сверкающими высотками на заднем плане и красивая женщина, смотрящая на меня. Я чувствую себя четырнадцатилетним, хвастающимся перед девчонкой.

— Затем проведи пальцем по горлышку. Видишь здесь шов на стекле? Нужно вести саблю вдоль шва, к головке, и ударить в том месте, где пробка. Точка, где встречаются два шва — самая слабая. Давление в этой точке заставит стекло треснуть ровно и пробка вылетит.

— Ты уверен, что это безопасно?

— Да, — говорю я. По большей части, во всяком случае. — Я делал это сотни раз.

— Так вот почему тебе ее подарили на свадьбу.

Я пожимаю плечами.

— Ага. Наверное, от кого-то из парней, с которыми я учился в школе-пансионе.

— Школа-пансион? Я не знала, что ты учился в школе-пансионе.

— Да, я какое-то время был в Андовере. Так было лучше и для моего деда, и для меня. Мы там часто это делали. Можно даже обычным кухонным ножом, или, если есть тяга к риску, кредитной картой.

— Ничего себе.

Ветер треплет мою одежду и убирает волосы с ее лица.

— Готова?

Ее глаза расширяются.

— Ты сделаешь это прямо здесь?

— Да, — я направляю бутылку под углом в сорок пять градусов в сторону темного города вдалеке. Прошли годы. Но я скольжу саблей по горлышку раз, другой, сжимаю хватку и затем бью.

Стекло ломается ровно, и пробка вылетает в холодный нью-йоркский воздух, в темный парк.

— О боже мой!

Я смеюсь и выливаю дюйм шампанского на пол балкона. Удар был чистым, но практика въелась в меня. Убирает любые осколки стекла.

— Можно мне попробовать?

— Конечно. Как ты думаешь, зачем я принес несколько бутылок? — я с фурором вручаю ей саблю. — Ты только что получила своего первого инвестора, Сесилия. Хвастайся сколько хочешь. Эта ночь принадлежит тебе.

Улыбка озаряет ее лицо. Она проникает глубоко внутрь меня, переворачивает. Слишком много. Она видит слишком много, но я не хочу, чтобы она переставала смотреть.

У нее уходит несколько попыток и немного уговоров, но потом получается. Один взмах сабли в ее руке — и пробка вылетает за перила.

— О!

— У тебя получилось.

— Черт возьми! Это был такой выброс адреналина!

— Ты быстро схватываешь.

— Врешь, — говорит она, ухмыляясь. — У меня ушла дюжина попыток.

— Я вообще не мог сделать это в первый месяц в Андовере.

— Я все еще не могу поверить, что вы делали это в школе-пансионе. Что это было за место, на самом деле? Я представляю тебя в школьной форме, донимающего учителей.

Я усмехаюсь.

— Это была интересная среда, это точно.

— Это по-викторовски означает «я ненавидел это»?

— Я не ненавидел, — говорю я. — Временами, конечно. Но для меня было хорошо уехать от жизни с дедом на несколько лет.

— Чтобы пить шампанское и курить в общежитии.

— В общем-то, да, — я обнимаю ее за плечи и открываю дверь. — Пойдем. Ты замерзла.

— Нет. Меня греет шампанское.

— Тогда почему ты дрожала?

Она подавляет зевок тыльной стороной ладони.

— Тебе нужно перестать выигрывать в спорах.

— Я такой, — говорю я. — А тебе, Сесилия, нужно перестать извиняться за то, что хвастаешься, или за свой успех, или за то, что берешь то, что хочешь.

Она ставит бокал и обвивает руками мою шею. Я глажу ее по бедрам. Она не сказала ни слова о том кошмаре, от которого разбудила меня той ночью. И не комментировала, когда прошлой ночью я забрал ее из ее собственной постели, потянув в свою.

Спать рядом с ней было нетрудно. Это не ощущалось бременем… и я не ждал, когда она уснет, чтобы спуститься в кабинет.

Я заснул с запахом ее волос на плече и ее весом на руке, мне ничего не снилось.

— Так, — говорит она. — Мы сегодня все еще едем в дом?

— Планирую. Но если ты устала, оставайся дома.

Она качает головой.

— Я еду. Это мой шанс узнать о тебе побольше.

Я фыркаю.

— Точно. Испанская инквизиция. Если будешь задавать слишком много вопросов, сошлю тебя на первый этаж.

— Ничего. Уверена, там будут интересные артефакты. Детские трофеи… твои детские фотографии.

— Если ищешь что-то сентиментальное, разочаруешься. Но поехали, идем.

Она напевает мелодию по радио, пока я везу нас к дому. Знакомый маршрут уводит нас из города в пригородный рай.

Сегодня вечером я буду разбирать бумаги. По крайней мере, такова цель, даже если я знаю, что Сесилия может отвлекать. Но она сказала, что хочет больше «дружеских» вещей, что бы это ни значило. Не «отношенческих», однако. Я думал, что она просила именно об этом, и открыл рот, чтобы согласиться, когда она резко меня прервала твердым отказом.

Что, наверное, и к лучшему.

Отношения неизбежно портятся, обрастают ожиданиями, нытьем и женщинами, которые говорят одно, а подразумевают другое.

Я смотрю на Сесилию. Она сидит, скрестив ноги, пальцы играют с подолом юбки, и подпевает радио. Почему-то я сомневаюсь, что она была бы такой. Она всегда была честна и прямолинейна со мной. Проблема, потому что проблемы есть всегда, на этот раз может быть меньше. Может быть, мы могли бы проработать ее вместе.

Может быть, это даже того стоило.

Час спустя она сидит со мной в кабинете моего деда, скрестив ноги на полу. Огромный альбом с фотографиями раскрыт у нее на коленях.

Я уже несколько раз взглянул на нее. Чувствуется что-то сырое, обнаженное — видеть, как она листает альбомы, о существовании которых я даже не знал. Половина меня хочет только одного — выхватить их. Но это означало бы признать, что они что-то значат.

Вместо этого я возвращаюсь к аккуратно заполненным бухгалтерским книгам расходов на его столе. У него их десятки, записи, уходящие на десятилетия назад. Здесь есть вещи, которые он ожидал, что я разберу после его смерти. Вещи, которые я забросил.

Включая ежегодные расходы, которые он платил за содержание кладбища. Я смотрю на квитанцию, пока буквы не расплываются. Конечно, он платил за это. И раз он умер, ответственность переходит ко мне. Как я не осознавал этого раньше?

Заросли ли теперь могилы моих родителей травой? Нет ли на них цветов?

— О, — говорит Сесилия. — Ты был очарователен, — я отрываю взгляд, сосредотачиваясь на ней. На ее лице мягкая улыбка. — Не могу поверить, что ты действительно нашел детские фотографии. Это в стопку «оставить», — она закрывает кожаный альбом со щелчком и кладет его поверх других в углу.

Я закрываю бухгалтерскую книгу, которую читаю. Обслуживание могил. То, о чем я никогда не думал с тех пор, как уехал из этого дома. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз там был, впервые за много лет вина бьет меня под дых.

— Эй, — говорит она. — Ты в порядке?

— Ага. Я в порядке.

— Должно быть, тяжело здесь находиться. В окружении всех его вещей.

Я опираюсь рукой о стол. Его стол. Внезапно мои руки кажутся мне чужими. Руки взрослого мужчины на столе, который я так ярко помню из детства. Меня иногда отправляли сюда делать домашнее задание. Он сидел в кресле и наблюдал за мной с книгой в руках.

Тогда я считал это наказанием. Теперь я думаю, не была ли это его попытка проводить с нами время.

— Он так часто сидел здесь, даже после выхода на пенсию. Работа была такой большой частью того, кем он был.

Ее глаза смягчаются.

— Частью его самооценки.

— Да, — говорю я. Я провожу пальцем по кожаной вставке. — Он любил всякие мелочи и викторины. Это была единственная игра, в которую мы играли, он и я. Где-то здесь должна быть старая коробка «Своей игры».

— Викторины, да?

— Ага. Вопросы со временем устаревали, и мы начинали спорить, принимать ли ответ на карточке или реальную правду. Знаешь, Москва — столица Советского Союза. И все в таком духе.

— Было жарко?

— Да. Глупо жарко. Мы оба были довольно упрямыми.

Она улыбается.

— Ты? Упрямый?

— Трудно поверить?

— Непостижимо.

Я смотрю на аккуратные ряды книг вокруг нас, взгляд блуждает.

— В годовщину смерти моих родителей и брата он заказывал пиццу. Мы никогда не брали пиццу на вынос в другое время. Думаю, он считал, что жирная пицца — лучший способ отвлечь девятилетнего мальчика от мыслей об их смерти.

— Какую пиццу вы брали?

— Он всегда пепперони, а я каждый раз выбирал что-то другое. Мы ели ее на заднем дворе, — я тянусь к его ножу для бумаг и смотрю на гравированную рукоятку. Р. Сэнт-Клер. — Он всегда следил, чтобы в ту неделю был дома. Никаких командировок или встреч.

Даже последние несколько лет мы ужинали вместе в этот день. Мы обходились без пиццы. Наши разговоры не были оживленными или глубокими. Они были такими, какими всегда были. Деловыми и требовательными, и, текущей под поверхностью болью, нашей общей потерей.

— Это было заботливо с его стороны, — говорит она. — Ты скучаешь по нему?

— Ты уже спрашивала меня об этом.

— Знаю. Но иногда на вопросы бывают разные ответы.

Я опираюсь руками о стол, золото обручального кольца давит на дуб. Руки взрослого мужчины, да, как у моего отца.

— Да, — говорю я. — Он был последней ниточкой, понимаешь? Связывающей меня с моей семьей. Последним источником информации о моих матери и отце.

— Он был отцом твоего отца?

— Да.

Она плавно поднимается с пола. Темные локоны падают на спину, касаясь края топа. Она подходит к стене и висящей там фотографии в рамке.

Она снимает ее со стены, и мое сердце, кажется, замирает в груди.

— Это твои родители?

— Ага.

Она поворачивается ко мне, крепко сжимая рамку. На ее губах улыбка.

— Ты немного похож на отца, но улыбка у тебя мамина. Хотя ты ее недостаточно часто используешь.

Я сглатываю.

— Понятно.

— Ты также похож на старшего брата. Мне всегда это нравилось в родных братьях и сестрах. Те же черты, но сложенные в другом порядке. Насколько Филипп был старше?

— На три года.

— Ты равнялся на него?

Воспоминание прорывается, и я усмехаюсь.

— Да. Я в детстве везде таскался за ним. Каждое его увлечение я подхватывал неделю спустя, без вариантов.

Сесилия улыбается, глядя на фотографию, а затем снова на меня.

— У меня такое чувство, что в детстве ты был еще упрямее.

— Мне говорили, что да.

Она обходит вокруг стола, все еще держа рамку.

— Они часть твоих кошмаров? Время, когда ты их потерял?

Я не могу вдохнуть. Легкие работают бесполезно против волны стыда, поднимающейся внутри. Слишком многого было ждать, что она никогда не поднимет эту тему.

За все годы, что я прожил в этом доме, дед упоминал мои кошмары ровно один раз, и то лишь затем, чтобы сказать, чтобы я не шумел. С годами они становились все реже, но усталость или стресс вызывали их в полную силу. Или, как оказалось, мучительное влечение к Сесилии.

Она кладет рамку на стол и заходит за мое кресло, руки ложатся мне на плечи.

— Прости, — говорит она. — Можем сделать вид, что я не спрашивала.

Ее ладони на моей груди возвращают мне дыхание. Я смотрю вниз на рамку, на знакомое изображение всех нас, счастливых и блаженно не ведающих.

— Да, их я и вижу во сне.

Ее рука гладит шрам через мою рубашку. Меня не удивляет, что она сложила два и два. Удивляют мои собственные слова — медленные, полные боли.

— Это была автомобильная авария. Пьяный водитель. Мы ехали домой с ужина, из этого самого дома, вообще-то.

— О.

Я сжимаю ее запястье и тяну к себе, отодвигаясь от стола. Она со вздохом опускается ко мне на колени. Я кладу руки ей на бедра, прижимая к груди. За что-то нужно держаться.

— Папа и Филипп погибли сразу. Они были с левой стороны машины, куда пришелся удар.

Она крепче сжимает мои плечи, и я вижу их перед собой, брата и отца. Застрявших рядом со мной в искореженной машине, не дышащих, не…

Я прочищаю горло.

— Кусок металла вошел мне прямо в грудь. Неглубоко, но широко. Спасателям пришлось вырезать меня из машины.

— О, Виктор.

Следующую часть я произношу, потому что она принадлежит этой истории, потому что это важно, потому что это ее память. Но я ненавижу каждое слово.

— Мама говорила со мной в машине, когда мы остались вдвоем в тишине, до приезда скорой. Сказала мне держаться. Мы оба доехали до больницы на машинах скорой помощи, но вернулся только я. Оказалось, огромный кусок металла в груди не так страшен, как травма головы и внутреннее кровотечение.

Воспоминания о тех долгих, мучительных днях в больнице — единственное, что мне никогда не удавалось подавить. Лежать в больничной койке, наполовину сломанному телом, и услышать, что мамы больше нет. Я даже не видел ее. Ее увезли на операцию, а потом ее не стало, а мне дали желе, сочувственные взгляды и сокрушающее чувство абсолютного и полного одиночества в этом мире.

Никогда больше я не чувствовал себя таким бессильным. Дедушка увидел это желание во мне, помог вылепить из себя того, кто берет контроль. Того, кто не находится во власти судьбы.

Сесилия откидывается в моих руках, сияющие зеленые глаза встречаются с моими. Ее голос дрожит.

— Мне так жаль, Виктор.

Я закрываю глаза. Я не хочу видеть ее жалость, не хочу слышать ее. Женщины, с которыми я встречался раньше, всегда так смотрели на шрам. Сначала, кажется, это заставляло их хотеть меня больше, по какой-то непонятной мне причине. Но потом они хотели объяснений, а объяснения вели к жалости.

А я уже получил столько чертовой жалости. Вся моя жизнь была полна ею тогда, в месяцы и годы после. Каждый раз, когда кто-то в школе задавал невинный вопрос о моих родителях, и я должен был произносить эти слова.

«Они мертвы».

— Не надо, — говорю я. — Не жалей меня. Я не хочу этого.

Своим непостижимым знанием она качает головой.

— Это не жалость. Это сострадание.

Мой большой палец гладит ее по бедру, и я не могу придумать, что сказать. Она тоже ничего не говорит, просто целует меня, это работает. Это я умею.

Я поднимаю голову спустя какое-то время. В горле и груди неприятно сжато, и это не из-за ее восхитительного веса у меня на коленях. Я беру ее левую руку и держу между нашими грудями, проводя большим пальцем по ее обручальным кольцам.

— О, — шепчет она. — Я забыла вернуть их тебе раньше.

Я отделяю ее помолвочное кольцо от обручального, нажимая большим пальцем на окруженный изумрудами бриллиант.

— Это было кольцо моей матери.

— Правда?

— Да.

Ее голос тих.

— Спасибо, что позволил мне носить его.

— Оно пролежало в сейфе более двадцати лет, — говорю я, глядя на камень. — И это просто кольцо.

— Это не просто кольцо, — она начинает стягивать его с пальца, сначала снимая помолвочное кольцо, а затем и обручальное. Ее безымянный палец выглядит без них голым. Она кладет их мне на ладонь, теплые от ее кожи.

Я долго смотрю на них, но затем снова надеваю их ей на палец.

— Я бы предпочел, чтобы они были у тебя, чем в моем сейфе.

— Ты хочешь, чтобы я носила их? — спрашивает она. — Все время?

Я не свожу глаз с колец.

— Если ты не против.

Ее рука сжимается, кольца на месте.

— Я не против.