— Это ньокки?

Бонни кивает и открывает тарелку с золотистыми клецками.

— Сегодня на ужин ньокки с рагу.

— Я с тех пор, как переехала сюда, питаюсь, как королева. Пахнет потрясающе.

Она улыбается, опуская их по одному в кипящую кастрюлю.

— Это моя страсть.

— О, это заметно.

Она оглядывается через плечо.

— Заметно?

— Да. Ну, я знаю, что Виктор думает так же.

Довольный румянец на щеках Бонни отчетливо виден, даже когда она поворачивается обратно к плите. Я выдвигаю стул и сажусь за кухонный стол.

Сегодняшний день был полон головной боли. Я проводила собеседования с создателями веб-сайтов для моего стартапа, и пока ни один меня не устроил. Им нужно было взять мои требования и превратить их в функционирующий сайт как для ассистентов, которых я найму, так и для клиентов. До этого я никогда не осознавала, сколько работы стоит за собеседованиями.

Входная дверь открывается, знакомые шаги эхом разносятся по коридору. Маршрут, который они выбирают, изменился за последнюю неделю, с той ночи, когда он забрал меня из клуба.

Той ночи, когда мы едва не поцеловались.

Он не идет сразу в кабинет. Вместо этого он направляется на кухню.

Я убираю волосы за ухо и смотрю на Бонни, но она стоит спиной. Виктор входит в кухню. Он снял пиджак и закатывает рукава рубашки, дюйм за дюймом.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю я. — День прошел хорошо?

Он кивает.

— Брэд сегодня напортачил не так сильно.

Месяц назад я бы подумала, что он серьезен. Возможно, он бы и был. Но голубые глаза, встречающиеся с моими, полны сухого юмора.

— Удивительно, — говорю я. — Он не вздохнул не в ту сторону?

— Нет. И кофе мне не пережег.

— Учится.

— У него был хороший учитель.

Довольный румянец заливает мои щеки. Его густые темно-русые волосы взлохмачены там, где он проводил по ним рукой.

— Принимал сегодня важные решения?

Он приподнимает бровь.

— Подслушивала?

— Догадалась.

— Один из моих деловых партнеров ведет переговоры с медиа конгломератом о поглощении. Это будет одна из крупнейших покупок «Acture».

— О. Это очень захватывающе.

Он кивает, но хмурится.

— Да. Картер горит желанием вести этот проект, но нам придется вести переговоры как единой группе. Медиа корпорация не хочет продаваться.

— Семейный бизнес?

Он машет рукой.

— Все основные акционеры из одной большой, разросшейся семьи. Они позволяют сентиментальности затуманивать свои суждения.

Он говорит это так, будто это серьезнейшая ошибка, я улыбаюсь.

— У тебя сегодня много работы? Мы могли бы поужинать, если нет.

Рука Виктора ложится плашмя на мраморную стойку. Повисает тишина, мое предложение зависает в воздухе. Он мог бы закрыть эту дверь. И был бы прав.

— Конечно, — говорит он.

— Хорошо. Отлично, — я вскакиваю со стула и достаю наши бокалы, внезапная волна нервов заливает меня. — Правда вкусно пахнет?

— Да.

— И почти готово, — добавляет Бонни. Она раскладывает еду по тарелкам, я сажусь за стол напротив Виктора. Он не сводит глаз с телефона, но, как я замечаю, делает самую необычную вещь.

Он переводит его в беззвучный режим и убирает в карман брюк.

Он видит, что я смотрю.

— Что-то не так?

Я качаю головой.

— Нет.

Тарелки появляются перед нами, Бонни желает нам приятного аппетита.

— Спасибо, — говорю я ей, и я искренна. — Выглядит невероятно.

Она вытирает руки о фартук.

— В холодильнике есть пармезан и бутылка красного, которое отлично подойдет. Угощайтесь.

— Спасибо, — говорит Виктор.

Бонни снова кивает и, уходя с кухни, я ловлю изгиб улыбки на ее губах. Вино в холодильнике, а?

Виктор открывает бутылку уверенным движением. Мышцы его предплечий напрягаются с каждым рывком пробки. Чертовы рукава.

— Сесилия?

— Да?

— Как продвигается твой стартап?

Мне требуется мгновение, чтобы собраться с мыслями. Но когда я собираюсь, я пускаюсь в описание и молюсь, чтобы он не вычитал это время из наших ежемесячных сессий наставничества.

— Я поговорила с некоторыми личными ассистентами, вообще-то. Людьми, которых знаю по работе или учебе. Несколько человек заинтересованы присоединиться. Это гибко, понимаешь? Они могут брать столько часов, сколько хотят, в течение недели.

Он кивает.

— Это так же гибко с точки зрения клиентов, как и с точки зрения ассистентов. Это хорошо, Майерс.

— Спасибо. Проблема сейчас в веб-дизайне.

— Рассказывай.

Виктор слушает мои проблемы, потягивая вино и поглощая еду. Выглядит он точно так же, как обычно на деловых встречах, включая складку на лбу.

Он положительно отзывается об одном изменении и критикует два момента. После этого мы замолкаем, на кухне слышны только наши столовые приборы об тарелки.

Я прочищаю горло.

— Моя мама собирается приехать в город через месяц или два.

— Правда?

— Она не знает, что я замужем.

— Серьезная перемена, — говорит Виктор. — Планируешь сказать ей?

— Да. Не думаю, что смогу этого избежать.

— Можешь показать ей контракт. Возможно, ей будет легче понять.

Я смеюсь.

— Да. И тогда она сойдет с ума.

— Она бы не одобрила?

— То, что я превратила брак в деловое соглашение? Нет. Сомневаюсь. Хотя она… нетрадиционная. Она сама никогда не выбирала брак, и, думаю, никогда не думала, что и я выберу.

Виктор перестал есть, его взгляд прикован ко мне.

— Твоя мать никогда не думала, что ты выйдешь замуж.

Я пожимаю плечами.

— Она бы сказала, что воспитала меня лучше.

Его брови поднимаются.

— Твоя мать интригующая.

— Она такая. Она совсем не похожа на меня, знаешь. Она может решить, что попробует недельное голодание, а на следующий месяц пойти на кулинарные курсы. Муж бы ее только замедлил, как она любит говорить. «Мужчины на сезон, иногда по делу, но никогда на всю жизнь», — цитирую я.

Виктор фыркает.

— А твой отец?

— Не в курсе. Мама часто меняла историю, когда я росла. На одной неделе говорила, что он странствующий музыкант, а на следующей что он скрывается от мафии. Теперь, когда я стала старше, думаю, она и сама не совсем уверена, кто он.

Он качает головой.

— Я этого не ожидал.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Нет, понимаю. Я, наверное, произвожу впечатление человека с очень приличным прошлым.

— Да. Воспитанной быть ассистенткой.

— Боже, надеюсь, никто не воспитывает детей, чтобы они стали ассистентами.

Он фыркает, возвращая взгляд к тарелке.

— Ты ненавидела это, значит?

— Что ненавидела?

— Время, когда работала на меня. Ты считала дни, Майерс.

— Я снова стала Майерс, — замечаю я. — Это часто случается, когда мы говорим о работе.

— Привычка. И не уходи от ответа.

— Я не ухожу, — говорю я, хотя это не совсем так. Ньокки восхитительны, маленькие подушечки райского наслаждения, и он ест их с методичной точностью, ожидая моего ответа. — Я не ненавидела это все время. Были дни, когда мне это нравилось.

— Да?

— Да. Мне приходилось звонить многим влиятельным людям от твоего имени, не говоря уже о том, чтобы отказывать куче руководителей «Exciteur», когда они хотели твоего времени.

— Привратник, — говорит он.

Я киваю.

— У тебя была власть, но у меня был доступ к власти.

Уголок его губ приподнимается.

— Похоже, тебе это нравилось.

— Иногда, да. Контролировать твое расписание и календарь, следить, чтобы все было в порядке… Мне нравилась эта часть. Я до сих пор люблю организовывать. Это моя страсть.

Он отодвигает пустую тарелку.

— Значит, часть, которую ты не любила, — это я.

— Я не это имею в виду, правда.

Виктор приподнимает бровь.

— Ты сказала мне, когда я попросил тебя выйти за меня, что хочешь быть подальше от меня.

Я меняю позу на стуле.

— Я помню.

— Значит, я был той частью твоей работы, которая тебе не нравилась.

— Да, — признаю я. — Не всегда. Я многому у тебя научилась. Но тебе было нелегко угодить или предугадать.

И все же какая-то часть меня гордилась тем, что я его ассистентка, именно из-за этого факта. «Смотрите, как я управляюсь с этим зверем». У меня был доступ к человеку, который регулярно откусывал головы своим сотрудникам, и меня не уволили.

Видеть его сейчас перед собой, с закатанными рукавами рубашки и серьезными темно-синими глазами, устремленными на меня, все равно что смотреть в раздвоенное зрение. Образ его в собственном доме сейчас, разговаривающего со мной, накладывается на образ его за столом, говорящего мне сделать правильно в следующий раз, или уходить. Тот же человек. И все же.

Два образа сливаются, оба смягчаются по краям, я понимаю, что больше не боюсь его. И не боялась уже довольно давно.

— Принято к сведению, — говорит он, словно я произнесла это осознание вслух. — Я знаю, что уже поздно, но, если это имеет значение, ты отлично справлялась со своей работой. Надеюсь, это отразилось в твоей зарплате.

Гордость от его слов распирает грудь. Да, он щедро платил, и я знаю, что мне повезло больше, чем большинству, с моим сберегательным счетом.

Но он никогда не говорил этих слов.

— Спасибо, — говорю я.

Он снова кивает, будто мы закончили с этой темой, но не встает из-за стола. Никто из нас больше не ест. Я тянусь к бокалу.

— Ты рад завтрашнему дню?

— Завтра, — повторяет он. — А. Открытие выставки Надин.

— Да.

— Я попросил Брэда позвонить в пару художественных журналов и рассказать им об открытии галереи.

— Правда?

Он скрещивает руки на груди, словно не зная, как себя вести. Но кивает.

— Да. Должно привлечь еще немного фотографов. Они захотят сфотографировать нас вместе.

— Это нормально.

— Мы купим пару работ для вида.

Я ухмыляюсь.

— Боже, это идеально. Спасибо, Виктор. За то, что сделал это.

— Ага.

— Я так за нее рада, — говорю я. — Она так много работала, чтобы достичь этого момента, понимаешь. Галерея идеально ей подходит, и владельцы уже намекнули, что хотят, чтобы некоторые ее работы были выставлены постоянно, — я смеюсь, вспоминая ее слова. — Но даже в такое важное событие, как открытие ее первой галереи, она все еще пытается свести меня с кем-то.

Виктор опускает бокал.

— Свести тебя с кем-то.

— Да. Видимо, один из кураторов и я цитирую: «мужчина, которому я могла бы организовать гардероб».

— Понятия не имею, что это значит.

— Я тоже, — говорю я. — Но для Надин это означает человека, с которым я могла бы хорошо сойтись в отношениях.

— Откуда ей это знать?

— Она очень хорошо меня знает. Не думаю, что был хоть один мужчина, с которым я встречалась, с которым она бы не познакомилась.

Голос Виктора прохладен.

— Ты встречаешься только с мужчинами, которые не в состоянии содержать свой гардероб в порядке?

Я качаю головой. Зачем я вообще это затеяла?

— Нет. Это ее версия теста на совместимость, наверное. Она думает, что мне нужен кто-то, кто уравновесит мою склонность к организации.

— А, — говорит он.

— Это не научно. Я думаю, она просто хочет, чтобы я встречалась с кем-то похожим на нее. Может, это и сработало бы, знаешь. Она не просто так моя лучшая подруга.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Значит, завтра ты идешь туда флиртовать, а также поддерживать подругу. Уверена, что хочешь, чтобы я пришел?

— Конечно, уверена. У меня нет никакого желания флиртовать.

— За исключением того, что твоя подруга будет тебя подталкивать.

— Я сама себе хозяйка, — говорю я, и это относится не только к данному разговору.

Почему эта глупая маленькая история стала камнем преткновения? Он исчезает по ночам несколько раз в неделю, уходит неизвестно куда и делает неизвестно что.

С неизвестно кем.

На прошлой неделе я спустилась вниз в одну из таких ночей, но его нигде не было на первом этаже. Исчез.

Мы не обещали друг другу целибат, и он, кажется, вовсю пользуется этой свободой.

Виктор встает из-за кухонного стола и ставит тарелку в раковину. Для него это удивительно по-домашнему, но с закатанными рукавами и взлохмаченными волосами он выглядит здесь, на кухне, как дома. Так же элегантно, как один из его дорогих кухонных приборов.

Мне вспоминаются слова Бонни. Фамилия Сэнт-Клер старая. Богатая. Историческая. И он последний, кто ее носит. Мне вдруг кажется это трагичным, что он никогда не стремится к настоящим отношениям.

— Ты сама себе хозяйка, — говорит он, словно это все решает. — Завтра вечером. Встретимся в галерее.

— Договорились.

— Так как там будут фотографы, я был бы признателен, если бы ты не флиртовала перед ними.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он уже исчезает в коридоре, скрываясь из виду.

Когда я спускаюсь на следующее утро, на кухонной стойке меня ждет конверт с моим именем. Бонни нигде не видно, а Виктор ушел из квартиры больше часа назад. Я слышала, как закрылась дверь его спальни и характерный звук его туфель по паркету.

Судя по почерку на конверте, он оставил это для меня.

Я открываю его. На дне лежат два знакомых кольца.

Послание не может быть яснее. На сегодняшний вечер.

Я держу их на ладони — тяжелое золотое кольцо и причудливое помолвочное кольцо. Оно великолепно: солитер с бриллиантом сияет под кухонным светом, кольцо из изумрудов сверкает. Не думала, что он выберет такое.

Я надеваю их и сжимаю руку в кулак. Он хочет, чтобы сегодня мы пошли как женатая пара. Он — как инвестор, я — как поддерживающая подруга.

Связано ли это как-то с тем неосторожным замечанием, которое я сделала прошлой ночью о друге Надин Джейке? О том, с кем она так уверена, что у меня все сложится?

Я улыбаюсь, глядя на кольца. Может, они и красивы, но это иллюзия, и именно это Виктор стремится защитить. Не больше и не меньше.

И если он думает, что только ему позволено развлекаться, сегодня вечером я тоже выскажу ему свое мнение. Потому что контракт работает в обе стороны. Я могу встречаться с кем хочу, если делаю это незаметно.

Возможно, пора ему об этом напомнить.

Несколько часов спустя он опаздывает, а Надин занята, но я не могу быть счастливее. Я окружена искусством моей лучшей подруги. Оно профессионально развешано на стенах и зажигает стерильную галерею цветом, абстрактные работы перетекают от одного полотна к другому.

Серия с семью добродетелями моя любимая. Она работала над ней целый год. Иногда она переживала, не старомодно ли изображать добродетели. Но мы обе согласились, что миру их не хватает, она вложила это в картины, используя абстрактные концепции и цвета, соответствующие каждой из них.

Я потягиваю шампанское и беззастенчиво пялюсь на Надин. Сегодня она выглядит сногсшибательно, будто в любой момент может выйти на сцену и устроить импровизированное выступление. Вчера мы были у нее, перебирая образы, и выбранный ею облегающий бордовый комбинезон делает ее высокой и грациозной. Эксцентричная художница и ухоженная молодая женщина в одном флаконе.

Готовая продать вам картину за несколько тысяч долларов, прежде чем вернуться в свою бруклинскую студию, чтобы творить дальше.

На ней золотые серьги-кольца, которые я подарила ей на двадцатипятилетие, они ловят свет, когда она разговаривает с посетителем, ее руки двигаются в такой уникальной, только ей свойственной манере.

Если так чувствуют себя родители, когда их дети заканчивают школу, то я понимаю, почему многие из них плачут. Мне так гордо смотреть, как она владеет этим пространством и этой ролью. Надин-в-шестнадцать была бы вне себя от радости, видя, как сбывается ее самая большая мечта. Я горжусь за Надин-в-шестнадцать так же сильно, как и за Надин-в-двадцать-восемь, стоящую там, в другом конце зала.

— Великолепно, правда? — раздается голос справа от меня.

Я отвечаю, не сводя с нее глаз.

— Да, она действительно великолепна.

Смех мужчины глубокий и удивленный.

— Что ж, я, вообще-то, говорил о картине за ней. «Правосудие». В ней есть и гнев, видите?

Я усмехаюсь и поворачиваюсь к мужчине рядом со мной. Он на голову выше меня, в льняной рубашке цвета морской волны и с бородой, которая выглядит артистично небрежной.

— Да, есть. Возможно, правосудие часто сопровождается гневом. Гневом на то, что несправедливо.

— Возможно, — говорит он. — Удивительно то, что ей удалось передать это в абстракции. Кажется, я никогда не встречал художницу, подобную ей.

— Надин всегда была талантлива в этом. Заставлять людей чувствовать через свое искусство.

Он улыбается, его темно-карие глаза теплеют.

— Значит, вы та самая лучшая подруга. Я подозревал, что это вы, но вы выглядели так, будто созерцаете картину, и я не был уверен, не потенциальный ли вы покупатель.

— Лучшая подруга, — говорю я и протягиваю руку. — И потенциальный покупатель.

Он пожимает ее.

— Поддержка. Мне это нравится. Я Джейк.

— Сесилия, — говорю я, улыбаясь шире. Так вот он, владелец беспорядочного гардероба. — Я слышала, вы сыграли важную роль в организации этой выставки?

Он криво улыбается.

— Я был там, когда Надин презентовала свои работы, да. Но я не делал тяжелой работы, поверьте. Мои коллеги были почти так же очарованы ее портфолио, как и я.

Моя улыбка становится шире, когда я вижу, что его взгляд возвращается к Надин. В нем настоящее восхищение. Интересно, не больше ли оно, чем просто восхищение ее искусством. Кому на самом деле стоит организовать его гардероб?

— Она постоянно развивается, — гордость звучит в моем голосе. — Сколько я ее знаю, она всегда экспериментирует с разными техниками и выразительными средствами.

— Вы давно дружите, верно?

— Да. Думаю, это… четырнадцать лет. Да. Ровно четырнадцать будет в следующем месяце. Когда-то мы были соседями.

Его улыбка становится шире.

— Нет ничего лучше старых друзей.

— Именно, и новых старых друзей не заведешь, — говорю я.

— Печальная правда, — его взгляд цепляется за что-то позади меня. — О, кто-то идет к нам. Интересно, руководство прислало кого-то нового?

Я знаю, кто это, еще до того, как оборачиваюсь, по одному этому замечанию. И да. Вот он, идет через галерею, темный костюм сидит на его высокой, сильной фигуре как влитой.

— Он со мной, — говорю я.

Виктор обнимает меня за талию и прижимается поцелуем к моему виску. Это простое, мимолетное прикосновение ошеломляет меня. Он протягивает руку Джейку и говорит отрывисто:

— Виктор Сэнт-Клер. Муж Сесилии.

— Приятно познакомиться, — говорит Джейк, пожимая ему руку. Его взгляд скользит между нами, затем он делает шаг назад. — Было приятно поболтать с вами, Сесилия.

— Взаимно, — говорю я. — Я рада, что вы были там в тот день, когда Надин презентовала свои работы.

Его улыбка становится глубже.

— Я тоже. Увидимся позже.

Как только он оказывается вне пределов слышимости, я набрасываюсь на Виктора.

— Что это было?

— Что именно? — спрашивает он с выражением скучающего профессионализма на лице.

— Ты представился моим мужем.

— Разве я не он? — он направляется к одной из огромных абстракций на стене, той, что мне знакома. Это «Милосердие».

— Да, но не в этом смысле слова.

— Не понимаю, о чем ты.

Если бы мой взгляд мог убивать, он бы убил. Прямо здесь, в художественной галерее. Но, судя по всему, это не вредит и волоску на его голове. Он просто смотрит на голубые завитки «Милосердия», заложив руки за спину.

— Это из-за прошлой ночи? Из-за того, что я рассказала тебе о мужчине, с которым Надин хочет меня познакомить?

— Думаю, я сделаю предложение на эту, — говорит он. — Она хорошо впишется в цветовую гамму спортзала.

— В твоем домашнем спортзале нет цвета.

— Вот именно, — он поворачивается и идет дальше, мне приходится его догонять. Все еще злая, потому что он может притворяться, но мы оба знаем, почему он так рьяно себя повел.

Он поцеловал меня.

В висок, лишь на мгновение, но все же.

И это не было оговорено заранее.

— Виктор, — говорю я. — Если ты думаешь, что я буду счастлива быть…

— Мистер Сэнт-Клер, — прерывает нас мужчина. — А это, конечно же, новая миссис Сэнт-Клер?

— Да, — говорит Виктор, вот его рука снова скользит мне на талию, не заботясь о самосохранении. — Рад видеть вас здесь, Хэдли.

— Взаимно, — мужчина неуверенно улыбается мне. Он средних лет, с камерой в руках. — Не возражаете, если я сделаю снимок вас двоих на фоне, эм, этой картины?

— Нисколько, — говорит Виктор, поворачиваясь ко мне. — Хэдли работает в «Post».

Я надеваю самую широкую улыбку, потому что, Виктор или нет, мы делаем это ради Надин. Камера вспыхивает, я отхожу от него, как только Хэдли опускает ее.

— Что вы думаете об искусстве? — спрашиваю я Хэдли. — Вам не нравятся эти краски?

Это запускает час настолько интенсивного нетворкинга, что у меня нет возможности высказать Виктору все о его собственническом поведении. В голове у меня только одно: звук его спальни, закрывающейся по ночам, когда он исчезает из квартиры.

Но у него хватает наглости целовать меня в висок или реагировать так, как прошлой ночью, когда я упомянула о флирте.

Я крепко обнимаю Надин, когда вижу ее. Она искренне благодарит Виктора, но затем снова исчезает, уносимая потоком посетителей. Сегодня ее звездный час, каждому нужна частичка ее.

Мы остаемся одни перед картиной «Умеренность», когда я получаю свой шанс.

— То, что ты сделал там, было нечестно. И твоя реакция прошлой ночью.

Виктор поворачивает ко мне свои плоские голубые глаза.

— Поясни.

— Мы никогда не договаривались о безбрачии или моногамии.

— Я в курсе.

— Да, я уверена, что в курсе, — говорю я. — Но это работает в обе стороны, дорогой муж.

— Я в курсе, — повторяет он, глаза сужаются. — Но это не значит, что ты можешь флиртовать в комнате, полной людей, принадлежащих к арт-элите Нью-Йорка, многие из которых с камерами и пришли писать репортажи. Подумай, как это будет выглядеть.

— Я просто разговаривала.

— С человеком, чей гардероб ты уже планируешь организовать, — говорит Виктор, его голос понижается от гнева. — Или это был не он? Ты все еще ждешь, когда тебя познакомят с твоим прекрасным принцем?

— Меня ни с кем не знакомят. Это была глупая идея, мне не стоило тебе о ней рассказывать, это ясно. Но дело не в этом.

— Тогда в чем дело, Сесилия? Объясни мне.

Я подхожу ближе, косясь на пару рядом с нами. Не хочу, чтобы нас подслушали.

— Ты проводишь несколько ночей в неделю вне дома. Я говорила тебе, что знаю об этом, и ты не отрицал. Почему тебе можно с кем-то встречаться, а мне нет? Не то чтобы простой разговор с кем-то здесь попал на первые полосы газет. Твоя хрупкая мужская гордость, уверена, останется цела.

Голос Виктора резок.

— Что именно, по-твоему, я делаю по ночам?

— Хочешь, чтобы я разжевала?

— Да, думаю, да.

— Если тебе можно заниматься сексом, то и мне можно, — говорю я. Слово «секс» эхом разносится по огромному пространству. Я оглядываюсь, но никто на нас не смотрит.

— Секс, — говорит Виктор. Голос его звучит, как полночь. — Майерс, у меня не было секса с тех пор, как я женился на тебе. Что, если ты помнишь, было несколько месяцев назад.

Он говорит так, будто это мучительное открытие.

— Я помню. Я была там.

— Отлично. Так что, что бы ты там ни думала, в чем меня обвиняешь, уверяю тебя, это не то.

— Тогда куда ты ходишь по ночам?

Его челюсть напрягается, а затем он отворачивается от меня, глядя на толпу.

— Как только мы уйдем, я тебе покажу.